Топография Ирландии








ПРИЛОЖЕНИЕ








Гиральд Камбрийский



ТОПОГРАФИЯ ИРЛАНДИИ


























Введение к чтению.

Когда я размышляю, сколь коротка и быстротечна жизнь, которую мы ведем, мне кажется, что прекрасным было намерение тех, кому, хотя еще не был открыт жизненный путь, хотелось ценой труда и заботы оставить миру нечто выдающееся и памятное, сделать память о себе долгой и жить хотя бы в памяти после этой мимолетной жизни. Поэтому и читаем в славных книгах поэтов:

Та же, что норовит очернить тебя, зависть – исчезнет
и после смерти моей обернется заслуженной славой.2
И иначе:
Всюду меня на земле, где б власть не раскинулась Рима,
Будут народы читать, и на вечные веки, во славе –
Ежели только певцов предчувствиям верить – пребуду.3

Таков был для величайших авторов первый и главный повод, чтобы писать. Иной же повод, второй по значению не менее, чем по порядку, – вознаграждение и поощрение от благородных правителей. Ведь почести обыкновенно питают искусства:
Если б Вергилий был без слуги, не имел бы жилища
сносного, то из волос Эринний все гидры упали б.4
Также:
Есть ли таланту простор, когда не только стихами
Сердце полно и стремленьем к владыкам Кирры и Нисы, –
Сердце, которому трудно нести двойную заботу?5
Кажется, однако, что философия, подруга умеренности и благоразумия, которая и избытку не радуется, и скудости не допускает, устами Соломона возгласила: нищеты и богатства не давай мне, Боже, лишь необходимое6. Ведь, хотя быть посредственными поэтам было бы непозволительно, так как
Ввек не простят ни люди, ни боги, ни книжные лавки,
однако требуется от них если не знание, то хотя бы чувство меры.
Когда же исчез этот второй повод писать, стали исчезать и поэмы. Но не совсем угасла поэзия, или истощилась философия; и не потеряла силу славная память славных подвигов. Ибо не литературы недостает, а образованных правителей; не искусств не хватает, а почитания искусств. И не иссякли бы теперь лучшие писатели, если бы не исчезли изысканные властители. Вспомни же Пирра – вспомнишь и Гомера. Вспомни Помпея – вспомнишь и Туллия. Вспомни Гая и Августа – вспомнишь также Вергилия и Флакка.
Впрочем, пусть от недостатка правителей бездействует у нас вторая причина, нас, однако, писать побуждает первая и сильнейшая. Ибо это может и добавить искру бодрости, и воспламенить врожденный огонь; ведь мы опираясь на столь многочисленных и столь великих авторов, и как будто восседая на их плечах, можем быть возвеличены этим их умноженным величием, если нам хватит смелости. Бесспорно, ничто так не препятствует благородным дерзаниям, как неуверенность; всякое стремление достичь угасает от безнадёжности сравняться. От этого достохвальный талант и образованность часто бывают погребены под бездействием, и тогда как он страшится упражнения в испытании себя, скрытым остается весь блеск достоинств. Оттого и случается, что многие учёнейшие люди стареют в безвестности, и пока силы дарования не испытываются в огне свободной души, они гибнут как скот, и их имя никогда больше не вспомнится.
Отсюда, и потому что
Безвестный подвиг, словно бездействие,
В могилу сходит;
Тех, кто низок душой, обличает трусость;
Тот уж полдела свершил, кто начал;
С теми Фортуна, кто храбр;
задумал я писать, и решил, что пусть лучше злобой завистников буду сочтен нелепым, чем суждением добрых людей отмечен как боязливый. Не может меня удержать и пример Цицерона: потому, сказал он, я не пишу стихов, что как хочу – не могу, а как могу – не хочу. Мое мнение здесь таково, и в этом отношении оно весьма твердое:
Ведь не всегда и струна звенит, как мы бы хотели;
Да не всегда и стрела попадает туда, куда метит;
и если как хочу не могу, хочу и как могу.
Так самонадеянным или дальновидным меня сочтут? Того, кто принял бремя труда в течение стольких бессонных ночей, чтобы уготовить себе ненависть при жизни, после кончины же – славу?
И вот мне, давно то задумавшему и долго и трепетно носившему в душе, попадается, наконец, некий угол, как бы и забытый всеми, а именно – ирландский предел мира. И не то, чтобы он совсем не упоминался, однако, ничьё перо до сих пор вполне его не описало.
Но из Ирландии может ли быть что доброе? Разве эти горы источают сладость, а долины текут молоком и мёдом? Так выжмем мёд из камня и масло из скалы: сделаем то, что имеют обыкновение делать ораторы. Ведь им в изумительном роде занятий особенно надлежит оттачивать оружие красноречия, чтобы более искусное перо возвысило незначительность предмета и
И красноречием дало силу слабому предмету.
Надлежит им к этому стремиться охотнее, чтобы сколь в этом они не в состоянии быть плодовитыми, они смогли быть хотя бы красноречивыми; чтобы, сколь мало в этом может рассудок, слово казалось могущим больше. Ведь таково преимущество, такова сила красноречия, что ничего нет столь ничтожного, что бы оно не возвысило, ничего нет столь полного, к чему бы оно не добавило, нет ничего столь темного, что бы оно не осветило, нет ничего столь ясного, что бы оно не прояснило. Ибо, как говорит великий магистрат в «Парадоксах», нет ничего столь невероятного, что нельзя было бы изложить как возможное; нет ничего столь дикого и столь грубого, что нельзя было бы украсить и как бы облагородить речью.
Однако что же предложит образованным ушам и людям высочайшего красноречия и жидкокостный слог фраз, и голодная худоба слов? Ибо бесполезно и совершенно излишне как среди красноречивых показывать невзрачное, так и среди ученых заурядное. Какой же звук среди поющих лебедей издаст крикливый гусь? Объявит ли он явно новое, или уже знакомое? Общеизвестное и приевшееся вызывает отвращение; новое не имеет авторитета. Поскольку, как говорит Плиний, трудное это дело – старому придать новизну, новому убедительность, потертому блеск, отвратительному прелесть, темному свет, сомнительному достоверность, и всему – жизненность.
Однако я попытался бы кое-как возбудить внимание читателя чем-то новым, которое либо никем до сих пор не было предано известности, либо рассматривалось весьма немногими; и словно в некоем чистом зеркале воспроизвести в этой работенке ясную топографию Ирландии, и сделать ее известной всем.
Ведь в самом деле, для любознательных натур не последняя заслуга обозреть, по крайней мере издалека, свойства и расположение удаленнейших земель, и изложить укрытые с древности особенности; растолковать природу и недостаток всех почти вещей, которые природа производит или высшему миру для украшения, или низшему для употребления; а также описать и столь изумляющие отступления самой природы; провести линию происхождения различных народов от ее начала; исследовать нравы многих людей; и, поскольку земля, где мы находимся, медлительна и несовершенна, лучшей частью нас хоть в уме обежать весь мир и дела мира, и все показать.
Работа эта имеет трехчастное деление. Первая часть содержит о месте Ирландии и о ее расположении относительно большой Британии; о равнинности и гористости земли и о различных ее свойствах; о рыбах и птицах, более отдаленных по месту, чем отличающихся; о зверях и пресмыкающихся и о природе и недостатке каждых, и об отсутствии здесь всех ядовитых животных; также о сравнении востока и запада и о весьма справедливом предпочтении запада; как на это четко указывают предпосланные заглавия. Вторая же часть описывает необыкновенные деяния играющей природы; и не только открытые в этой стране, но и любые прочие, однако, когда они повсюду имеют сходство. А также оглашает славные добродетелями и отмеченные великими и неслыханными миром чудесами деяния святых. Третья часть о первых обитателях этой земли, о каждом по порядку приходе и исчезновении различных народов, о природе и нравах ирландского племени, которое населяет остров по сей день, и о его завоеваниях иноземцами. Наконец, она представляет всю достойную упоминания историю этого народа, вплоть до нашего времени.
Для первых двух я не нашел совершенно никакого свидетельства в ирландских писаниях, совсем никакой опоры посторонней помощи, кроме самого усердия исследования. Лишь в третьей собрал некоторые познания из их хроник об обитателях острова и о происхождении племен. И все же то, что было ими нагромождено весьма путано и бестолково, и большей частью довольно лишнее и незначительное, а также диким и грубым пером, не без великого труда, словно выбирая и извлекая жемчужины из морского песка, все наиболее ценное я насколько мог сжато и ясно изложил в этом сочинении.
Но поскольку, из-за печального состояния человеческого несовершенства
этот труд боится острого жала судьи,
похвалу, однако, могла бы заслужить если не работа, то хоть стремление работающего. Ибо любовь к наукам весьма похвальна; и также весьма похвальным кажется, среди тягостных и почти невыносимых забот двора, некоторое уважение к почтенному. Так достойно хвалы, что, когда тело предано неволе, разум свободен. И поскольку мудрому свойственно время от времени бодростью духа оправляться от внешних терзаний, и все тягостное делить с попеременной утехой, ибо то, что радует, не может казаться тяжким, – достоин хвалы славный досуг посреди многих дел.


НАЧИНАЮТСЯ ГЛАВЫ КНИГИ ГИРАЛЬДА КАМБРИЙСКОГО ОБ ОПИСАНИИ ИРЛАНДИИ.

На три частички разделена эта книжица.

[I.] – Первая часть содержит о положении Ирландии.
О расстоянии между Ирландией и Британией.
Какую землю и на каком удалении имеет с юга.
Какую с севера, какую с востока, и что с запада.
[II.] – Об Испанском море, охватывающем Британию и Ирландию двумя рукавами.
Как Ирландия относится к Британии по величине.
О длине и ширине Ирландии.
[III.] – О различных высказываниях Солина, Орозия, и Исидора, и Беды, некоторых верных, некоторых ошибочных.
[IV.] – О равнинности и гористости земли.
Что горная земля скорее песчаная, чем каменистая.
[V.] – О плодородности почвы, и о маленьких зернах, едва очищающихся с помощью веялки.
[VI.] – О ветренности и дождливости, и об их причинах. О господствующем здесь кавре, склоняющем деревья.
[VII.] – О девяти главных реках, и о других, возникших позже.
[VIII.] – Об озерах и их островах.
[IX.] – О морских, речных и озерных рыбах, и о том, каких из них недостает.
[X.] – О новых рыбах, не обнаруженных в других местах.
[XI.] – О птицах, и о том, каких из них недостает; [и как о природе, так и об аллегориях].
[XII.] – О ястребе. соколе и ястребе-перепелятнике и об их природе.
[XIII.] – Об орле и его природе.
[XIV.] – О журавле и его природе.
[XV.] – О казарках, рождающихся из ели, и об их природе.
[XVI.] – О двувидных птицах и об их природе.
[XVII.] – О птицах, как бы поддельных и не подлинных.
[XVIII.] – О зимородках и их природе.
[XIX.] – О лебедях и аистах и их природе.
[XX.] – О птицах, не появляющихся в зимнее время.
[XXI.] – О цикадах, которые обезглавленные поют слаще, и долгое время мертвые, сами по себе оживают.
[XXII.] – О воронах, пестрых здесь, и их природе.
[XXIII.] – О сорокопутах, белых здесь, и об их природе.
[XXIV.] – О зверях и их природе, и о том. каких недостает.
Об оленях, кабанах и зайцах, маленьких здесь.
Что все животные, кроме человека, здесь меньше, чем повсюду.
[XXV.] – О барсуке и его природе.
[XXVI.] – О бобре и его природе.
[XXVII.] – О ласках и их природе.
[XXVIII.] – О пресмыкающихся и о том, каких из них недостает; и о всех ядовитых, отсутствующих здесь.
[XXIX.] – О ядовитых пресмыкающихся, которые, принесенные сюда, тотчас умирают, и о яде, теряющем вредность.
[XXX.] – О пыли этой земли, убивающей ядовитых пресмыкающихся.
[XXXI.] – О ремнях этой земли, помогающих против яда.
[XXXII.] – О лягушке, найденной недавно в Ирландии.
[XXXIII.] – О различных похвалах острову и свойствам земли.
Что всякий ветер здесь приносит прохладу.
Что этот остров мало нуждается во врачах.
Что ирландцы страдают только от малярии.
[XXXIV.] – О сравнении востока и запада.
[XXXV.] – Что на востоке все стихии смертоносны.
[XXXVI.] – О злобе ядов там и суровости климата.
[XXXVII.] – О несравненной мягкости нашего климата.
[XXXVIII.] – О достойном хвалы отсутствии здесь некоторых вещей.
[XXXIX.] – Что источник ядов на востоке.
[XL.] – Что западные достоинства предпочтительнее восточных.

Второй раздел содержит о диковинах и чудесах Ирландии.

[I.] – О весьма бурном Ирландском море, и его различных приливах и отливах.
[II.] – О противоположных морских приливах в Ирландии и Британии.
[III.] – Что луна управляет как жидкостями, так и влагой.
[IV.] – О двух островах, из которых на одном никто не умирает, на другой не заходит животное женского пола.
[V.] – Об острове, одна часть которого часто посещается добрыми, а другая злыми духами.
[VI.] – Об острове, где тела людей, помещенные под открытым небом, не разлагаются.
[VII.] – О диковинной природе источников.
[VIII.] – О двух удивительных источниках, то есть в Британской Арморике и на Сицилии.
[IX.] – О большом озере, имеющем диковинное происхождение.
[X.] – О рыбе с тремя золотыми зубами.
[XI.] – О северных островах, из которых почти на всех господствуют норвежцы.
[XII.] – Об острове, сначала подвижном, затем сделанном неподвижным посредством огня.
[XIII.] – Об Исландии, которая имеет немногословный и правдивый народ, не использующий клятв.
[XIV.] – О морской воронке, поглощающей корабли.
[XV.] – Об острове Мании, который считается принадлежащим Британии из-за ядовитых пресмыкающихся, которых он допускает.
[XVI.] – Что острова образовались спустя много времени после потопа, и не сразу, но постепенно и как бы посредством вымывания.
[XVII.] – О Туле, западном острове, который весьма известен людям востока, хотя западным совершенно неведом.
[XVIII.] – О хороводе гигантов, перенесенном из Ирландии в Британию.
[XIX.] – О диковинах нашего времени; и сначала о волке, разговаривавшем со священником.
[XX.] – О бородатой женщине с гребнем на спине.
[XXI.] – О человеке-полубыке и быке-получеловеке.
[XXII.] – Об оленевидной корове.
[XXIII.] – О козле, соединившемся с женщиной.
[XXIV.] – О льве, полюбившем женщину.
[XXV.] – О петухах, кричащих в Ирландии иначе, чем повсюду.
[XXVI.] – О волках, имеющих детенышей в декабре.
[XXVII.] – О воронах и совах, имеющих птенцов к Рождеству.
[XXVIII.] – О чудесах; и сначало о яблоках, о воронах и дрозде святого Кейвина.
[XXIX.] – О чирках святого Колеманна, как бы ручных и избегающих вреда.
[XXX.] – О камне, ежедневно чудесным образом наполняющемся вином.
[XXXI.] – О блохах, изгнанных святым Наннаном.
[XXXII.] – О крысах, изгнанных из Фернегинана.
[XXXIII.] – О беглом колоколе.
[XXXIV.] – О различных чудесах Килдарии; и сначала об огне, как бы неугасимом, и неприбавляющемся пепле.
[XXXV.] – Об огне, сохраняемом Бригидой в ее ночь.
[XXXVI.] – Об ограде вокруг огня, за которую не входит мужчина.
[XXXVII.] – О соколе Килдарии, как бы ручном и домашнем.
[XXXVIII.] – О книге, написанной чудесным образом.
[XXXIX.] – О создании книги.
[XL.] – Об удивительных убежищах святых.
[XLI.] – О прыжке лосося.
[XLII.] – О способе прыжка.
[XLIII.] – О житии [святого] Брендана.
[XLIV.] – О говорящем кресте Дублинии, дающем подтверждение истине.
[XLV.] – Об этом кресте, ставшем неподвижным.
[XLVI.] – О золотом, поднесенном кресту и дважды отскочившем, а в третий раз, после исповеди, оставшемся.
[XLVII.] – О безумце в Фернасе, словами о прошлом предсказывавшем будущее.
[XLVIII.] – О лучнике, который перешел ограду Бригиды – и потерял рассудок; и о другом, лишившемся голени.
[XLIX.] – О зерне пшеницы, не проросшем по проклятию епископа Коркагии, а на следующий год чудесно обращенном в рожь.
[L.] – О Филиппе Вигорниенском, пораженном болезнью у Архмахии; и о Гугоне Тирелльском, божественно покаранном.
[LI.] – О мельнице, которая не мелет в воскресные дни, ни что-либо от воровства или грабежа.
[LII.] – О мельнице святого Фехина, куда не входят женщины.
[LIII.] – О двух лошадях, которые, съев овес, похищенный с этой мельницы, тотчас погибли.
[LIV.] – О лучниках, божественно наказанных у Финегласа.
[LV.] – Что святые этой земли кажутся имеющими мстительный характер.

Третий раздел содержит об обитателях этой земли.

[I.] – О первом прибытии, то есть Кесары, внучки Ноя, до потопа.
[II.] – О втором прибытии, то есть Бартолана, через триста лет после потопа.
[III.] – О третьем прибытии, то есть Немеда, из земель Скифии, с четырьмя своими сыновьями.
[IV.] – О четвертом прибытии, то есть пяти братьев, сыновей Делы. Они первыми разделили Ирландию на пять равных частей.
[V.] – О первом монархе Ирландии, то есть Слании.
[VI.] – О пятом прибытии, то есть четырех сыновей короля Милезия, из земель Испании. И как Эримон и Эбер поделили между собой страну.
[VII.] – О раздоре братьев; и как, когда Эбер был убит, Эримон был первым монархом из ирландского народа.
Что от Эбера, или скорее Ибера, реки в Испании, они названы ибернийцы.
Отчего зовутся гойделы и отчего – скоты.
[VIII.] – О Гургунтии, короле бритов. Он отправил в Ирландию басклензиев и разрешил им поселиться в ней.
О двойном старинном праве, по которому Ирландия относится к королям Британии.
[IX.] – О тройном новом праве.
[X.] – О природе, нравах и облике этого народа.
Что ирландцы весьма прекрасны милостью природы, нравами же и обликом весьма отвратительны.
[XI.] – О несравненном мастерстве этого народа в игре на музыкальных инструментах.
[XII.] – О достоинствах и воздействии музыки.
[XIII.] – О первых изобретателях музыкального созвучия.
[XIV.] – О выдающемся усовершенствователе и украшателе музыкальных инструментов.
[XV.] – О названии музыки.
[XVI.] – Сколько королей правило от Эримона до прибытия Патрикия. И что остров был обращен им в веру.
[XVII.] – Что в Ирландии не было архиепископов до прибытия Иоанна Папирона, который насадил в Ирландии четыре паллия.
[XVIII.] – Что три тела, то есть Патрикия, Колумбы и Бригиды были в наши дни в Ултонии в городе Дуне открыты и перенесены.
[XIX.] – Об ирландцах, весьма невежественных в начатках веры.
[XX.] – Об их подлостях и предательствах.
[XXI.] – О топоре, который они всегда носят в руке вместо посоха.
[XXII.] – О доказательстве подлости и новом виде помолвки.
[XXIII.] – О братьях и родственниках, которых они преследуют ненавистью, имея любовь и доверие лишь к воспитанникам и молочным братьям.
[XXIV.] – О пришельцах, также запятнанных этим пороком.
[XXV.] – О новом и необычном способе утверждения власти и господства.
[XXVI.] – О многих на острове совсем не крещеных, до которых еще не дошло учение веры.
[XXVII.] – О клире Ирландии, во многом достойном похвалы.
Что где господствует вино, не правит Венера.
[XXVIII.] – О прелатах, достойных порицания из-за пастырского нерадения.
Что все святые Ирландии исповедники, и не ни одного мученика.
[XXIX.] – Что почти все епископы Ирландии избираются в клир из монастырей.
Что монахи, избранные в клир, должны делать то, что подобает клирикам.
[XXX.] – Чем клирики отличаются от монахов и превосходят их.
Что прелаты, избранные в клир из монастырей, должны брать что-то от монахов, что-то от клириков.
[XXXI.] – Что некоторые кажутся находящимися внутри, кто выброшен вовне, и наоборот.
[XXXII.] – О двусмысленном ответе архиепископа Кассилии.
[XXXIII.] – О колоколах, посохах и прочих такого рода реликвиях святых, которые в большом почете как у народа Ирландии и Скотии, так и Валлии.
[XXXIV.] – О посохе исключительных достоинств, который называют посохом Иисуса.
И о священнике, пораженном двойным страданием.
[XXXV.] – Об ущербных телом, многочисленных в этом народе.
[XXXVI.] – Сколько королей правило от времени Патрикия до прихода Тургесия.
[XXXVII.] – Что во время короля Федлимидия норвежцы под предводительством Тургесия завоевали Ирландию.
[XXXVIII.] – Что англичане говорят, что Ирландию подчинил Гурмунд, а ирландцы – Тургесий.
[XXXIX.] – Откуда Гурмунд пришел в Ирландию или Британию.
[XL.] – Как, когда Гурмунд был убит в Галлии, Тургесий погиб в Ирландии, обманутый уловкой девушек.
[XLI.] – О норвежцах, которые правили около тридцати лет, изгнанных из Ирландии.
[XLII.] – О лукавом вопросе короля Медии.
[XLIII.] – О приходе остманнов.
[XLIV.] – Сколько королей правило в Ирландии от кончины Тургесия до последнего монарха Ирландии Ротерика.
[XLV.] – Сколько было королей от первого Эримона до этого последнего Ротерика.
[XLVI.] – О том, что от первого своего прибытия до Тургесия, и от кончины Тургесия до короля англичан Генриха Второго ирландский народ оставался нетронутым.
[XLVII.] – О победах короля англичан Генриха Второго.
[XLVIII.] – Краткий перечень различных его заслуг и триумфов.
[XLIX.] – О заслугах Генриха Третьего.
[L.] – О заслугах графа Пиктавии.
[LI.] – О различии между двоими.
[LII.] – О герцоге Бретани и господине Ирландии.
[LIII.] – О раздоре братьев между собой и с отцом.
[LIV.] – О герцоринях Саксонской, Испанской и Сицилийской.


(ВТОРОЙ ПРОЛОГ.(

Гиральд блистательному королю англичан Генриху Второму.

Вашему Превосходительству, непобедимый король англичан, герцог Нормандии и Аквитании и граф Андегавии, было угодно направить меня из вашего окружения в Ирландию с вашим возлюбленным сыном Иоанном. Где, не как проходящий мимо, но выполняя обязанность наблюдателя, поскольку я сразу заметил многое, довольно чуждое и совершенно неизвестное другим странам и весьма диковинное своей необычностью; усердный изыскатель, я принялся выяснять, каково расположение земли, каковы свойства, каково происхождение народа, каковы нравы; сколько раз, кем и как она была подчинена и завоевана; что необычное, что неведомое, против своего обыкновенного хода, природа поместила в крайних западных пределах земель. За этими пределами нет ни земли, ни какого-либо обиталища людей или зверей, но лишь океан непостижимыми и тайными путями простирается и разливается бесконечно по всему горизонту. Ибо как восточные страны выделяются и отличаются некоторыми собственными и присущими им диковинами, так и западные украшены чудесами заключенной в них природы. Ведь сколько раз, как бы устав от серьезных и правильных трудов, природа в отдаленных местах немного отклоняется и отступает, словно играет необычными и тайными отступлениями. Когда же все интересное было собрано и выбрано, я счел небесполезным свести воедино то, что кажется достойным памяти, и открыть это вашему усердию, от которого не укрывается почти никакой рассказ.
Ибо я мог, как прочие, предназначить вашему величеству золотые подношеньица, соколов и ястребов, которыми изобилует остров. Но поскольку я счел, что для великодушного правителя малого стоит то, что может легко прейти и исчезнуть, я более позаботился то послать вашему высочеству, что не может быть утрачено, подготовить через вас будущность тем, что не может разрушить никакое время.
Я посчитал также весьма достойным изложить в общих чертах и очертить пером ваши и вашего славного отпрыска доблестные деяния и заслуги побед, чтобы столь великая слава наших дней не прошла мимоходом, но с помощью записи обрела бы прочную опору вечности. Не сомневаюсь я также, что то должно быть достойным нашего усердия, что памятью о столь славно совершенных деяниях в будущем в душах у многих примером для подражания возрастет сила доблести; и чтение о них, как изображения и описания старших у древних, похвальной ревностью соперничества будет способствовать как неутомимым, так и бездеятельным, последним добавляя искру бодрости, в первых разжигая врожденный огонь.



НАЧИНАЕТСЯ ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ ИРЛАНДСКОЙ ИСТОРИИ.

[I.] О местоположении Ирландии; о различных ее свойствах.

Ирландия, наибольший из островов после Британии, расположена на один короткий день плавания от Британских Валлий в западном океане. Но между Ултонией и Гальведиями в Скотии море сжато примерно вдвое меньшим пространством. С обеих сторон выступающие части каждой из земель можно довольно ясно разглядеть и заметить в тихую погоду, отсюда более четко, оттуда, из-за расстояния, более смутно.
Самый крайний из западных островов, с юга в трех обычных днях плавания он имеет Испанию; с востока – большую Британию; с запада только – океан. С северной же стороны, в трех днях парусного хода, лежит Исландия – наибольший из северных островов.

[II.] Об Испанском море, охватывающем Британию и Ирландию двумя рукавами.

Испанское же море, которое называется также Ибер, то ли от реки Ибер, то ли оттого, что Испания простирается полукругом, возвращаясь между Ирландией и Испанией в западный океан, разделяется на два рукава. Из них один омывает Испанию и Британию, а затем, повернув к северу, разделяет Британию и Галлию. Но хотя побережье этого рукава и здесь и там имеет поблизости земли, от которых он мог получить название, обыкновенно по имени одной только Галлии он называется Галльским морем. А другой рукав того же Иберского моря в северном направлении минует Ирландию и Британию. В длину он вытягивается так же, как в ширину и восходит к арктическим областям, покуда у Оркад не смешивается с северным океаном. Таким образом, насколько Ирландия удалена от прочего общего мира и представляется как бы иным миром, настолько, из-за некоторых вещей, незнакомых обычному ходу природы, она кажется как бы особым этой природы хранилищем, куда та помещает свои редчайшие и ценнейшие тайны.
Ирландия же так близко прилегает к Британии, что перед отплывающими из любого британского порта на запад она предстает той или иной своей частью. Британия, однако, по размеру превосходит Ирландию вдвое. Ведь, хотя обе они вытянуты с юга на север, первая имеет восемьсот миль в длину и около двухсот в ширину, вторая же в длину от Брендановых гор до острова Колумбы, называемого Торах, простирается на восемь больших ирландских дней, то есть, покрывающих по сорок миль каждый, и на четыре в ширину от Дублина до холмов Патрикия и Коннахтского моря.
Ибо величина Ирландии может быть такова, какова, за вычетом Валлии и Скотии, лучшая часть британского острова, занятая древними королями; которую и бриты некогда по имени первенца Брута Локрина, получившего ее в удел, называли Логрией.

[III.] О различных мнениях Солина, Орозия и Исидора, частью верных, частью ошибочных.

Солин довольно точно пишет, что ширина Ирландии распространяется на сто двадцать миль, но о длине умалчивает. Из этого я и заключаю, что она была ему неизвестна, ведь он утверждает, что остров гигантской величины.
Орозий же, после более точных изысканий, заявляет, что Ирландия, ближайшая к Британии, гораздо более ограничена пространством земель, но благоприятнее умеренностью климата и солнца.
Исидор также, в согласии с Орозием, говорит, что Ирландия, ближайший к Британии остров, более ограничена пространством земель, но плодороднее из-за расположения.
И Беда признает, что Ирландия весьма превосходит Британию и целебностью и ясностью воздуха; о целебности он пишет верно, о ясности же – совсем напротив, как будет видно из последующего.
Ибо, и по ясности, и по спокойствию воздуха, как Галлия Британию, так и Британия намного превосходит Ирландию. Ведь чем дальше к восточным областям, тем более принизывающий и суровый воздух проясняет облик неба, где оно более чистое и ясное, а чем ближе к северо-западным и западным пределам, тем более мягкий и здоровый воздух производит западную умеренность климата, который там более облачный и пасмурный.
В самом деле, протянувшись ровно посередине между холодной Исландией и жаркой Испанией, умеренная от обеих крайностей, из-за мягкости климата и целебности воздуха Ирландия обильно плодоносит.
Имеет же Ирландия при своей величине гораздо более округлую форму, посередине она слегка сужена, а у концов расширяется. А Британия отличается тем, что более вытянута и узка.
Но как Ирландия намного короче и усеченнее Британии на севере, так на юге она не меньше. Однако простирается, по утверждению Беды, далеко за ее пределы.

[IV.] О равнинности и гористости Ирландии.

Ирландия – страна неровная и гористая; мягкая и влажная; лесистая и болотистая; воистину, это земля пустынная, непроходимая, но не безводная. Поэтому увидишь здесь и воды, на горах стоящие, ибо на самых вершинах высоких и крутых холмов обнаружишь озера и болота. Имеет она местами и прекраснейшие равнины, но, по сравнению с лесами, небольшие; поскольку, по установлению природы, более красивые, чем просторные.
Земля же вдоль почти всего своего края и морских берегов весьма понижена, однако, дальше вглубь сильно приподнята различными холмами и крутыми горами; не только окраины, но и центральные части у нее более песчаные, чем каменистые.

[V.] О плодородии почвы.

Вследствие тучности почвы и обильного созревания плодов земля богата и плодоносна. Поля изобилуют плодами, горы – скотом, рощи – зверьем. Однако остров более плодороден пастбищами, чем плодами, зеленью, чем зерном.
Хлеба многое обещают во всходах, еще больше в колосе, но меньше – в зерне. Ибо зерна пшеницы тут сморщенные и мелкие и с трудом очищаются при помощи какой-либо веялки.
И поля весьма обильно одеваются, и сеновалы полнятся, только зернохранилища пустуют.

[VI.] О ветрах и дождях; и об их причинах.

То, что производит и порождает весна, растит и вскармливает лето, в пору урожая избыточная дождевая влажность едва позволяет собрать. Ибо эта страна, по сравнению с прочими, особенно подвержена дуновениям ветра и дождевым наводнениям. Господствует здесь Кавр, дующий с запада на юг, самый частый и бурный из ветров; почти все деревья с западной стороны, растущие на высотах, в противоположном направлении либо согнуты, либо опрокинуты.
Поскольку земля со всех сторон открыта безбрежному морю и ветрам, никакая из ее внутренних частей, близкая или удаленная, не защищена надежной преградой.
К тому же, из-за такой умеренности этого места, собранные и сжатые в облаках воды, не иссушаясь огнем эфирного жара и не сковываясь путами холодного воздуха, который сгущает их в состояние снега или льда, легче всего разрешаются только дождями.
Равным образом, как и любая другая гористая местность, эта обильно порождает и вскармливает дожди. Ведь прохладой от земли и особенно от гор, ослабляющей силу иссушающего жара, сжатая влага легко обращается в изначальный вид.
Влага же, в соответствии с различными местами скопления, обыкновенно получает различные названия. Пока она еще лежит на холмах, именуется туманом; когда поднимается выше и отрывается от земли, зовется облаками; наконец, вновь распыляясь по каплям, жидкая или плотная, называется снегом или дождем.
Вот поэтому Ирландия, Валлия и Скотия изобилуют дождями.
Пастбищами и лугами, медом и молоком, и вином, но не виноградом богат остров.
Беда, однако, среди прочих похвал острову, говорит, что тот не лишен винограда. Солин же и Исидор объявляют, что там нет пчел.
Но, со всем почтением к ним, вернее было бы сказать наоборот: винограда там нет, а пчел он не лишен. Ведь на острове никогда не было и нет виноградников и их разведения. Однако заморские вина, благодаря торговле, так обильно наполняют страну, что едва в чем-либо ощутишь отсутствие возделывания и собственных урожаев.
Ибо вина сюда от своего избытка во множестве отправляет Пиктавия. Ирландия же в возмещение отсылает ей и звериные шкуры, и кожи скота и зверей.
Как и прочие страны, эта имеет медоносных пчел. Однако, как я полагаю, они плодились бы здесь в большем числе, если бы могли избежать ядовитых и горьких тисов, которыми зарос остров. Или, скорее, если бы столь большая, с влажностью, ветреность воздуха Ирландии не рассеивала и повреждала их маленькие тельца.
На это можно возразить, что во времена Беды на острове, вероятно, были какие-то виноградники, а много позже времени Солина святой Доминик Оссорийский, как заявляют некоторые, перенес в Ирландию пчел.
Однако я нахожу едва ли извинительным, когда они объявляют эту землю настолько враждебной пчелам, что если якобы даже песок или гравий отсюда где-либо еще рассыпать между ульями, то рой покидает соты.
Беда также говорит, что остров этот славен охотой на оленей и на диких коз, хотя известно, что диких коз там никогда не было и нет.
Не удивительно, впрочем, если эти авторы порой уклоняются с дороги истины, ведь не видя собственными глазами, они узнают все только через посредников и на удалении.
Ибо любая вещь тогда опирается на твердое основание правды, когда имеет рассказчиком свидетеля.
Но они отнюдь не менее достойны заслуженной хвалы за столь тщательное и в целом точное исследование отдаленнейших предметов. А поскольку ничто человеческое не совершенно, и иметь всякое знание и ни в чем не погрешать – качество скорее божественное, чем человеческое, то если случайно и вкрадываются какие-то ошибки, их делает извинительными как наше несовершенство, так и сама удаленность описываемых мест.
Их мы
готовы простить и ожидаем в ответ того же,
полагая, что ничто человеческое нам не чуждо.

[VII.] О девяти главных реках; и о многих других, позже возникших.

Остров еще с первого времени первого после потопа обитателя этой земли, то есть Бартолана, пересекается и орошается девятью главными, знаменитыми и славными реками. Имена их таковы: Авенлифий в Дублинии, Банна в Ултонии, Моад в Коннакции, Слихей и Самаир в Кеннелкуниллии, Модарн и Финн в Кенелеонии, Саверенн и Лувий в Коркагии.
Течет в Ирландии и множество других рек, но как бы новых и, по сравнению с первыми, недавно появившихся; однако размером они не меньше, и ни в чем, за исключением древности, первым не уступают. Какие-то из них возникли из каналов источников, пронизывающих и орошающих недра земли, другие неожиданно пробились из болот; своим долгим течением они разделяют и разграничивают остров на известные части. Я счел нелишним упомянуть некоторые из них.
Так у подножья горы Бландина берут начало три известные реки, которые называются также тремя сестрами, поскольку получили имена трех сестер: Беруа течет через Лехлинию, Эойр – по Оссирии, Суир протекает через Архфиний и Трибракцию и у Ватерфордии впадает в море. Слана же – в Вейсефордии, Боанд – в Медии, Авенмор – Лисморийский, а Синнен – Лимирикский.
Но из всех рек Ирландии, новых и старых, первенство заслуженно принадлежит Синнену, как из-за его величины и обширности земель, через которые протекает, так и из-за обильнейшей рыбности.
Он рождается из некоего весьма большого и прекрасного озера, что лежит между Коннакцией и Момонией, и растекается двумя потоками в противоположные стороны света. Один направляясь к югу, минуя город Киллелон, огибая Лимирик и, на сто с лишним миль разделяя две Момонии, вливается в Бренданово море; другой же, не меньший, отделяя от Коннакции Медию и дальние части Ултонии и, извиваясь многочисленными изгибами, впадает, наконец, в северный океан.
Таким образом эта центральная река от моря до моря отграничивает четвертую, западную часть острова от трех прочих.
Ибо страна эта издревле делится на пять примерно равных частей: на две Момонии, северную и южную, Лагению, Ултонию и Коннакцию. В пророчестве Мерлина говорится, что все они должны быть сведены воедино. Но об этом скажем полнее в своем месте. Упомянуть же стоит о том, что обе Момонии занимают южную часть острова, Ултония – северную, Лагения – восточную, Коннакция – западную.

[VIII.] Об озерах и их островах.

Кроме того, более прочих земель, которые мы видели, эта будто специально производит многочисленные и прекраснейшие, рыбные и обширные озера. Они заключают в себе острова, слегка возвышающиеся и весьма красивые видом. Властители земель обычно устраивают там места безопасности и убежища и свои резиденции, до которых можно добраться лишь на лодках.

[IX.] О морских, речных и озерных рыбах; и о том, каких из них недостает.

Морские воды вдоль всего побережья весьма изобилуют морской рыбой.
Реки же и озера богаты своей, свойственной им рыбой; в особенности тремя родами: лососем, форелью и илистым угрем. Синнен изобилует жирной сельдью и глазастой миногой, для опасных утех богатых.
Но среди них отсутствуют лучшие из тех, что есть в других землях, и благородные пресноводные рыбы; а именно: щука и окунь, плотва, рыба-усач, язь и пескарь.
Отсутствует и малые рыбы, то есть голец, кефаль, гольян, а также почти все, которые не имеют семенного происхождения из морских вод.
Ибо любая страна испытывает в чем-либо свой недостаток. В Британии не водятся черепахи и скорпионы, в Цизальпинской Галлии – медведи и львы, в Италии – окуни, в Палестинской стране – щуки, в обеих из них, а также в Апулии, Калабрии и на Сицилии нет лососей, а в Испании – ни щук, ни окуней, ни фазанов, на Крите – сов, в Средиземном море – сельди, в Венгерском королевстве – угрей.

[X.] О новых рыбах, не обнаруженных в других местах.

С другой стороны, водоемы этой страны имеют рыб трех пород, которые нигде более не встречаются.
Есть какая-то из форелей, более длинная и округлая, с белым плотным и вкусным мясом; она похожа на рыбу тимал, которая на народном языке называется хариус, разве что отличается более крупной головой.
Есть и иные, как формой и размером, так и цветом и вкусом весьма подобные морской сельди.
Есть и третья, во всем подобная форели, разве что без пятен. Первая рыба называется глассан, вторая – кат, третья – брикий.
Эти три рода рыб есть только летом, и никогда – зимой.
В Медии возле Фаверы неподалеку друг от друга есть три озера, каждое из которых содержит по одному из этих родов рыбы. К которому другие рыбы никогда не попадают, хотя и имеют взаимно проходимые пути, благодаря текущим между озерами потокам.
И даже если рыба одного рода в перенесена в место и озеро другого, она или погибает, или возвращается назад.

[XI.] О птицах, и о том, каких из них здесь нет.

Из птиц, рождающихся в воде и живущих в воздухе, одними, которыми наделены другие страны, населена и эта; других же она издревле лишена.

[XII.] О ястребе, соколе и ястребе-перепелятнике; и об их природе.

Ястребов же, соколов и ястребов-перепелятников, которым для утехи знати природа дала смелый нрав, загнутый и острый клюв и когтистые лапы, эта страна производит обильнее прочих.
Об этих птицах то достойно удивления, что они заботятся о создании гнезд, сейчас не более многочисленные, чем много веков назад; и хотя каждый год у них растет потомство, однако, никогда не увеличивается множество гнездящихся. Но только когда один из пары погибает, его замещает новый. По многим причинам гнезда убывают, но никогда они не возрастают в числе.
Кроме того, согласно Кассиодору, птицы этого рода, которые питаются охотой, выбрасывают из гнезд своих птенцов, немощных по молодости, чтобы те не привыкли к вялой праздности, бьют крыльями, принуждают нежных птенцов к полету, ибо они должны быть такими, в которых оба родителя были бы уверены. Ибо когда с прошествием времени их крылья уже обретают силу и крепость, при содействии природы их понемногу приучают к охоте; и, обреченные покинуть родные места, они тотчас без возврата изгоняются незаботливыми родителями.
Поэтому, так как намного проще воспитать юных, чем исправить испорченных, предусмотрительные родители по примеру этих пернатых в раннем возрасте обучают и воспитывают своих детей. И поскольку праздность часто придает характеру непостоянство, упражняют и возбуждают их трудами; чтобы пороки оцепенелого безделья, если ими будет наполнен нежный возраст, не изживали с трудом зрелые годы.
К тому же и Господь наказывает своих сыновей, которых любит, и чтобы вернее привлечь и обратить их души к тому истинному, непреложному и вечному блаженству, несчастьями нынешнего века блаженно не дает им блаженствовать. Ибо, как говорит Августин, нет большего горя, чем счастье грешников, которое вскармливает пагубную безнаказанность и, как внутреннего врага, усиливает склонность ко злу. И Григорий пишет: быкам, предназначенным для заклания, предоставляют щедрый корм, а на тех, которых сохраняют, надевают ярмо.
Так и взрослых уже сыновей вполне правильно и предусмотрительно иногда удаляют от родного дома, чтобы, предоставленные сами себе, они научились заботе взамен беспечности, усердию взамен праздности, старанию вместо бездеятельности и бодрости вместо вялости. Ведь тот, кто полагается на себя, редко терпит неудачу. Кто во всем зависит от чужой помощи, весьма часто обманывается в желаемом.
Потому отцы и пастыри Церкви понемногу приучают своих детей, когда те уже способны вместить более глубокое знание, к охоте за божественным кормом. Ныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его. И учат их презирать и избегать бедственный путь этой жизни и пропасть пороков; и стремиться всеми силами к истинной и вечной отчизне; и так умерших для мира с милостивейшей жестокостью отправляют в блаженное изгнание.
Кроме того, почти во всем роде животных природа производит самцов бульшими по силе; а у этих птиц, и у всех прочих, которые живут охотой и преследуют добычу, и которым для выживания особенно нужна сила и свирепость, в ущерб преимуществу самцов, более дерзкими и сильными становятся птицы женского пола.
Пожалуй, это еще может означать, что женский пол во всяком зле намного превосходит мужской. Ибо, как Туллий говорит, мужчины порой, ради одной какой-либо выгоды, совершат когда-либо одно преступление; женщины же, ради того, чтобы единожды насытить страсть, не побоятся совершить разом многих. Также и в Церковной книге сказано: всякая злоба человеческая мала в сравнении со злобой жены.
И всегда всеми способами ищут победы над мужами: и лишают изнеженных женами мужей подобающей мужественности.
Ибо Бог избрал немощное мира, чтобы посрамить сильное.
К тому же природа настолько обделила самцов этих птиц своей обычной благосклонностью, что они почти всегда с годами лишь больше вырождаются. Другому же полу возраст прибавляет и стремительность, и силу.
У ястребов-перепелятников мы видим то особенным, что они усеяны пятнами, одни белоснежными, другие красными, а некоторые – обоих цветов. Поэтому некоторые предполагают, что эту разницу они получают от свойств деревьев, на которых родились. Но поскольку это различие часто увидишь и у птенцов, выведенных на одном дереве, и даже в одном гнезде, более верным кажется мнение, что эта разница в цвете происходит, скорее, естественным образом от родителей.
Сообщают о ястребе-перепелятнике также то, что когда зимой ударит сильный мороз, он поздним вечером ловит птаху; просидев на ней всю ночь для согревания, утром, как бы в благодарность за ночную услугу, отпускает ее невредимой.
Ястребы и ястребы-перепелятники, более различные по размеру, чем по существу, преследуют добычу с весьма быстрой стремительностью, и обычно с первого же налета или терпят неудачу, или получают желаемое.
Соколы же разных видов, большие и малые, породистые и худые, маленький кречет и летний чеглок, медлят поначалу, затем проворно гонят добычу, поднимаясь ввысь широкими кругами, и с высоты решительно бросаются на жертву. Настигнув, резко бьют массивной грудью и выставленными вперед остриями своих лап сминают и рвут.
И столь быстро и неудержимо они несутся, что убегающая птица, постоянно меняя направление, устремляясь то снизу вверх, то сверху вниз, к удовольствию не одного, но всех наблюдающих, как бы она искусно и долго не уходила в пустоте неба от погони, не убережется от неумолимого врага.
Ястребы и ястребы-перепелятники, более тонкие по натуре, требуют и пищи поотборнее, и носильщиков побережливее. Соколы же и в том, и в другом менее прихотливы, и способны к более дальнему полету, и гораздо охотнее возвращаются на руку к носильщику, как только их достигает его вид или даже голос.
На первых птиц похожи те, кто, пристрастные и склонные к роскошной пище, выездам, дорогому платью и различным плотским удовольствиям, наслаждаясь, ведают лишь земное и в нем пребывает. И поскольку тяжелым и упорным усилием не ищут себе добычу в вышине, жизнь их внизу, а не на небе.
Другим же птицам подобны те, кто, отложив изысканные яства и все прочие радости плоти, по божественному внушению предпочли, скорее, суровостью терзать плоть. И поскольку подвиг труден всегда, они, возносясь добродетелью в небо, после долгого и тяжкого полета обретают в вышине добычу добыч, драгоценную награду за труды, которую употребляющие усилие восхищают.
Соколы (falcones) получили свое имя от работы серпом (a falcando), поскольку движутся по кругу подобно серпу; кречеты (gyrofalcones) – от круговращения (gyro-facere) или от “кругового движения серпом”; перепелятники (nisi) – от полета (nisus), ястребы (accipitres) – от захвата добычи (?) (ab accipiendo).

[XIII.] Об орле и его природе.

Увидишь здесь также не меньшее изобилие орлов, чем в других местах коршунов.
Эти птицы не отводя взгляда вперяют взор глаз в самые лучи солнечного тела; и, как говорят, хотя бы и против воли приучают к тому же юных птенцов. Поэтому, из-за остроты (acumen) глаз они и называются орлами (aquilae).
Так созерцательные мужи стремятся полным и непреклонным взором ума к самой природе божественного величия и истинному солнцу справедливости; и, положив руку на плуг небесного рая, не оглядываются назад.
И церковные родители, чтобы в юном возрасте приучить сыновей к благому, учат направлять внутренние очи к созерцанию и желанию божественного света.
Кроме того, они живут столько веков, что, благодаря обновлению юности, спорят, кажется, с самой вечностью.
Так и святые мужи, с обновлением невинности истинной юности, когда уже совлекли ветхого человека и облеклись в нового, благополучно достигают плода вечной жизни.
Обычно они летают столь высоко, что их оперение опаляется пылающими лучами солнца.
Так и те, кто в священных писаниях выше дозволенных пределов, которые преодолеть не должны и не могут, силятся проникнуть в трудности и загадки небесных тайн, когда словно бы опалены крылья самонадеянного ума, на которых они перемещаются, приходя в себя, остаются внизу.
Но поскольку здесь появляется завязка, требующая вмешательства, ибо я во многих местах и читал, и сам видел, как многие в этом отношении серьезно ошибались, я счел весьма простительным чуть дольше и тщательнее на этом остановиться.
Камни и мягкую землю, которые, не имея в себе движения, лишь наличием тяжести удерживаются и тяготеют к центру, намного превосходят деревья и травы; о которых известно, что они некоей словно жизненной силой и растительной жизнью исподволь и незаметно сами по себе движутся, растут и увеличиваются.
Намного выше деревьев и трав неразумные животные, которые, ощутимым образом сами по себе передвигаясь с места на место, некоей силой воображения узнают жилище и запоминают предшествующие события. Поэтому в этом отношении некоторые из них даже предпочитаются разумным. Ведь где избыточествует рассудок, там уступает воображение.
Их же намного превосходит микрокосм-человек. Обладая разумом и рассудком, располагая поднятым лицом и речью, достойнейшее из всех земных созданий, почитает и чтит Создателя.
И как человек превосходит прочих, так ангельская природа превосходит всех; насколько она выше человека тонкостью материи и расположением, насколько ближе к Создателю, рядом с которым постоянно пребывает, настолько и пониманием больше.
Всемогущий же и все сотворивший Бог, как горшечник выше глины, скульптор выше изображения, намного более, чем можно описать или помыслить, несравненно выше всех творений. Он, бесспорно, творит все, что хочет; Он сказал, – и сделалось, Он повелел, – и явилось; от Него всякое знание; и от Его полноты все мы приняли; от Него мы получили и то, что мы есть, и то, что мы разумны; от Него, как ручей из источника, изначально исходит всякое и повсюду разумение.
Если же человеческая природа столь ниже и недостойнее ангельской, скажи, о человек, какой дерзостью, каким безрассудством ты предполагаешь выведывать и дотошно описывать то, для исследования чего сами ангелы считают себя весьма недостойными? Каким высокомерием ты стремишься схватить разумом то, что не может быть ни вмещено, ни познано никаким умом? Ибо как непостижим Тот, перед величием Которого склоняются Господства, трепещут Власти, так непостижимы суждения Его, и неисследимы пути Его. Ибо Мои мысли – не ваши мысли; и пути Мои – не ваши пути, говорит Господь. Но, как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших. Неужели настолько надмевается сердце твое и возносятся очи твои, ходишь в столь великом и в дивном сверх тебя? Разве настолько гордыня отделяет тебя от любви, что высокомудрствуя и стремясь к высшему, ты отказываешься последовать смиренным? Когда надлежит, однако, не думать (о себе) более, чем должно думать, но думать скромно.
Так что остерегайся, постигая это, добиться того, что покажешься мало понимающим. Остерегайся законно лишиться преимущества рассудка и ума, которым по милости Творца ты возвышаешься под небом, когда употребляешь его против Него же. Остерегайся ставить престол на севере и напрасно стараться уподобиться Всевышнему. Остерегайся, воздвигая в высоту рог, говорить на Бога неправду. Остерегайся же, стремясь в высоту, упасть с высоты. Остерегайся, говорю, столь непомерно вознесясь выше себя, низвергнуться глубоко ниже себя.
Так разумейте, неразумные в людях; и умудритесь, наконец, глупые. Неужели Тот, кто насадил ухо, не услышит? Или Кто образовал глаз не увидит? Кто наказывает человека не обличит; Тот, Кто учит человека разумению? Господь знает помышления человека, что они суетны.
Послушайте лучше как смиренно муж тот, о ком сам Господь свидетельствует, что нашел его Себе по сердцу, то есть царь и пророк Давид воспевает в псалмах: Господи, не надмевалось сердце мое, и не возносились очи мои, и я не ходил в великом и дивном сверх меня. Послушайте что мудрейший из царей земных Соломон говорил сыну: Сын мой, того, что выше тебя, не исследуй; и что больше твоих сил, не испытывай. Но что заповедал тебе Бог, о том всегда размышляй; и о множестве дел Его не любопытствуй. Также: нехорошо тому, кто ест много меда; и еще Нашел ты мед, ешь сколько потребно; чтобы, сильно пресытившись, не извергнуть его. Также: кто ищет величия, подавляется славой.
И пользуясь отчасти словами Иова, человек праведнее ли Бога, и муж чище ли Творца своего? Вот, Он и слугам Своим не доверяет, и в ангелах своих усматривает недостатки. Тем более – в обитающих в храминах из бревен. которых основание прах, что приходят в смятение, поднимая лица к небу и истребляются, словно молью. Также у него: не праведен человек перед Богом.
Так скажи же, хрупкий сосуд, с каким лицом ты дерзаешь, вопреки и рассудку, и вере, давать отчет обо всем, что вверху и что внизу, и особенно о том, что есть выше всякого разумения? Ибо что более противоречит рассудку, чем пытаться рассудком превзойти сам рассудок? И что более противоречит вере, чем не верить, что бы ни отказывался постигнуть твой рассудок? Но, возможно, тебя может побуждать это из Соломона: кто быстро верит, непостоянен сердцем, словно он хотел рассеять веру рассудком. Но знай, что Соломон это сказал не о вере в Бога, но о взаимном между нам легковерии. Той же вере, что в Бога, Григорий совершенно отказывает в заслуге, если ей человеческий рассудок предоставляет доказательство. Апостолы хвалимы за то, что по одному гласу призыва последовали за Спасителем. В похвалу, несомненно, сказано: по слуху ушей повиновался мне. Напротив, порицаемы ученики за то, что неохотно поверили. Наконец, восхваляется Мария, потому что предупредила верой рассудок. И наказан Захария, потому что испытывал веру рассудком. А с другой стороны, славится Авраам, который сверх надежды поверил с надеждою.
Вернемся же к естественному; какой когда- либо рабу господин, или какой Эвриалу Нис, какой Полинику Тидей, какой Пиладу Орест так доверял все секреты души, чтобы не оставил, скорее, свои глубочайшие тайны в сокровенном архиве сердца, никогда никому не открытыми или не предназначенными для этого? Тем более Бесконечный оставляет себе бесконечное. Неужели настолько властитель Господь и Гончар вселенной нижайшим рабам и глиняным сосудам всего себя раскрыл, чтобы столь хрупкой, столь тленной, столь жалкой материи, которая вокруг столь неисповедимой, столь невыразимой природы Божества, тотчас стало известным все, что есть или может быть? Кто когда-либо видел, чтобы картина силилась овладеть всеми умениями художника? Неужели кувшин говорит своему гончару: Почему ты изготовил меня сверху узким, а снизу широким?. Поэтому и читаем в Книге Премудрости: морской песок, и капли дождя, и дни века кто исчисляет? Высоту неба, и ширину земли, и глубину бездны кто измерил? Премудрость Бога, все превосходящую, кто исследовал?. Там же: Корень премудрости кому открыт, и хитрости ее кто познал? Учение мудрости кому открыто и явлено? И умножение хода ее кто постиг? Един Всевышний и всемогущий Творец; Царь могучий и весьма страшный; сидящий на престоле Своем и владычествующий Бог. Он сотворил это Духом Святым; и увидел, и исчислил, и измерил; и излил ее на все труды Свои и на всякую плоть; по даянию своему послал ее любящим Его.
Следовательно, премудрость не всецело, но частично и как бы по каналам достигает своих; чтобы к ней всегда, словно к живому источнику, неистощимому и неисчерпаемому колодцу обращались в каждой нужде.
Поскольку же Премудрость Божия – бездна великая, небо небес Господу, и тому, что останется надлежит сгореть огнем, мы должны помнить, и с благодарностью, что допущены к части познания, а не к полноте понимания или исследования.
Поэтому кому-то, весьма усердно дознававшемуся, что же делал Бог до того, как появился мир, весьма остроумно, и скорее к человеку, чем к речи, и ответил Августин: приготовлял, сказал он, геенну для задающих глупые вопросы.
Ибо напрасно о вещах этого рода беспокоится живой дух. И чтобы заключить в конце как бы обоюдоострой дилеммой: благочестивая душа такого не доискивается, а в нечестивую душу мудрость не войдет. И чтобы сказать словами пророка: сколь возвеличены дела Твои, Господи! Весьма углубились помышления Твои; муж мудрый не познает, и глупый не уразумеет их.

[XIV.] О журавле и его природе.

Журавли собираются в таком большом числе, что часто в одной стае найдешь их сотню или около того.
Эта птица, каждую ночь, по велению природы, поочередно охраняя общую безопасность, стоит на одной ноге, а другой неоперенной держит на весу камень; чтобы, если вдруг подкрадется сон, от его падения тотчас пробудившись, вновь вернуться к бодрствованию.
Птицы эти представляют образ прелатов церкви; которым надлежит бодрствовать над паствой и охранять ее, ибо в какую стражу приходит вор, точно неизвестно; и всякая священная забота должна висеть в душе подобно камню, она и отгоняет всякое оцепенение, и не позволяет думать ни о чем кроме себя; если же порой она выскальзывает, то разум, не отвыкающий от нее, словно пробудившись ото сна, вновь ее принимает.
Кроме того, об опасности эта птица предупреждает криком. Так и церковные пастыри отгоняют волков от овечьего двора божественным лаем и, подобно трубе, возвышают голос в неустанном крике.
Эта птица имеет столь горячую, столь огненную печень, что и случайно проглоченное железо не может остаться не переваренным.
Так сердце, воспламененное огнем любви, укрощает и смягчает прежде жестокую и непреклонную душу и побуждает ее склониться наконец к согласию братского мира.
Глухари здесь водятся в изобилии.
Луговые же куры, которых в просторечии называют grutae, здесь немногочисленны и невелики; и расцветкой и размером они похожи на куропаток.
Бекасов же, также называемых cardioli, как больших лесных, так и малых болотных, без числа. Но количество малых болотных больше.
Также и перепелов здесь множество. Крикливые и шумные коростели бесчисленны. И воспевающих день жаворонков без счета.

[XV.] О казарках, рождающихся из ели и об их свойствах.

Много здесь и птиц, которые называются казарки, и которых природа производит вопреки природе, диковинным образом; напоминают же они болотных гусей, но меньше размером. Ибо они вначале как смола рождаются из еловых бревен, плавающих в море. Затем свисают на клювах как бы с водоросли, прикрепившейся к бревну, заключенные в раковины для более свободного развития; и так пока, с прошествием времени, одетые в прочное облачение из перьев, не падают в воду или не переносятся полетом в свободу воздуха. Согласно неведомой и весьма удивительной семенной причине, питание и рост они поддерживают от древесного сока и морской влаги.
Я много раз своими глазами видел на морском побережье более тысячи телец этих птиц, свисающих с одного бревна, заключенных в раковины и уже сформировавшихся.
От их соития, как обыкновенно бывает, не откладываются яйца; и никогда птица для их порождения не высиживает яиц; ни в одном краю земли не видели, чтобы они предавались страсти или вили гнезда.
Поэтому в некоторых частях Ирландии епископы и церковные люди имеют обыкновение в постное время без разбора есть тех птиц, как бы не мясных, ибо не рожденных от плоти.
Однако они весьма тонко введены в заблуждение. Ведь если бы кто съел часть от бедра прародителя, плотяного, хотя и не рожденного от плоти, того я бы не счел непричастным к поеданию мяса.
Образумься, злосчастный иудей, образумься, пока не поздно! Первое порождение человека из праха без мужчины и женщины, и второе – от мужчины без женщины, ты из почтения к Закону не дерзаешь отвергнуть. Лишь третье, от мужчины и женщины, поскольку оно обыкновенно, по жестоковыйности твоей ты признаешь и подтверждаешь. От четвертого же, лишь в котором и есть спасение, то есть от женщины без мужчины, ты с упрямой злобой отрекаешься, к собственной погибели.
Стыдись, несчастный, стыдись; и обратись, хотя бы, к природе. Для укрепления веры, для нашего научения она и теперь новую тварь порождает и производит безо всякого мужского или женского участия.
Следовательно, первое порождение – из глины, а это последнее – из дерева. То, поскольку оно Господином природы сотворено лишь единожды, потому навсегда осталось поразительным. Это же, не менее изумительное, однако, менее изумляющее, ибо оно многократно, совершает подражательница природа. Ведь так человеческая природа устроена, что ценным или удивительным почитает лишь то, что необыкновенно и случается редко.
Восход и закат солнца, чего нет в мире прекраснее, нет достойнее изумления, поскольку видим каждый день, минуем безо всякого восхищения. Затмение же солнца, поскольку бывает редко, поражает весь мир.
Таким же образом, кажется, происходит, одним ветром, и неким неведомым одушевлением, безо всякого смешения, порождение пчел из воска.

[XVI.] О двувидных птицах и их природе.

Много здесь также и птиц двойной природы, которые называются орланы; они меньше орла, но крупнее ястреба. Удивительный труд играющей природы соединил у них одну лапу вооруженную когтями, открытую и хищную, а другую закрытую и безвредную, пригодную только для плавания.
Удивительно в этих птицах, очевидцем чего я часто был, как они спокойно парят, опираясь на крылья, высоко в воздухе над морскими волнами, чтобы лучше проникать взглядом в глубину. Когда же, сквозь столь бурный промежуток воздуха и воды, с линкеевой зоркостью заметят прячущихся в глубине вод рыбок, стремительно бросаются вниз. И когда погружаются и всплывают, плавательной лапой направляют себя в воде, хищной же лапой хватают и извлекают добычу.
Так древний враг, сколько бы мы не скрывались, острым взглядом замечает нас в бурных волнах этого мира. Когда же во время скоротечных успехов как бы при помощи безвредной лапы к нам подберется, тогда, кровожадный разбойник, будто хищной лапой хватает и истребляет несчастные души.

[XVII.] О птицах, как бы поддельных, и не подлинных.

Стоит отметить, что среди птиц обеих пород, как этой, так и предыдущей, находятся некоторые, подобные прочим, однако как бы поддельные не подлинные; имеющие обычную для птиц природу, и весьма отличающиеся от обеих разновидностей. Однако внимательный ум распознаёт у любых вещей как различия сходного, так и сходства различного.

[XVIII.] О зимородках и их свойствах.

Есть и птички, которые называются зимородки, поменьше дрозда; здесь, как и повсюду, они редкие и речные; укорочены, как перепела; и ныряют в воду за мелкой рыбешкой, которой кормятся. И сохраняя во всем прочем свои свойства, они отличаются лишь расцветкой. Ибо здесь они выродились и имеют белое брюшко и черную спину; тогда как в других местах вид у них пестрый и красивый из-за алого брюшка, красного клюва и лап, спины же и крыльев переливающихся яркой зеленью, как у попугая или павлина.
В этих птичках диковинно то, что они, если после смерти положены в сухое место, не разлагаются; и помещенные среди одежды или каких-либо иных вещей, сохраняют их невредимыми от моли и делают благовонными.
И, что достойно большего изумления, также после смерти подвешенные в сухом месте за клюв, они каждый год обновляют старое оперение, как будто оживленные какими-то скрытыми остатками все еще отчасти пребывающей в них жизни.
Так и святые мужи, мертвые для мира, воспламененные огнем любви, и как бы помещенные в сухое место, принимают неповрежденность нравов, себя и близких себе усердием в добрых делах очищают и освобождают от моли пороков, и благовонием добродетелей делают достойными всякой хвалы.
И когда они всем устремлением души висят в высоте, тогда как сброшено ветхое и вырастают новые добродетели, то изо дня в день обновляются и изменяются к лучшему; совершенно совлекая с себя ветхого человека и облекаясь в нового.
Ведь в самом деле, это высшее достижение, когда последующим благом превосходится прежнее.

[XIX.] О лебедях и аистах, и об их природе.

В северной части Ирландии в изобилии водятся лебеди. Аисты же на всем острове чрезвычайно редки; и они черные.
Дивно в лебедях то, что они учат не скорбеть о смертном часе; и с наступлением гибельной минуты, как бы делая из необходимости добродетель, пением выказывают пренебрежение к смертной участи.
Так и мужи, обеленные заслугами добродетелей, с радостью удаляются от забот века сего; и жаждая одного лишь Бога, источник жизни, желают избавиться от этого тела смерти и разрешиться, и быть со Христом.
В аистах то диковинно, что они стремятся к ледяной воде, а теплую избегают. Ибо проведя все зимнее время на дне рек, всплывают к началу весенней оттепели и снова поднимаются в свободу неба.
Так и святые, которые в нынешнее зимнее время мира спят в глубинах земли, когда мир перейдет в лучшее состояние, и придет вечная без срока теплая пора, по первому гласу архангела выйдут, и, вознесенные в небо навстречу Христу и призванные стать по правую руку, перейдут в истинную свободу сынов Божиих.

[XX.] О птицах, которые не появляются в зимнее время.

Дивно в этих птицах, и в прочих, сходных по природе, которых суровость природы отправляет в зимнее изгнание, что этим временем они, не живые и не мертвые, но поддерживаемые жизненным духом, видимо, впадают в длительное оцепенение и некое как бы среднее между жизнью и смертью состояние; и без помощи пищи, которой поддерживается животное тело, все это время подкрепляемые неведомым благодеянием природы, безо всякого ущерба для тела, словно пробуждаясь ото сна, вновь показываются вместе с зефиром и первой ласточкой.
Точно так же и некие животные; которые называются сони (glires), поскольку жиреют во сне, ведь мы говорим gliscere в смысле “толстеть”; всю зиму они спят и лежат неподвижно, словно мертвые, а в летнее время оживают. Потому и сказал о них некто:
Зиму без просыпу сплю напролет и жирею я очень
Этой порой, когда сном я питаюсь одним.
Подобным этому кажется оцепенение тех, чей дух Божьим соизволением увлекается на некоторое время к высшим небесным обителям или к созерцанию подземных глубин и, исполнив поручение, возвращается наконец в тело, пребывавшее между тем на земле в странном состоянии, без духа одушевленное, без жизни живущее, однако, ни смерти, ни жизни вполне не подвластное.

[XXI.] О цикадах, которые слаще поют обезглавленные; и которые, долго будучи мертвыми, сами по себе оживают.

Есть в землях Апулии и Сицилии некие крылатые цикады, которые переносятся не толчками ног, а взмахами крыльев, и имеют под горлом открытые трахеи, которыми они издают певучие звуки; и поют они, как говорят, обезглавленные слаще, чем целые, и мертвые – лучше, чем живые. Потому и пастухи той земли, чтобы исторгнуть у них нежное пение, пусть даже посредством смерти, обычно их обезглавливают. Ибо остатками животворящего духа, пока они испаряются из умирающего тела через его отверстия, производится дивное созвучие.
И уморенные первыми зимними морозами, они без всякого признака жизни ссыхаются и большей частью истлевают. С возвращением же весенней поры и тепла, вновь обретая жизненный дух, обновляются и оживают.
То, что мертвые лучше поют, чем живые, может быть образом Христовых мучеников; которые, обезглавленные за Него и мертвые в некотором роде проповедуют лучше, чем живые. И церковь Христова успешнее возводится их смертью, чем жизнью. Что же из обновления и оживания следует, это ясное доказательство нашего воскресения.
Вот таким образом Творец, для нашего научения и укрепления, наиболее трудные положения истинной веры подкрепляет и подтверждает знакомыми подобиями в природных явлениях. Что же еще может означать столь необыкновенное зарождение из собственного праха этих червячков, которые производят шелк? Или столь поразительное восстановление феникса из собственного пепла?

[XXII.] О воронах, пестрых здесь, и об их свойствах.

Также и черных ворон здесь либо нет совсем, либо они весьма редки; почти все вороны пестрые.
Эти птицы заключенных в раковины рыбок бросают и швыряют в воздух над скалистым побережьем, чтобы скорлупа, которую они не в силах раздробить клювом, разбилась от высоты падения и от столкновения с камнем.
Так и коварная злоба древнего врага, если пребывающих в низком и смиренном состоянии низвергнуть не в силах, то на уже вознесенных на вершину знатности нападает с большей дерзостью; чтобы, опрокидывая поколебленных либо небрежением об обязанностях, либо спесью высокомерия, чем выше они стояли, тем более стремительным падением вниз сильнее швырять и разбивать о камни пороков.
В птицах этих диковинно то, что когда во всем прочем они из всех птиц наиболее хитрые, лишь в расположении гнезда, где и глупые птицы оказываются находчивыми, этих природа обделила сообразительностью.
Ибо они вьют гнезда на проезжей дороге, или в другом людном месте, на поваленном дереве или на камне, ни о ветрах не думая, ни змей, ни людей не опасаясь.
Так и некий мудрец, сколь он блистает силами ума и даром мудрости, столь же, поддавшийся похоти и завлеченный в силок страсти, мало заботится о мере и об умеренности.
Это явствует из примера Давида и Соломона. Одного из них неистовое женолюбие склонило к убийству, другого к отступничеству.

[XXIII.] О сорокопутах, которые здесь белого цвета; и об их свойствах.

Также как на Крите все дрозды белые, так и в Ирландии белые сорокопуты. У этих птиц в природе нанизывать на шип жуков. От этого шип получает ядовитое острие. Удивительно, что вреда, который ни в одном из трех по отдельности не найдешь, в соединении трех, однако, не избежать.
Так и Творец дивным соединением противоположностей связывает дух с плотью; а от этого немедленно собирается и зло греха, которое, однако, ни в одном из трех по отдельности найти нельзя.
В Ирландии нет иных соколов, кроме породистых. Выродившиеся же, которых простолюдины называют словом «балобаны», здесь отсутствуют. Нет и кречетов, которых производит и поставляет северная и арктическая область. Нет куропаток и фазанов. Нет сорок. Нет и соловьев.
[Вообще же всяких птиц, особенно небольших, здесь увидишь меньшее количество, чем повсюду. Что и от Орозия не могло укрыться, когда он говорит об Ирландии. Ибо он пишет: Змей здесь нет, птиц мало, пчел нет; о первых двух его суждение верно, о третьем же ошибочно. К тому же, малые белые гуси, которые также именуются гаги и обычно прилетают стаями в большом и крикливом множестве, в этих пределах земель появляются редко, да и то весьма немногочисленные. Крупные же, которые в просторечии зовутся bisiae или же grisiae, с наступлением стужи, как задует аквилон, тотчас появляются большими стаями и сразу после зимних холодов, ко времени гнездования, с веянием австра улетают.]

[XXIV.] О диких зверях и их свойствах.

Из диких же зверей, которых порождают западные области, эта содержит почти все разновидности. Ибо имеет оленей, из-за чрезвычайной тучности не слишком сильных в беге; и сколь меньше они размерами тела, столь прекраснее на вид благородством головы и рогов.
Кабанов же и лесных свиней в таком множестве мы не видим ни в одной земле. Однако они маленькие, безобразные и пугливые, дерзостью и смелостью ущербные не менее, чем телосложением.
И зайцы многочисленны, но невелики; своими малыми размерами и тонкой шерстью они подобны кроликам.
Чтобы сказать короче: всех животных, диких зверей и птиц найдешь здесь в своем роде более мелкими, чем в других странах; только люди сохраняют свою величину.
Диковинно в этих зайцах, что они, вопреки природе прочих, когда их находят собаки, обычно убегают в заросли и в укрытия, как лисы, а не на открытое место, и никогда, разве что если их принудят и заставят, не выходят в поле или на открытую тропу.
Это весьма сильное отличие, как я полагаю, происходит от травянистости этой земли, препятствующей бегу.
Множество куниц наполняет здесь леса. Охота на них при огне превращает ночь в продолжение дня.
Ибо под деревом, куда вечером отступил убегающий от собак зверь, всю ночь поддерживают огонь, и он неотрывно смотрит сверху на блеск огня, или привлеченный, или, скорее, напуганный пламенем, а рано на рассвете охотник застает его на том же месте.

[XXV.] О барсуке и его свойствах.

Есть здесь и барсук, который называется также melota; зверь кусачий и нечистый, населяющий скалы и горы. Разрыхляя и копая землю лапами, они сами устраивают себе подземные ямы как места убежища и укрытия. Некоторые из них, по велению природы готовые служить, накопанную другими землю, положенную на обращенный вверх живот, придерживая четырьмя лапами и поместив поперек рта палку, за которую прочие берутся с двух сторон зубами и тащат в обратном направлении, не без изумления наблюдающих, вытаскиваются вместе с грузом.

[XXVI.] О бобре и его природе.

Подобного рода приемом пользуются бобры; которые, когда строят себе в реках крепости, используя слуг своей породы будто как повозки, странным способом перевозки стаскивают и сносят в воду из леса тяжелые бревна.
В обоих породах животных слуги оказываются заметны как некой ущербной безобразностью природы, так и ободранной и истертой плешивостью спин.
В Ирландии есть бобры, но нет барсуков. Однако они водятся в Валлии, лишь в Тейвенской реке у Кеирдигана. Водятся и в Скотии, так же редкие.
Примечательно, что хвосты у бобров широкие и не длинные; расширенные наподобие человеческой ладони; которые при плавании служат им как весло. И хотя все остальное тело у них густо покрыто шерстью, эта часть совсем лишена волос и плоская и разглаженная, как у морского тюленя.
Поэтому в Германии и в северных областях, где в изобилии водятся бобры, такие хвосты, и вкусом, и цветом, как говорят, имеющие свойства рыбы, даже великие и благочестивые мужи в постное время едят как рыбу.
Однако, как кажется, то, что справедливо в целом для целого, то справедливо в частности для части; и часть не имеет обыкновения столь отличаться различием рода от целого.
Но о них и об их природе, каким образом и с каким мастерством связывают посреди рек укрепления, и как и со сколь похвальной для животного распорядительностью, когда преследует враг, пожертвовав частью спасают целое, это мы подробнее опишем, рассматривая расположение и свойства обеих земель, а именно Валлии и Скотии, происхождение и природу их народов.
Но этому, и другому благодеянию, под Божьим руководством и с наставлением жизни, мы отведем другое место.
Остров имеет недостаток и других зверей. Ибо нет на нем диких коз, нет и серн; нет ежей, нет горностаев, нет и хорьков.

[XXVII.] О ласках и их природе.

Ласок здесь много, но большей частью они мелкие и рыжеватые. Эта зверушка, имея дух больше тела, и храбрая более чем сильная, заключающая безмерные чувства в тесной груди, расположена к мстительному гневу, скорее долго сохраняемому, чем проявляющемуся немедленно; затаивательница и мстительница обид; суровый тиран крупных мышей и вредитель одежды. Также и зайцы им добыча, дикие козы и кролики.
Часто она сходится войной со змеей. В этом столкновении изображая подчас бегство, направляются к заранее присмотренному холмику, прорытому крестообразно как с двух противоположных сторон сквозь середину, так и сверху к этому. Где преследующую змею, и не способную развернуться в узком отверстии, с помощью врожденной подвижности, из верхнего отверстия зубами посередине хватает и держит, не потерпев ущерба. И так диковинным, не скажу умом, но некой врожденной и как бы различающей силой, избегая вреда ядовитой головы, побеждает ужасного врага более искусством, чем силой.
Также она малых детенышей, умерших от какого бы то ни было повреждения, с помощью цветка шафрана обыкновенно приводит в чувство и возвращает к жизни. Ибо, как говорят те, кто видел и для проверки этого умерщвлял детеныша, она прикладывает принесенный во рту цветок сперва к ране, затем ко рту и к ноздрям, как бы для обоняния, и ко всем прочим отверстиям тельца по порядку. И так, наконец, как запахом цветка, так и дыханием уст, или, скорее, прикосновением весьма действенного растения, она заставляет вновь дышать того, кто казался совершенно бездыханным, тогда как некий остаток жизни до сих пор пребывал, хотя и скрыто.
Кроме того, ласка смерть для василиска, который прочих умерщвляет одним взглядом. Так маленькая гиена мочеиспусканием приводит в замешательство льва, который попирает всех с такой спесью. Равным образом, погибает, ужаленный крошечным жалом скорпиона. Также и слону среди всех существ ужасной представляется мышь.
Ибо так, промыслом наилучшего Управителя, всякий больший попирается кем-либо меньшим, чтобы хоть от этого могло быть замечено и понято, что ничто на земле не велико и ничто не счастливо, что бы могло наслаждаться полным благополучием. Что есть под небом достойнее человека? Что червя, что паука, что комара ничтожнее? Ибо Создатель не попускает среди созданий ничего без причины, никакого зла без лекарства.
Кротов же, (как и цикад(, то ли по естественному недостатку, то ли из-за чрезвычайной влажности этой земли или совсем здесь нет, или они весьма редки. [И как солнце ослепляет кротов, так и один день порождает и умертвляет цикад. Поэтому и сказал некто:
Один день тебе, цикада, жизнь и смерть.]
Но мыши бесчисленны; которые и непомернее, чем где-либо, истребляют зерно; и одежду, даже запертую и закрытую, изгрызают на части.
Беда пишет, что на острове есть лишь два вида вредоносных животных, то есть волки и лисы. Мы добавляем этот третий и наивреднейший.

[XXVIII.] О пресмыкающихся и о том, каких из них недостает; и о всех ядовитых, отсутствующих здесь.

Из всех родов пресмыкающихся Ирландия располагает только безвредными. Ядовитых же здесь нет никаких. Нет змей и ужей; нет жаб и лягушек; нет черепах и скорпионов; нет и драконов.
Есть, однако, пауки, есть пиявки, есть и ящерицы; но они совершенно безвредны.
[Поэтому можно вполне верно и довольно изящно было бы сказать или написать: “В Галлии и Италии лягушки крикливые и шумные, в Британии тихие, в Ирландии никакие”].
Кто-то же предполагает, и это весьма распространенный вымысел, что святой Патрикий и другие святые этой земли очистили остров ото всего смертоносного. Но история более правдоподобно утверждает, что от первых времен, задолго до всякого установления веры, как некоторых иных вещей, так и этой, по некоему естественному недостатку, остров всегда был лишен.

[XXIX.] О ядовитых пресмыкающихся, которые, перенесенные сюда, тотчас умирают; и о яде, теряющем вредность.

И не кажется мне удивительным, что страна испытывает естественный недостаток этих пресмыкающихся, как и рыб, птиц и каких-либо животных. Но то предстает достойным изумления, что ничто ядовитое, привезенное откуда-либо, никогда здесь сохраниться не могло и не может. Ведь читается в старинных писаниях о святых этой земли, что не раз для испытания змеи перевозились в медных горшках. Но как только переплывали середину Ирландского моря, их находили бездыханными и мертвыми.
Также и яд, доставляемый подобным образом, в срединных водах весьма благотворный воздух лишал природного вреда.
Об этом и Беда пишет, говоря об Ирландии таким образом: Там никогда не видели никакой рептилии, никакая змея не может там жить. Ибо неоднократно змеи, привозимые туда из Британии, погибали, как только, при приближении корабля к берегам, их овевало благоухание того воздуха. И более того, почти все, что с этого острова, помогает против яда.
Мы слышали, как торговцы, исследователи океана, утверждали, что не раз, когда корабли разгружались в ирландском порту, они находили на дне кораблей случайно занесенных жаб; которые, когда их живыми выбрасывали на берег, тотчас повернувшись животом, что видели многие и изумлялись, лопались и погибали.
Таким образом, известно, что, или заслугами святых, как гласит по всему свету распространенное мнение, либо от некоей новой и неслыханной, однако, благотворнейшей мягкости климата, либо от какой-то неведомой и враждебной ядам силы самой земли, ни ядовитое животное оставаться здесь не может, и какой бы то ни было яд, откуда-либо привезенный, совершенно теряет всякую действенность вреда.

[XXX.] О пыли этой земли, убивающей ядовитых змей.

Ибо действительно, настолько эта земля враждебна яду, что если в каких-либо иных странах сады, или любые иные места, посыпаны пылью отсюда, то она далеко отгоняет ядовитых змей.

[XXXI.] О ремнях этой земли, помогающих против яда.

Также ремни из этой страны, не поддельные, а настоящие и сделанные из кож животных, рожденных здесь, если соскоблить в воду и выпить, обыкновенно приносят действенную помощь против укусов змей и жаб.
Я видел своими глазами такого рода ремень, узкий и тесный, для опыта разложенный вокруг жабы. Приближаясь к нему и желая пересечь, она тотчас, словно ее ударили по голове, бросилась назад; и обратившись в разные стороны и от обнаруженного повсюду ремня убегая, как от чумы, в конце концов неожиданно проникла в раскопанную лапами илистую землю в середине круга, что наблюдали многие.
И даже почти все, что с этого острова, согласно утверждению Беды, помогает против яда. Ибо он утверждает, что видел, что, когда некоторые были укушены змеями, листы книги, которая была из Ирландии, и оскребки (с них), смешанные с водой, сразу же всю силу действующего яда, всю опухоль вздувшегося тела устранили и уняли.
[Случилось же в наши дни в северных пределах Англии, что змея вошла в рот спящего юноши и по открытой глотке спустилась в живот. Воздавая незаслуженным злом своему хозяину, она не переставала грызть и терзать его внутренности. Настолько, что юноша тот мучился такими страданиями, что больше желал смертью умереть, чем влачить мертвую жизнь. После принятия пищи, однако, в течение какого-то времени он имел некоторый покой, но до того совершенно никакого. Когда же он в течение долгого времени обошел святые места в Англии, и втуне, то наконец, перевезенный по весьма здравому совету в Ирландию, тотчас, как он целительно выпил воды той земли и поел пищи, смертью истребленного смертоносного врага пропустил через кишечник, и исполненный радости о вновь обретенном здоровье, вернулся на родину.]

[XXXI.] О лягушке, найденной недавно в Ирландии.

Впрочем, в наше время возле Ватерфордии на травянистых лугах была обнаружена лягушка; и в присутствии Роберта Поэра, который в то время был там управляющим, и многих других, как англичан, так и ирландцев, живой доставлена в курию. И когда многие англичане и в значительно большем числе ирландцы с изумлением ее созерцали, лишь Дувенальд, оссорийский король, муж в своем народе разумный и благочестивый, случайно оказавшись при этом, сильно качая головой и с тяжкой скорбью сердца изрек такие слова: “Наихудшие вести принесло в Ирландию это пресмыкающееся”. И правда, делая такое предсказание, тем самым он говорил, что это вернейший знак прихода англичан и последующего завоевания и подчинения его народа.
Однако никто не стал бы полагать, что это пресмыкающееся когда-нибудь родилось бы здесь, ибо здесь не так, как в других местах,
Ил содержит семена, порождающие зеленых лягушек.
Если бы это было, они либо до того, либо после были бы обнаружены в большем числе и встречались бы чаще.
Но негостеприимная и враждебная земля приняла частицу жидкого и ильного семени, притянутую в облака эфирным жаром, и заброшенную сюда силой ветров; или же само маленькое пресмыкающееся, уже сформировавшееся, поднятое наверх в полости снизившегося облачка и случайно перенесенное сюда. Или, скорее, лягушка, нечаянно привезенная в ближайший порт на случайном корабле и выброшенная на землю, так как пресмыкающееся не ядовитое, смогла некоторое время здесь находиться и жить.

[XXXIII.] О различных похвалах острову и о свойствам земли.

Земля эта из всех земель обладает наимягчайшим климатом. Ни раскаленный жар Рака не загоняет в тень, ни холод Козерога не манит настойчиво к теплу.
Не часто увидишь здесь снег, да и тот продолжается не долго.
Однако всякий ветер временами приносит прохладу, и субсолар, фавоний и зефир не менее, чем киркий и борей. Но всякий – умеренно, и никакой – чрезмерно.
Как в летнее, так и в зимнее время зеленеют травянистые луга. Поэтому здесь не в обычае ни скашивать сено на корм, ни готовить когда-либо стойла скоту.
Почти все время здесь весеннее тепло, красота и умеренность.
Мягкость климата такова, что здесь нет ни отравляющего тумана, ни зараженного ветра, ни вредных испарений.
Остров мало нуждается в трудах врачей. Ведь немного найдешь здесь людей больных, разве что умирающих. Между неизменным здоровьем и окончательной смертью почти нету среднего.
Однако чужеземцу здесь одна обыкновенно бывает мука, и единственное страдание. Ибо сперва из-за влажной пищи едва ли кто-нибудь избежит чрезмерного отека живота. После этого почти круглый год говядина для еды годится, а свинина не подходит.
Более того, никто из родившихся здесь туземцев, не покидавший эту целебную землю и воздух, никогда не болел каким-либо из трех видов лихорадки. Только от малярии страдают, да и то редко.
Такой порядок и был свойствен вещам изначально. Но поскольку ветшает мир, и клонится уже в старческую дряхлость, и стремится к концу, природа всех почти вещей повреждена и изменилась к худшему.
Ибо столь обильно здесь изливаются дожди, столь низко налегают туманы и облака, что даже летом едва увидишь подряд три ясных дня.
Однако никакая бурность воздуха, никакие крайности погоды не омрачают здесь ни здоровья и веселья, ни даже у непрочных разумом не смущают рассудок.

[XXXIV.] О сравнении востока и запада.

Так какими же богатствами, сравнимыми с этими, может похвалиться Восток? Он имеет, благодаря червям, ворсистый шелк, окрашенный в разные цвета. Он имеет драгоценные породы металлов, имеет сверкающие драгоценные камни и ароматные пряности.
Но что все это при ущербе жизни и здоровья? При непрерывной вражде столь близкого недруга, то есть воздуха, вдыхаемого и окружающего.

[XXXV.] О том, что все стихии на востоке губительны.

Все же стихии, хоть они и сотворены для пользы людей, угрожая там несчастным смертным гибелью, и изгоняют доброе здоровье, и кладут предел жизни.
Ступишь на землю голой ногой – настигает смерть. Сядешь не остерегшись на камень – настигает смерть.
Выпьешь ли сырой воды, или вдохнешь жадными ноздрями запах испорченной – настигает смерть.
Выйдешь ли на воздух открыто, с непокрытой головой, если холодный, пронизывает, если жаркий, мутит – настигает смерть.
Небо устрашает громами, грозит молниями. Солнце беспокоит пылающими лучами.
Далее, съешь больше пищи – смерть у дверей. Выпьешь неразбавленного вина – смерть у дверей. Если не остановишь руку задолго до насыщения – смерть у дверей.

[XXXVI.] О злобе ядов там.

Кроме того, и пасынку надлежит остерегаться яда из рук мачехи, и мужу – из рук разозленной супруги, и господину – из рук неверного повара.
И не только пища и питье, но даже платье, стулья и скамьи вызывают подозрение, что они отравлены.
Подстерегают яды; подстерегают и ядовитые животные; подстерегает человека наиопаснейшая из всех опасностей – человек.
Поистине, кроме обычных тягот, которых здесь в изобилии, угрожают и посягают на человеческое здоровье проворные и пестрые пантеры, и носороги, завлекаемые девичьей любовью, и ужасные своим дыханием крокодилы, речные гиппопотамы, зоркие рыси, и гиены, страшные львам одним лишь мочеиспусканием.
Угрожают аспиды и гадюки; угрожают драконы и ненавистный одним своим взглядом, жуткий одним взором василиск. Угрожает сепс, крошечная змейка, восполняющая, однако, вредоносностью свой малый размер. Ибо поражает ядом не только плоть, но и кости. О чем поэт упоминает так:
И разлагающий сепс, разрушающий с телом и кости...
Также и дипсада, небольшая змея, яд которой убивает до того, как его почувствуешь, отрава которой так сильна, что при ее укусе смерть упреждает чувство боли.
Случилось в наши времена, что некто, из британских земель направляясь по чужбине, как водится, в Иерусалим, когда однажды перебирал рукой зерно на корм лошадям, был ужален в палец змейкой, укрывавшейся там; тотчас все его тело с плотью и костями расползлось в некую бесформенную и как бы смоляную массу. Когда же его спутники исследовали причину его смерти или, вернее, превращения, и природу пресмыкающегося, они нашли там небольшую змею, имевшую форму черного угря. От местных жителей же они узнали, что эта змея зовется галея; и что она изредка, но и то слишком часто, то есть в течение тридцати лет, из пустынь Вавилонии достигает их земель, и свирепствуя против людей или животных, знаменует свой ужасный приход столь непоправимым вредом.
Таким образом, пресмыкающихся этого рода, которыми изобилует Восток, сколько их видов – столько ядов; сколько родов – столько погибелей, сколько цветов – столько скорбей, сколько разновидностей – столько бедствий.
Среди стольких смертельных опасностей что же тогда убережет жизнь? Или. вернее, среди стольких смертей где же жизнь?

[XXXVII.] О несравненной мягкости нашего воздуха.

Вот таким образом владеет Восток своим ядовитым, своим отравленным богатством. Мы же, с нашей золотой серединой во всех вещах, которая обеспечивает надлежащим образом потребности, и которой достаточно для природы, одной лишь мягкостью нашего воздуха уравновешиваем все восточное изобилие.
О несравненный дар Бога на земле! О безмерная и еще не понятая милость, оказанная свыше смертным!
Мы без опасения спим под открытым небом, на голом камне. Мы не боимся воздуха ни пронизывающего холодом, ни опасного зноем, ни вредящего испорченностью. И то, что мы вдыхаем, и то, что нас постоянно окружает, содействует своей благотворной целебностью.
Ведь чем ближе подходить к восточным краям и зною неба, тем богаче земля плодородностью почвы и плодоносным изобилием. А также больше множество металлов, драгоценных камней, шелка и шелковой пряжи, и всяких сокровищ. И народ, благодаря более тонкому воздуху, обладает щуплым телом и тонким разумом. Поэтому он имеет обыкновение побеждать скорее ядом, чем силой, и преуспевать более искусством, чем войной.
Но чем более приближаться к северо-западным и западным областям, тем почва бесплоднее, но атмосфера здоровее; народ менее проницательный, но более крепкий. Ибо грубым воздухом менее утучняется пашня, и более Минерва. И поскольку
Каждый народ, что рожден снегами под северным небом
Неукротим на войне и к смерти любовью привязан,
народ этот заключает безмерные чувства в безмерном теле. Так что на Востоке царствуют Вакх и Церера. И их спутница Венера, которая всегда хладеет без них. Царствует также вечная питомица и подруга тонкого воздуха Минерва. А здесь – Марс, Меркурий и аркадский бог. Там избыточествующее множество сокровищ; здесь умеренная и достойная достаточность. Там воздух спокойный, здесь здоровый. Там народ хитрый, здесь крепкий. Там борются ядами, здесь силой. Там искусство, здесь война. Там Аполлон, здесь Меркурий. Там Минерва, здесь Паллада и Диана.

[XXXVIII.] О похвальном отсутствии здесь некоторых вещей.

Есть здесь и похвальное отсутствие, как пресмыкающихся, и некоторых других вещей. Нет здесь землетрясений, едва раз в году услышишь гром.
Не пугают здесь громы, не страшат молнии. Не обрушиваются здесь ливни; не поглощают землетрясения; не хватает лев; не терзает барс; не пожирает медведь; не истребляет тигр.
Также подозрение в отравлении никогда не делает опасным подношение еды, даже сделанное врагами.
Ни пасынку мачехи, ни мужу сколь угодно обиженной женщины не стоит бояться отравленного питья.

[XXXIX.] О том, что источник ядов на востоке.

Источник ядов бьет на востоке. И чем дальше он отводится от истока, тем меньше становится сила их природной действенности.
И постепенно слабея при большом удалении на такое расстояние между местами, в этих краях сила яда совершено исчезла.
Насколько в более удаленные от зодиака районы солнце посылает лучи, настолько меньшую силу тепла оно дает предметам. Поэтому некоторые крайние северные области совершенно лишены дара его тепла.
Но ты скажешь: Восток превосходит драгоценными камнями и полезными кореньями.
Это сделано по предусмотрительному замыслу природы, чтобы там, где много зла, было бы распространено и средство против зла. Ибо множество болезней требует, чтобы находились многие лекарства.
Здесь же, где опасности редки, и средства от них встречаются реже.

[XL.] Что достоинства Запада предпочтительнее восточных.

Таким образом, насколько покой желаннее беспокойства, насколько сохраняющее лучше лечащего, насколько лучше довольствоваться продолжительным здоровьем, настолько западные достоинства превосходят и превышают восточные; настолько более благосклонным оком природа призрела на западные, чем на восточные владения.
Однако представляется правдоподобным, что как на западе, так и на востоке, словно бы в раннем и позднем возрасте, вред от фебова жара намного меньше. В южных же областях и смежных с ними по расположению, словно в тех пределах Феб уже пылает жаром юношеской души, больше его неумеренность и неумолимость.





НАЧИНАЕТСЯ ВТОРОЙ РАЗДЕЛ, О ДИКОВИНАХ И ЧУДЕСАХ ИРЛАНДИИ.

Теперь обратим перо к тому, что, происходя против обычного хода природы, кажется достойным изумления. Ибо я счел нелишним коснуться пером из этого того, диковинного самого по себе и замечательного своей необычностью, что природа поместила в этих землях; а также из этого того, что преславно и чудесно совершено заслугами святых, память о которых по неким верным свидетельствам всегда весьма достойна рассказа. Чтобы, как прежде диковины восточных стран были усердным трудом писателей извлечены на свет всеобщей известности, так и западные, до сих пор почти скрытые и неведомые, в нашем труде хоть в эти последние времена нашли, наконец, повествователя.
Знаю, однако, и уверен, что иное из написанного мной читателю покажется совершенно невероятным, или даже нелепым.
Но, клянусь богами, я не привнес в эту книжицу ничего, истинность чего я бы с великим усердием не разведал, либо убедившись собственными глазами, либо через свидетельство достойнейших и правдивейших мужей из жителей тех мест.
Да не принесет мне зависть тучи клеветы. Ведь о том, что сам видел верными глазами, говорю твердо и не сомневаясь; что же лишь ушами слышал, поскольку они менее убеждают, то я не утверждаю, но только пересказываю. Однако верю лишь тому, что принял от многих правдивых мужей, которыми это и было увидено; а уверением и утверждением прочих я, недоверчивый, не довольствуюсь.
И не чудо, однако, если чудеса открываются, сообщаются и описываются в творении Того, Кто соделал все, что бы ни пожелал, Кому все возможно, и Кто природу, ибо Он Господин природы, изменяет как хочет, и как бы из не-природы делает природу. Кроме того, разве можно заявлять, что что-либо происходит против исконной и истинной природы, которая есть Бог, поскольку очевидно, что оно совершено самим Творцом? Следовательно, говорится, скорее по привычке, чем в собственном смысле, что против природы происходит лишь то, что кажется противным не ее силе, но обыкновению. И поскольку дивен Бог во святых Своих и велик во всех делах Своих, – придите и видите дела Господа, какие произвел Он чудеса на земле.
Бесспорно, каждая страна, а в особенности острова и земли, наиболее удаленные от центра, обладают своими особенными диковинами. Ведь всегда, и как бы по умыслу, природа украшает свои серьезные дела чем-либо неведомым; чтобы так очевидно обнаружить и показать, что, хотя человеческий рассудок и в силах постичь ее обычные дела, всю ее силу он вместить не может.
Пусть любезный читатель обратит внимание и на то, что, поскольку рассказ от истины не уклоняется, он следует скорее правдивому, чем правдоподобному.
И если, следовательно, здесь появляется нечто необычное и неслыханное, пусть не тотчас недоброжелательные осуждают или кусают, но где-то извиняя, где-то соглашаясь, позволят труду продолжаться. Ведь, как говорит поэт,
если бы нашим отцам была ненавистна новизна,
как нам, что бы теперь было старым, или что имелось бы
в общественном употреблении, что бы читалось и использовалось каждым?
Следовательно, да прекратят бранить нечто, поскольку оно необычно; что, пока его порицают, благодаря бегущему времени, перестает быть необычным.
Так пусть здесь будет и то, что нынешнее время бранило бы, и то, что будущее хвалило бы; что первое раздражало бы бы, что второе понимало бы; что первое проклинало бы, что второе любило бы; что первое отвергало бы, что второе признавало бы.

[I.] О весьма бурном ирландском море; о различных его приливах и отливах.

Ирландское же море, весьма бурное из-за встречных потоков, почти всегда неспокойно. Так, что только лишь в летнее время оно на немногие дни бывает тихим для плавающих.

[II.] О противоположных морских приливах в Ирландии и Британии.

Всякий раз, когда в порту Дублинии в половину отлива море отступило уходящими волнами, в британской Милвердии, наилучшей гавани для захода кораблей, оно уже вернулось в половину прилива прибывающими водами. А более дальнее побережье у Бристоля, полностью открытое убегающими волнами, теперь помалу покрывается возвращающимся морем.
Подобным образом понимай о приливах и наоборот с противоположной стороны.
Есть и порт в Викингело, на берегу Ирландии, ближе всего обращенном к Валлиям, который принимает прибывающие волны при общем отливе моря; а при общем возвращении вод, те, что уже принял, он выпускает и освобождает.
Еще там примечательно и то, что, когда море отступающими волнами уже покинуло весь залив, впадающий в него поток по всему своему руслу продолжает течь соленой и горькой водой.
В ближайшем же порту Архело происходит обратное. Там, не только когда морские воды уходят, но и когда они прибывают и переполняют залив, бегущий поток удерживает неизменным естественный сладкий вкус и вплоть до самого моря сохраняет свои струи чистыми от соли.

[III.] О том, что луна управляет как жидкостями, так и влагой.

Когда луна находится в первой четверти, океан, призывая сопровождающие его волны в тайное вместилище, всегда полностью освобождает южные берега Британии. Ирландское же побережье Дублинии в это время он уравнивает полным возвращением вод. Ведь берега Вейсефордии подражают не ирландским водам Дублинии, а британским Милвердии.
И, что достойно большего изумления, недалеко от Архело есть некая морская скала, с одной стороны которой вода прибывает, когда с другой убывает.
Когда луна с возвращением лучей уже выросла более половины и как бы прибавляет в чреве, западные моря по каким-то неведомым природным причинам начинают волноваться и двигаться; и до полного округления ее диска изо дня в день с волновыми колебаниями они сильнее разбухают и покрывают берега намного дальше своих обычных пределов. Когда же луна с уходом сияния уменьшается и словно отворачивает лицо, эта полноводность постепенно убывает; и, в согласии с лунным уменьшением, словно бы проявляется зависимость от полноты, она снова возвращается в свои пределы.
К тому же луна до такой степени является источником и возбудителем всякой влаги, что не только морские воды, но даже и у живых тварей костный мозг, головной мозг, соки деревьев и трав направляет и распределяет соразмерно своему возрастанию или убыванию. Поэтому, когда луна теряет присущий ей свет, увидишь, что все уменьшается в содержимом. Когда она снова сияет полным диском, найдешь, что кости наполняются костным мозгом, головы – головным, прочее – соком. Поэтому и называются лунатиками те, кто каждый месяц с ростом луны ослабевают при увеличении головного мозга. И месяц (mensis) называется от mene, то есть уменьшения; поскольку он убывает вместе с луной, и с ней же завершает и заканчивает путь.
Однако примечательно, что на то место в Евангелии: лунатиков и расслабленных исцелял, толкователь пишет таким образом: лунатиками называет тех, болезнь которых нарастает с восходом луны. Не то, чтобы безумие было из-за луны; но дьявол, который производит безумие, пользуется лунными периодами, чтобы бесславить творение хулой на Творца.
Со всем почтением к нему, он мог бы, как я полагаю, сказать не менее верно, что это случается с больными, поскольку в полнолуние различные жидкости весьма сильно умножаются.
Причины же вещей такого рода, и почему западный океан сильнее и ощутимее, чем средний и средиземный, некоей упорядоченной и неубывающей подвижностью усвоил себе такого рода приливы и отливы, и как установлением распорядительницы жидкостей луны все это происходит, – изложить это стоит большего труда.
Однако в книжице «Философские цветочки», которую мы написали в стихах, все это было объяснено с ясной краткостью.
Но чтобы вкратце направить внимание читателя к более явному исследованию такого различия и более тщательному изучению столь тонких предметов, следует основательно указать на четыре следующие вещи: всегда намного большее у краев земли множество рек и источников, впадающих и известным образом двигающих и оживляющих море; некое весьма сильное притяжение моря из четырех противоположных и наиболее удаленных частей океана, попеременное поглощение и вскипание; очевидное волнение уменьшения и прибавления любой жидкости тотчас у краев. К тому же, у краев океан движется более свободно и без препятствия, приливая или отливая; окруженный же со всех сторон среди земель и столькими преградами вынужденный стоять наподобие озера, свободно ходить он не может.

[IV.] О двух островах, на одном из которых никто не умирает, на другой не заходят животные женского пола.

В северной Момонии есть озеро, содержащее два острова, один побольше, другой поменьше. На большем стоит церковь древней веры. На меньшем же – часовня, где благоговейно прислуживают несколько клириков, которых называют Небожителями или Богопочитателями.
На больший никакая женщина или животное женского пола не может войти без того, чтобы тотчас не умереть. Это испытано посредством многочисленных собак, кошек и иных животных этого пола, которые, многократно привозимые туда для проверки, немедленно погибали.
Диковинно о птицах той земли, что хотя самцы на острове повсюду сидят на ветвях, птицы другого пола, улетая, оставляют там свою пару и, как бы зная присущие этому месту свойства, бегут от этого острова как от чумы.
На меньшем же острове никто никогда не мог умереть естественной смертью. Поэтому он и зовется островом живущих.
Однако они порой тяжко страдают от смертельной болезни и печальным образом изнуряются до последнего издыхания. Когда же чувствуют, что не осталось больше никакой надежды, никакой жизни; и когда, с усугублением болезни, под конец столь падают духом, что предпочитают умереть смертью, чем влачить подобную смерти жизнь, тогда лишь дают перевезти себя в лодке на больший остров. Где тотчас, как коснутся земли, испускают дух.
То мне кажется достойным внимания, что в первой книге “Схоластической истории” ближе к началу упомянуто о такого рода островах живущих; где о дереве солнца говорится, что кто съест его плод, как царь Александр пишет Аристотелю, тот беспредельно продлит свою жизнь.
Есть и в Ултонии некое кладбище, и священное место, освященное долгим пребыванием множества святых мужей. Сюда также не допускается женский пол. Жена не следует сюда за мужем: после того, как производится местный развод, они не становятся соучастниками в молитвах, в этом месте они уже присуждены к разделению. Петух сюда войдет без курицы и, найдя внутри какой-нибудь корм, что удивительно видеть, оповещающим криком предлагает и спутнице своей войти и не может ее склонить.
Есть некий остров в северной части Британии, который зовется Святым, где женщины не рожают. Однако зачинают и, забеременев, естественным образом полнеют вплоть до момента родов. Когда же он подходит, перевезенные на другой остров, в естественной свободе дают природе волю. Если же они задержаны, как установлено неоднократно благодаря проверке, тотчас начинают терзаться невыносимыми муками и, пока их не отпускают, терпят скорбь почти до самой смертного стеснения.

[V.] Об острове, одна часть которого наполнена добрыми, а другая злыми духами.

Есть озеро в пределах Ултонии, содержащее двухчастный остров. Одна часть, имеющая церковь испытанной веры, весьма прекрасна и приятна на вид; она несравненно прославлена посещением ангелов и видимым множеством святых этого места.
Другая часть, весьма дремучая и ужасная, как говорят, принадлежит одним демонам; она почти всегда остается открыта видимым стаям и толпам злых духов.
Эта часть содержит девять ям. Если кто вдруг решит провести ночь в одной из них, а известно, что безрассудные люди порой это пробовали, того тотчас злые духи хватают и всю ночь терзают столь тяжкими муками, непрерывно истязают столькими и столь невыразимыми пытками огня, воды и иных видов, что поутру едва ли ничтожные остатки духа оказываются в истерзанном жалком теле.
Утверждают, что если кто претерпит эти страдания по наложенному покаянию, более не испытает адских мук, если не совершит тяжелейшее.
Жители же называют это место Чистилищем Патрикия.
Ведь когда святой муж говорил с неверным народом об адских муках отверженных и об истинной и вечной жизни избранных, чтобы в грубых душах неверующих вернее запечатлелись вещи столь небывалой, столь непостижимой новизны, действенным упорством своих молитв добился, что великий и чудесный пример того и другого, весьма полезный для жестоковыйного народа, был явлен здесь на земле.

[VI.] Об острове, где тела людей не истлевают под открытым небом.

Есть некий остров в море у западной Коннакции, имя которому Арен, посвященный, как говорят, святому Брендану.
На нем тела людей и не погребаются, и не истлевают. Но, помещенные под открытым небом и оставленные, пребывают невредимыми.
Здесь люди с изумлением видят и узнают прадедов, прапрадедов, их родителей и долгую череду своих предков.
Есть здесь и иная примечательная вещь: хотя вся Ирландия весьма изобилует мышами, на этом острове мыши не водятся.
Мышь же ни родиться здесь не может, ни выжить, если ее привезут. Если же перенести ее сюда, она тотчас стремительным бегом бросается в ближайшее море. Если же ее удержать – немедленно умирает.

[VII.] О диковинных свойствах источников.

Есть в Момонии источник, водой которого если кто помоется, тотчас становится седым.
Видел я человека, у которого та часть бороды, что была омыта этой влагой, поседела, тогда как другая часть осталась темной, в соответствии со своей природой.
Есть, напротив, источник в дальней Ултонии, в котором если кто помоется, более не седеет. Этот источник часто посещают женщины и те из мужей, кто стремится избегнуть седины.
Есть в Коннакции ключ с чистой водой на вершине высокой горы, вдали от моря; дважды в день он водой оскудевает, и столько же наполняется, в подражание колебаниям моря.
Есть и в Валлии возле замка Диневор в провинции Кантербокан ключ, воды которого имеют подобное же непостоянство.
Также и Трог Помпей сообщает, что есть такой город Грамант, где бьет источник, который попеременно ночью и днем остывает и нагревается.
И в южной части Британии, которая получила название от имени вождя, пробиваются из голых скал многочисленные родники, расположенные недалеко друг от друга и на значительном расстоянии от моря, наделенные, однако, подвижностью морской воды. Но влага в них и не чистая, и не вполне соленая, а средне пресная. Один из них, на вершине крутого утеса, вздымающегося наподобие башни, во время ежемесячного поднятия моря, которое подражает полнолунию, к изумлению наблюдающих извергает умножающиеся воды гораздо обильнее, чем обычно.
Там же Британии в области Килтрен есть многочисленные источники, которые во время общего изобилия плодов полностью иссякают, и земля пересыхает от недостатка влаги. А с приближением нужды и голода пробиваются каналы вод, открываются преграды источников и повсюду видишь бьющие струи, провозвестниц бед.
В стране франков, в Вимокской области, в деревне Nicbatensis есть некий источник, сильный диковиной такого же предзнаименования.
В нормандских же землях бывает обратное. При изобилии плодов и влаги здесь в изобилии, а при недостатке их и ее недостает.
В дальней и северной части Ултонии есть ключ, который из-за своей чрезвычайной холодности помещенное в него дерево за семилетний срок превращает в камень.
Есть и в Норвегии источник с такими свойствами; но они тем сильнее, чем ближе к холодной зоне он расположен. В нем же не только дерево, но и лен и льняная ткань, если ее положить на год, отвердевает в прочнейший камень.
Так, некий епископ Норвегии вернул ныне правящему королю даков Вальдемару платок, который за год до того принял от него для проверки, и платок тот состоял уже из двух частей. Средняя его часть, опущенная в источник, была камнем; другая часть, лежавшая снаружи, сохранила свою природу.
В большей Британии недалеко от Вибурнского монастыря есть некая кустарниковая роща. Если дерево упало там в воду или в землю, через год найдешь его обращенным в камень. Поэтому и колья в ограде, вбитые в землю, снизу и сверху приобретают двойную природу. Более того, местные жители, вырезав из дерева любые предметы и поместив их в том месте в воду или в землю на год, извлекают их уже обращенными в камень.
Счел я достойным поместить сюда и то, что сообщает об этом Палладий. Есть в Каппадокии, по дороге, что между Мазакой и Туаной, обширное озеро. Если в это озеро была опущена часть либо тростника, либо чего иного, и через день извлечена, то извлеченная часть окажется окаменевшей. Та же часть, что оставалась вне воды, сохраняет свои свойства.
Вот ведь, сколь действенно это озеро, ибо что в иных местах совершается за год, или даже за семилетний срок, природа этой воды совершает за срок одного обычного дня.
Есть ключ в Унгарии, струи которого, недалеко отойдя от истока, отвердевают в хрустальный лед. И что наиболее достойно удивления, с первыми лучами солнца, которым скорее надлежало бы их растопить, они сгущаются в прочнейший камень, непроницаемый для взгляда. Поэтому из влаги, вопреки ходу природы столь быстро обращенной в твердое вещество, образовалась каменная скала весьма немалых размеров.
Есть источник в Свевии, в провинции, которая называется Свитис, на вершине высокой горы, который изливает струи только когда солнце сияет над горизонтом. Но тотчас, как солнце сходит за горизонт, он перестает струиться, хотя впрочем оно дарит дню свет дольше, чем солнечное тело доступно взгляду. Утром же, однако не тотчас как рассветет, но лишь когда солнце встанет и поднимется над горизонтом, в большом количестве изливает воды; всю же ночь не дает ни капли, хотя, впрочем, свойства воды обыкновенно весьма соответствуют природе ночи, которая влажна и холодна.
Есть источник в Пиктавии, возле Святого Иоанна Дангеле, где укрыта голова Крестителя, который, вопреки обычной природе источников, имеет обыкновение зимой не давать воды, летом же изливаться обильнейшими потоками.
Есть в Корнубии некий лес, древесину из которого если опустить в воду, как бы мало ее ни было, вода не удерживает.
Есть и в Галлии некий лес, недалеко от города Парисия, прилегающий по берегу к реке Секане, который разделяет некая проезжая дорога. Если бросишь в воду дерево, взятое по одну сторону от нее, то оно под действием некоей скрытой, но врожденной тяжести, совершенно чуждой природе дерева, тотчас, по виду и по весу как каменная глыба, опускается на дно реки. По другую же сторону дороги оно сохраняет общую природу древесной легкости.
Лес этот, следовательно, необычен двойным дивом. Изумления достойна в нем столь неестественная тяжесть легкого; также достойно изумления и столь большое различие на малом пространстве.
Есть в том же королевстве франков в землях Альвернии лес, обладающий весьма странной природой, совершенно неведомой обычной природе лесов. Если кто-то, внеся огонь, случайно сожжет на корню его часть, то там безо всякого труда возделывателя сам по себе вырастает виноград.
Но кто предполагает или исследовать, или называть причины этого?
Хотя известно, что естественным образом употребление стихий является общим для всего живущего, в Коннакции есть некий источник, воды которого приемлемы только для людей, а для вьючного и рогатого скота и для любых прочих животных, если отведают их, губительны. Также каменистый песок из этого источника, если его положить в жаждущий и пересохший рот, утоляет жажду.
Есть источник в Унгарии настолько большей вредности, насколько шире эта вредность простирается. Ведь его струи дают питье, ядовитое для людей не менее, чем для любых прочих животных.
Есть и в стране франков, недалеко от замка Pascensis, некий источник, воды которого годны для мужского пользования; женщинам же ни внешнее, ни внутреннее их употребление не идет на пользу. Также говорят, что никакое нагревание не вынудит его воды утратить их природную прохладу, и никакие ухищрения – их особенность; никакое искусство и никакая случайность никогда не могли заставить их потерять свои свойства или хоть на час скрыть свою природу.
В Тевтонском королевстве, в Камераценской провинции, смежной с галльскими землями есть некая река, имеющая брод, который сверху и снизу огорожен поперек течения двумя изгородями. Вода между ними смертоносна для всех лошадей. С обеих же сторон за изгородями она равно годится для употребления как лошадьми, так и всеми прочими животными.
В Момонии есть источник, который, если человек к нему прикоснется, или даже взглянет, тотчас затопит всю провинцию дождями. И они не прекратятся до тех пор, пока предназначенный для этого священник, который к тому же был девственным от рождения, отслужив мессу в часовне, которая, как известно, была основана для этого неподалеку от источника, и окропив святой водой и молоком одноцветной коровы, этим весьма варварским и лишенным смысла обрядом не умиротворит источник.

[VIII.] О двух необыкновенных источниках: в Армориканской Британии и на Сицилии.

В Армориканской Британии есть источник отчасти сходной с этим природы. Если его воду зачерпнуть бычьим рогом и нечаянно вылить на ближайший к нему камень, то, какая бы ясная и чуждая дождям ни стояла пора, не избежать безудержного ливня.
Есть и на Сицилии источник диковинной природы. Если к нему приблизится кто-либо облаченный в красную одежду, струя источника тотчас вскипает, подпрыгивая вверх на высоту его роста. К другим же цветам она совершенно безразлична, и когда тот удаляется, принимая обычные размеры, возвращается в прежнее русло.
Счастлив тот, кто смог постичь причины вещей,
и увидеть источник блага.
Но поскольку человеческому разумению положен предел, и все человеческое весьма далеко от совершенства, причины такого рода вещей
назовите вы, Периды; мы все не можем всего.
Ибо действительно, причины этих и подобных им явлений недружественная природа прячет среди тайных своих чудес, открытых лишь ей одной.
Есть на побережье Коннактского моря каменистая гора средней величины. Насколько она возвышается над оставленным волнами берегом, настолько же как бы всплывает над прибывшими водами, когда те уже покрыли и все более высокие места.
Есть в Коннакции некое место, обнесенное стеной и имеющее вид обширного монастырского двора, освященное, как говорят, Святым Патриком. Никогда туда не входило столько скота, чтобы не могло войти гораздо больше, пока не вырвалось слово достаточности или неуверенности; хотя, впрочем, весьма часто добыча со всей провинции, ради убежища, имеет обыкновение там скрываться.

[IX.] О большом озере, имеющем удивительное происхождение.

В Ултонии есть озеро дивной величины; оно имеет тридцать миль в длину и пятнадцать в ширину. Истекает из него река исключительной красоты, которая зовется Банна, и вливается в северный океан.
Рыболовы здесь чаще сетуют на чрезмерные уловы и повреждения судов, чем на недостаток рыбы.
В наши дни тут была найдена рыба, не морская, но происходящая из озера, по виду подобная лососю, такой величины, что целиком ее ни вытащить, ни поднять было невозможно. Поэтому ее возили по провинции, разделив на части.
Говорят, что начало этому озеру дал такой диковинный случай.
Был на той земле, которую сейчас занимает озеро, народ порочнейший издревле; и в особенности, более любого прочего племени Ирландии, неисправимо опутанный пороком совокупления с животными.
Было же в устах того народа распространенный слух, что как только некий источник в той земле останется незакрытым, – а он из почести, воздаваемой ему по варварскому суеверию, имел крышку и печать, – тотчас разольется он таким наводнением, что и всю провинцию ту затопит, и народ погубит.
Случилось же однажды некоей молодой женщине придти к источнику зачерпнуть воды; и когда сосуд был наполнен, а источник еще не запечатан, услышав плач своего дитяти, оставленного неподалеку оттуда, встревоженная мать стремительно бросилась к нему. И поскольку глас народа – глас Божий, то когда она поспешно вернулась, то нашла источник бьющим такой струей, что тотчас и саму ее с ребенком, и весь народ тот с его скотом он за час потопил в этом как бы местном или провинциальном потопе. И сделал твердую сушу топью, так как все лицо той земли теперь покрывало множество вод: словно землю, знавшую столь позорные против естества деяния, Творец природы счел недостойной не только прежних, но и всяких в будущем обитателей.
Вполне правдоподобным подтверждением этому событию является то, что рыболовы этого озера в хорошую погоду ясно видят под водой церковные башни, по обычаю их родины узкие, высокие и круглые, и нередко показывают их проезжающим чужеземцам, дивящимся гибели этой земли.
Вполне сходным образом область Пентаполис из-за вины отвратительного греха была обращена в смоляное озеро, которое зовется Мертвым или Безжизненным морем, ибо ни птицы, ни рыбы, ни кто-либо другой не может в нем жить. Но сначала она была полностью сожжена сошедшим с неба серным огнем, а затем затоплена постоянным наводнением. И так, из-за огромности преступления, была уничтожена двойным разрушением.
Стоит также отметить, что река та, что теперь полноводно изливается из озера, ведя начало от первых после потопа времен Бартолана, текла по той же земле, но была намного меньше. И была она одной из девяти главных рек.

[X.] О рыбе с тремя золотыми зубами.

Незадолго до прихода англичан на остров, в Ултонии возле Карленефордии была обнаружена рыба огромной величины и необычных свойств, среди прочих своих диковин имевшая, как говорят, три золотых зуба [в пятьдесят унций весом]. Хотя я бы счел, что они золотые по некоему внешнему подобию, и имеют скорее блеск золота, чем его природу; видимостью приобретенного цвета предвещая золотые времена близившегося в скором будущем завоевания.
Также и в наши дни в большой Британии, в Дунолменском лесу была обнаружена и поймана олениха, у которой все зубы во рту были золотого цвета.

[XI.] О северных островах, из которых почти всеми владеют норвежцы.

В северном океане за Ултонией и Гальведией лежат различные острова – Оркады, Инкады и многие другие, почти на всех из которых господство и управление обрели норвежцы. Ведь, хотя они гораздо ближе прилегают к другим землям, однако народ этот, исследователь океана, более чем любой прочий расположен к пиратской жизни. Поэтому все их походы и войны ведутся посредством морских сражений.
Следует упомянуть, что как Орозий, так и Исидор упоминают тридцать три оркадских острова, из которых двадцать пустынны, а тринадцать населены. Сейчас, однако, большая их часть обитаема.

[XII.] Об острове, изначально подвижном, потом сделанном неподвижным посредством огня.

Среди прочих островов есть один, недавно появившийся, который зовется Призрачный; начало ему дало такое событие.
В некий погожий день возник в море немалый холм земли, там где прежде никакой земли не видели, так что жители островов смотрели и изумлялись. Некоторые из них говорили, что это кит или иное морское чудовище. Другие же, видя, что он остается безо всякого движения, говорили: ”Вовсе нет, это земля”.
И чтобы этот спор неопределенности был разрешен уверенностью, избранные юноши с одного из ближайших островов решили приблизиться туда на веслах в лодке.
Когда же они подплыли так близко, что хотели уже причаливать, остров, словно бы погрузившись в море, совершенно пропал с их глаз. Появившись же подобным образом на следующий день, он сыграл с этими юношами такую же шутку.
Наконец, на третий день, по совету кого-то старейшего, они послали на остров из лука стрелу с раскаленным наконечником, и так причалив, нашли землю неподвижной и пригодной для обитания.
Таким образом из многих доказательств явствует, что огонь всегда более всего враждебен любым призракам. Поэтому и те, кто видел призраков, не переносят блеск огня без немедленного обморока.
Ибо огонь, и по своему расположению, и по природе самый благородный из стихий, как бы причастен к тайнам неба. Небосвод из огня, из огня и планеты; огнем купина горела, и не сгорала. Огненными языками Дух Святой водворился в апостолах.

[XIII.] Об Исландии, народ которой немногословен, правдив и не дает клятв.

Исландия – наибольший из северных островов; она удалена от Ирландии на три обычных дня плавания в северные области.
Народ ее немногословен и правдив. Ибо говорят они редко и коротко, не дают клятв, так как не умеют лгать. И ничего они так не гнушаются, как обмана.
У этого народа король то же, что священник; князь то же, что епископ. Ибо законы, как царства, так и священства, там собраны в руках епископа.
Эта земля производит и поставляет крупных и породистых кречетов и ястребов.
Здесь никогда или очень редко блистают зарницы, или бьют молнии, или устрашают громы. Но, с другой стороны, здесь есть другая и гораздо большая напасть. Ибо раз в год, или в два года, в какой-либо из частей острова возникает огонь, устремляясь наподобие смерча с силой ветра, и что бы он не встретил на пути, полностью испепеляет. Но по какой причине, снизу или сверху появляется этот огонь, – остается неясным.

[XIV.] О морской воронке, поглощающей корабли.

Недалеко к северу от островов есть некий диковинный морской водоворот. К нему отовсюду из удаленных мест стекаются и сбегаются, словно по уговору, все морские потоки; сливаясь здесь в тайные недра природы, они как бы пожираются бездной.
Если же часом случится проплывать мимо кораблю, он увлекается и затягивается такой свирепостью волн, что его тотчас поглощает всасывающая сила.
Философы пишут о четырех такого рода океанских водоворотах в четырех противоположных частях мира. Отчего, как заключают некоторые, и происходят по определенным причинам как морские течения, так и дуновения ветра.

[XV.] Об острове Мания, который считается относящимся к Британии из-за ядовитых пресмыкающихся, которых он допускает.

Есть некий остров, довольно крупный среди малых островов, который сейчас называется Мания, в старину, однако, именовавшийся Эвания, вытянутый, как утверждают, ровно посередине между северными частями Ирландии и Британии. Издавна было весьма много разногласий, к какой из двух земель его по праву следует относить.
Однако спор этот наконец утих таким образом. Поскольку земля эта принимала привезенных для проверки ядовитых пресмыкающихся, общее суждение предписало относить его к Британии.

[XVI.] О том, что острова образовались много позже потопа, и не сразу, но постепенно и как бы посредством вымывания.

Если острова образовались до потопа, или во время потопа, когда все породы животных были заключены в ковчеге, тогда кажется весьма достойным сомнения, каким образом вредоносные животные, в том числе и ядовитые рептилии наполнили удаленные острова; ведь ясно, что никто в здравом уме никогда не пожелал бы их туда перевозить.
Однако можно вполне правдоподобно об этом сказать, что острова образовались много позже потопа, когда земля уже повсюду была вновь наполнена умножившимися животными, и не вдруг и сразу, а постепенно и словно бы посредством вымывания.

[XVII.] О Туле, западном острове, который прекрасно известен среди жителей востока, тогда как на западе он совершенно неведом.

О Туле, крайнем, как говорят, из западных островов, то диковинно, что среди жителей востока он прекрасно известен как именем, так и свойствами, тогда как на западе он совершенно неведом. Вергилий Августу: Подвластна тебе крайняя Туле.
Солин упоминает, что из многих островов вокруг Британии Туле – самый крайний. Он говорит, что в летнее солнцестояние на нем не бывает ночи, также как в зимнее не бывает дня.
Как Солин, так и Исидор рассказывают, что море за Туле медленное и густое. Исидор также описывает Туле как крайний остров в океане, расположенный между северной и западной областями за Британией; получивший имя от солнца, ибо на нем солнце совершает летний солнцеворот, и за ним не бывает дня.
Но настолько остров этот неведом западным жителям, что, явно, ни один из западных, или даже северных островов, не то что свойств, но даже имени такого не имеет.
Впрочем в отдаленнейших частях арктической области местные обитатели видят как солнце, удалившись от Рака, в течение нескольких ночей непрерывно кружит над краем земли, оставаясь, однако, над горизонтом.
Когда же оно возвращается от созвездия Козерога, на протяжении нескольких дней сияние желанного света меркнет словно бы под сумеречными пределами антарктического полюса.
Следовательно, либо Туле остров баснословный, не менее чем знаменитый; либо его следует искать в отдаленных и крайних пределах северного океана, далеко под арктическим полюсом.
Поэтому и Орозий, вернее прочих говоря о недостоверном, пишет, что Туле, отделенная от остальных островов бесконечным пространством, расположенная на северо-западе посреди океана, едва ли считается знакомой даже немногим.
Однако Августин в двадцать первой книге “О граде Божием” говорит: Туле, остров в Индии, лучше прочих земель тем, что всякое дерево, которое на нем вырастает, никогда не лишается покрова листвы. Отсюда и представляется, что он в Индии. Но да не введет тебя в заблуждение совпадение имен, которое получаешь в косвенном падеже, а не в прямом. Ведь тот называется Тулис (Tylis), а этот – Туле (Tyle). Поэтому и у Исидора: Тулис – остров в Индии, все время зеленеющий листвой. И снова у Солина: Тулис – остров в Индии; он порождает пальмы, производит оливу, изобилует виноградом; одним дивом он превосходит все земли: какое бы дерево на нем ни рождалось, оно никогда не теряет ни листа.

[XVIII.] О хороводе гигантов, перенесенном из Ирландии в Британию.

В давние времена была в Ирландии удивительная груда камней, которая называлась Хоровод гигантов, ибо гиганты принесли ее из дальних пределов Африки и с помощью как разума, так и силы диковинным образом воздвигли на Килдарской равнине, недалеко от замка Наса. Поэтому там же вплоть до нынешнего дня заметны некие камни, подобные тем и подобным же образом поставленные.
Удивительно, как столько камней, и таких больших, было некогда и снесено в одно место, и воздвигнуто; и каким мастерством на столь большие и высокие камни были водружены другие, не меньшие. Которые настолько кажутся парящими и словно бы подвешенными в пустоте, что скорее представляются подпираемыми искусством мастера, чем чередой колонн.
Согласно “Британской истории”, эти камни король бриттов Аврелий Амврозий позаботился доставить из Ирландии в Британию при помощи божественного усердия Мерлина. И чтобы слава такого деяния оставила какой-либо памятник, он установил их в том же порядке и с тем же мастерством, что и прежде, в месте, где погиб от скрытых ножей саксов цвет Британии, и под внешностью мира от оружия подлости пала не ко времени беспечная юность королевства.

[XIX.] О диковинах наших дней. И сначала о волке, говорившем со священником.

Теперь же изложим те достойные изумления вещи, которые произошли в наши времена.
Примерно за три года до прибытия в Ирландию господина Иоанна, случилось одному пресвитеру, направляясь из земель Ултонии в Медию, заночевать в некоем лесу, граничащем с Медией. И когда он, сопровождаемый одним только слугой, бодрствовал у огня, который сложил под каким-то густолиственным деревом, вот, волк, приблизившись к ним, тотчас разразился словами такого рода: “Будьте спокойны и ничего не бойтесь; ибо нет вам нужды трепетать, когда бояться нечего”. И поскольку они, смутясь душой, еще более ужаснулись, добавил здравые слова о Боге. И поскольку священник умолял его и заклинал всемогущим Богом и верой в Троицу не причинять им вреда, и сказать, что он за тварь такая, которая в зверином обличье произносит человеческие слова, он, дав на все христианский ответ, наконец, однако, добавил:
“Мы из некоего людского племени в Оссории. Откуда каждые семь лет, по проклятию одного святого, то есть аббата Натала, двое, мужчина и женщина, вынуждены оставлять как свои пределы, так и облик. Ибо, совершенно сбрасывая человеческий облик, принимают волчий. По окончании же семилетнего срока, если им случится выжить, они возвращаются к прежним как месту жительства, так и природе, а двое других занимают их место в том же положении.
А моя спутница в этом странствии находится в тяжкой немощи неподалеку отсюда. Если тебе угодно, предоставь ей, находящейся уже при последнем издыхании, священническое утешение лицезрением божественной милости. И когда это было сказано, священник, предваряемый волком, трепеща последовал к некоему дереву довольно близко оттуда. В его дупле он заметил волчицу, в зверином обличии издававшую человеческие стоны и рыдания.
Увидев его она тотчас, встречая вполне человеческим приветствием, вознесла хвалу Богу, что в этот час была удостоена такого утешения.
И так приняла от священника все отслуженное по обряду, вплоть до последнего причастия; и упорно на том настаивая, усиленно молила, чтобы он завершил благодеяние, даровав ей предсмертное причастие.
И когда священник твердо заявил, что не имеет его, волк, удалившись на короткое время, пришел снова, протягивая ему кошель, содержащий требник и несколько освященных гостий, который по обычаю своей земли путешествующий пресвитер носил висящим на шее [под облачением]. И упрашивал ни в какой степени не отказывать в Божьем даре и помощи, назначенной Его божественным провидением. И чтобы устранить всякое сомнение, действуя лапой будто рукой, он оттянул всю шкуру с головы волчицы и стащил ее вплоть до пупа; и тотчас появился явный облик некоей старой женщины. Видя это, священник, побуждаемый, однако, более страхом, чем рассудком, наконец причастил усиленно к этому стремившуюся и благоговейно принявшую. И тотчас шкура, стянутая волком, приняла прежнюю форму.
После того, как это было совершено, скорее по обряду, нежели по истине, волк всю ночь у огня дарил им свое скорее человеческое, чем звериное общество. Когда же настало утро, он проводил их из леса и, выведя пресвитера на дорогу, указал ему вернейший путь надолго вперед. Также и при расставании он воздавал священнику множество благодарностей за безмерную милость; обещая воздать ему намного более действенную благодарность, если Господь возвратит его из этого изгнания, две части которого он уже завершил.
И среди последних слов этой беседы священник спросил у волка, останется ли надолго враждебный народ, который недавно появился на острове. На что волк сказал: «За грехи нашего народа и чрезмерности пороков, гнев Божий, сходя на неправый род, отдает его в руку врагов. И пока этот народ будет соблюдать повеления Господа и ходить Его путями, будет беспечным и непоколебимым. Если же, поскольку легок путь к похотям, и природа – подражательница пороков, из-за соседства они низойдут до наших нравов, без сомнения, также навлекут на себя божественную кару».
[Подобное же изречение найдешь в Левите, когда Господь говорит израильскому народу таким образом: Ибо все эти мерзости, то есть упомянутые выше, делали люди сей земли, что пред вами, и осквернилась земля; смотрите, чтоб и вас не свергнула с себя земля, когда вы станете осквернять ее, как она свергнула народы, бывшие прежде вас. Все это впоследствии и произошло с ними, сначала от халдеев, а после от римлян. Также и в Экклезиастике: Царство переходит от народа к народу из-за несправедливостей, обид, и поношений, и различного лукавства.]
Спустя же примерно два года случилось мне проезжать через Медию, где тогда по совпадению епископ той земли созвал синод; пригласив также соседних епископов и аббатов, чтобы общим совещанием вернее решить, что надлежит делать в отношении этого события, о котором он уже узнал из исповеди священника. Услышав, что я направляюсь через те места, он послал ко мне двух из своих клириков, прося, чтобы, если это возможно, я лично присутствовал, когда будет рассматриваться столь непростое дело; если же нет, то чтобы я по крайней мере уведомил их о моем мнении в письме. Выслушав от них по порядку это дело, о котором я и прежде слышал от других, я, поскольку из-за некоторых срочных дел не мог присутствовать, не преминул, однако, даровать им совет письменно. И повинуясь ему, епископ с синодом самого священника того с письмом, содержащим описание произошедшего и исповедь священника, приложив также печати присутствовавших епископов и аббатов, направили к верховному понтифику.
Таким образом, не надлежит сомневаться, но соглашаться с твердой верой, что божественная природа для спасения мира приняла человеческую природу; когда здесь, по одному повелению Бога, чтобы явить Его могущество и кару, не меньшим чудом человеческая природа принимает волчью.
Но животное такого рода зверем должно называться, или человеком? Ибо разумное животное кажется весьма отличным от зверя. Кроме того, кто причислит к человеческой природе четвероногого зверя, склоненного к земле и не знающего смеха? А также, кто убьет это животное, разве будет назван человекоубийцей? Но божественным чудесам надлежит удивляться, а не вовлекать в рассмотрение человеческим рассудком.
Однако Августин в шестнадцатой книге «О Граде Божьем», где обсуждает вопрос о чудовищных племенах людей, которые порождает восток, о которых говорится, что у одних из них песьи головы, другие же, без голов, имеют глаза на плечах, и различные искажения облика, – присовокупляет, наконец, надо ли считать их действительно людьми, произошедшими от прародителя; надлежит о них думать то же, что и о чудищах, рождающихся у людей, что мы видим весьма часто. И всякий, кто в каком бы то ни было обличии допускает определение человека, то есть животного разумного и смертного, о том на твердом основании утверждается, что он человек.
Он же в восемнадцатой книге «О Граде Божьем» говорит об аркадцах, которые, выбранные по жребию, переплывали некое озеро и там обращались в волков, и с такими же зверями жили в пустынях этой страны. И если они не питались человеческой плотью, через девять лет снова, переплыв озеро, превращались в людей. И когда он же ведет разговор о разных превращениях людей в волков, то, наконец, добавляет: Ведь и мы, когда были в Италии, слышали такое о некоей области в тех краях, где женщины-трактирщицы, обученные этим дурным искусствам, как говорят, давали путникам что-то в сыре, отчего те тотчас же превращались во вьючных животных, и перевозили необходимое, а после завершения трудов вновь становились собой; однако, сознание у них не становилось звериным, но оставалось разумным и человеческим. Так и Апулей, в книгах, которые озаглавил «Золотой осел», рассказывает, что с ним самим произошло, что, приняв зелье, стал ослом, сохранив человеческое сознание.
Также и в наше время мы видели некоторых, которые, владея магическими умениями, из любого имеющегося вещества производили, как казалось, жирных свиней, но только красного цвета, и продавали на рынке. Но когда пересекали какую-либо воду, они тотчас исчезали, возвращаясь к собственной подлинной природе. И с какой бы тщательностью их не оберегали, принятый ими вид не удерживался более трех дней.
Также есть старая и до сих пор частая жалоба, что некие старухи, как в Валлии, так и в Ирландии со Скотией, принимают облик зайцев, чтобы под обманным видом сосать вымя и так тайно похищать чужое молоко.
Следовательно, как и Августин, мы полагаем, что демоны или злые люди не могут ни сотворить, ни в действительности изменить природу. Но то, что сотворено истинным Богом, с Его попущения изменяется по виду, то есть, кажется тем, чем не является, когда чувства людей захвачены и усыплены чудесным обманом, так что они не видят вещи такими, какие они есть, но удивительным образом увлекаются силой видения или магического заклинания к каким-либо ложным и мнимым образам.
Надлежит, однако, верить в несомненную истинность того, что Всемогущий Бог способен как сотворить природу, так и поменять, когда захочет, одну на другую, либо карая, либо являя божественное могущество, либо совершенно превратить одно в другое, как превращением жены Лота, оглянувшейся вопреки Господнему повелению, в соляной столп, или воды в вино, либо изменить лишь внешность, сохранив внутреннюю природу, как видно в предшествующих примерах.
А о том видимом превращении хлеба в Тело Христово, но не видимом, однако, а вернее субстанциальном, поскольку вид полностью сохраняется, изменяется лишь субстанция, я счел благоразумным здесь умолчать. Ибо понимание этого весьма высоко и трудно и намного выше человеческого разумения.

[XX.] О женщине с бородой и с гребнем на спине.

У Дувенальда, короля Лимерика, была женщина с бородой до пупа. Был у нее и гребень от верха шеи вдоль позвоночника вниз, как у годовалого жеребенка, покрытый волосами.
Женщина эта, диковинная двойным дивом, однако не бывшая гермафродитом
·, но в остальном соответствовавшая женской природе, постоянно следовала за двором, вызывая у рассматривавших ее насмешки и изумление.
В длине бороды она следовала обыкновению не природы, но своей страны; а в волосатости позвоночника – ни тому, ни другому.
[Также и в наши дни видели в Коннакции следовавшую за двором женщину, которая имела природу обеих полов и была гермафродитом. Справа по середине обеих губ и подбородка она имела бороду, на мужской манер, весьма густую и длинную; левая же сторона, с частью губы и подбородка, была по-женски гладкая и лишенная всяких волос.]

[XXI.] О человеке-полубыке и быке-получеловеке.

В окрестностях Викингело, во времена, когда Маврикий, сын Гиральда, захватил эту землю и замок, видели диковинного человека, если его вообще можно назвать человеком, ибо в целом тело он имел человеческое, за исключением конечностей, которые были бычьими. Ведь от суставов, которыми кисти соединяются с руками, а ступни с голенями, он носил явные бычьи копыта.
Голова его полностью безволосая; как на затылке, так и спереди обезображенная лысиной; имеющая вместо волос лишь местами редкий пушок.
Глаза крупные, как округлостью, так и цветом бычьи.
Затем лицо вплоть до рта плоское, вместо носа, кроме двух ноздревых отверстий, не имеющее никаких выступов.
Словом он не владел; вместо речи издавал одно только мычание.
В течение долгого времени он часто появлялся при дворе Маврикия, ежедневно приходя к трапезе, и, зажав пищу, которую ему подавали для пропитания, в щелях копыт, которые имел вместо рук, подносил ко рту.
И поскольку весьма часто ирландцы той земли терпели насмешки от молодежи замка, что они порождали таких от коров, от злости и ненависти своих, которую не заслужил, он был тайно умерщвлен.
Ведь незадолго до прихода англичан на остров, от соития человека с коровой, каковым пороком особенно страдает этот народ, в горах Глиндалахана корова произвела человековидного теленка. Так что можно было бы подумать, что вновь порожден «человек-полубык и бык-получеловек». И после того, как примерно год он вместе с прочими телятами следовал за матерью для сосания молока, он был, наконец, переведен в человеческое общество, ибо имел больше от человека, чем от животного.
Но убийца этого животного разве будет назван человекоубийцей? Животное чудовищное, животное неразумное, совершенно лишенное и рассудка, и речи, кто причислит к обществу разумных? А животное распрямленное, смеющееся, двуногое кто отделит от человеческой сущности? Ибо разве природа
Зверю дала поднятое лицо и судила видеть небо?
Но отступления такого рода следует извинить, и надлежит более бояться мести природы, чем обсуждать это в споре.

[XXII.] Об оленевидной корове.

У Кестрии в Британии в наши дни олень соединился с коровой, отчего произошла оленевидная корова. Ведь всей передней своей частью до паха была коровой, а ляжки с хвостом, голени и копыта, вместе с шерстью и цветом имела явно оленьи. Но поскольку в ней было больше от скотины, чем от дикого зверя, она осталась в стаде.

[XXIII.] О козле, соединившемся с женщиной.

Ротерик, король Коннакции имел белого домашнего козла, выдающегося в своей породе как длинной шерстью, так и благородством рогов.
Он на звериный лад проникся любовью к некоей женщине, заботе которой был поручен. А эта несчастнейшая, тогда как зверь более терпел от нее, чем действовал сам, подставила ему себя для неестественного употребления. О постыдное и гнусное дело!
О, сколь непомерно отступает перед чувственностью рассудок! Насколько, запятнав свое природное преимущество, обезумел до зверя властитель зверей, ибо неразумному животному разумное подчиняет себя столь позорной связью.
Ведь, как бы ни было и то и другое гнусно и мерзостно, гораздо менее, однако, если неразумные твари разумным во всем подчинены; и поскольку они неразумные, как бы естественным образом предназначены служить; хотя, однако, созданы для полезного употребления, а не для противоестественного.
Итак, с возмущением природы, негодование прорвалось в метр:
Все теперь способствует новизне, мила новая страсть,
а естественная любовь устарела.
Природное нравится меньше, чем искусственное; рассудок расходуется
На дурные дела, уже теряя здравомыслие.
Производительная сила стонет, терзаемая изощрениями сластолюбия;
И, разящая мстительница, в гневе делает явным злодеяние.
Ибо открывает природа беззаконие и разглашает позор
Неслыханного греха, создавая чудовищ.

[XXIV.] О льве, полюбившем женщину.

В Паризии мы видели льва, которого некий кардинал детенышем прислал Филиппу, сыну короля Людовика, тогда еще ребенку.
Он имел обыкновение предаваться звериной любви с некоей слабоумной по имени Иоанна. Когда он порой вырывался из клетки и впадал в такой гнев, что никто не дерзал к нему приблизиться, тогда призывали Иоанну, которая быстро умеряла его гнев и злобу. И лаская его женскими соблазнами, вела его, куда хотела, и тотчас всю ярость обращала в любовь.
Горе обеим тварям, достойным позорной смерти! Однако не только в новые времена склонялись к злодеяниям такого рода; но и в древние времена, похвальные большей невинностью и простотой, навлекали на себя позор неслыханными грехами такого рода. Поэтому и в Левите написано: Если женщина пойдет к какой-либо скотине, чтобы совокупиться с ней, женщину убей, и скотина смертью да умрет. Ибо они этого достойны.
Зверя было приказано умертвить, не за вину, которая оправдывается его звериной природой, но ради возобновления памяти, которое приводит на ум совершенное.
Также и с Парсифаей, полюбившей быка, по мнению многих, была не басня какая-нибудь, а действительное событие.

[XXV.] О петухах, кричащих в Ирландии иначе, чем всюду.

Петухи здесь не так, как повсюду, отделяют третью и последнюю часть ночи от первых двух тройным криком с расстановкой. Ведь здесь они слышны незадолго до рассвета; и начало дня здесь различают настолько отстоящим от первого петушиного крика, насколько повсюду – от третьего.
Однако не стоит полагать, что петухи здесь имеют иную, чем повсюду, природу. Ведь не иначе кричат и привезенные сюда откуда-либо.
Но как Британия довольствуется короткой ночью, так и Ирландия; и короче она настолько, насколько ближе путь солнца к закату. Следовательно, насколько непродолжительнее здесь ночь, настолько поспешнее за пением петуха наступает день. Поэтому в летнее время всегда, от сияния солнца, недолго обращающегося под землей, небо над горизонтом всю ночь светятся, словно с поднимающейся зарей начинается день.

[XXVI.] О волках, имеющих детенышей в декабре.

У волков в Ирландии детеныши рождаются по большей части в месяце декабре; то ли из-за весьма мягкого климата этой земли; то ли, скорее, указывая на недуги измены и грабежа, которые здесь преждевременно распространяются.

[XXVII.] О вуронах и совах, имеющих птенцов к Рождеству.

На Рождество, когда господин Иоанн в первый раз покинул остров, во многих местах Ирландии, и особенно в области Медии вуроны и совы вдруг вывели птенцов; предвещая совершение какого-либо нового и несвоевременного события.
И в тот же год была объявлена смерть властителя той земли, то есть Гугона де Ласи, от пагубного коварства своих.

[XXVIII.] О чудесах; и сначала о яблоках, о воронах и о дрозде святого Кейвина.

Теперь перейдем к чудесам. И начнем со святого Кейвина, прославленного исповедника и аббата. Когда святой Кейвин прославился у Глинделахана своей жизнью и святостью, некий знатный юноша, который был его учеником, страдая недугом, как-то пожелал яблок. Святой, сочувствуя ему, вознес молитву к Господу, и некая ива недалеко от церкви произвела яблоки, целебные как для юноши, так и для прочих недужных. И вплоть до сегодняшнего дня как та ива, так и другие, рассаженные от нее вокруг кладбища наподобие фруктового сада, каждый год приносят яблоки, во всем остальном, однако, как листьями, так и кроной сохраняя природу ивы. Яблоки же эти белые и продолговатые, более полезные, чем вкусные; у местных они в большом почтении. Они доставляются многими даже в отдаленные места Ирландии как снадобье от различных недугов, и называются яблоками святого Кейвина.
В день празднования того же святого вуроны в Глинделахане, поскольку они случайно разлили молоко его ученика, по его проклятию ни на землю не садятся, ни пищу не принимают. Но, с криком летая вокруг деревни и церкви, удерживаются в тот день и от отдыха, и от подкрепления.
Также и в Италии в славном городе Равенне в день празднования святого Аполлинара каждый год, словно по уговору, изо всех частей Италии собираются отовсюду все вуроны, воруны и галки. В тот день по старинному обычаю им дают труп одной лошади. Если спросишь о причине этого, я не решаюсь ее назвать. Разве что, из-за долгой привычки, привитой с течением времени, и как бы уже обращенной в природу, где будет труп, там собираются и птицы; или скорее это происходит из-за какого-либо чуда этого святого. И поскольку от этого собрания воронов город на тевтонском языке первоначально назывался Равеннесбурх, то есть Город воронов, некоторые полагают, что поэтому он и зовется Равенной.
Кроме того, когда в Испании был обезглавлен блаженный Винцентий, вуроны, которые спустились к его телу будто к трупу, тотчас все умерли. И поскольку проступок одного как правило падает на весь род, в наказание за эту дерзость, попечением божественной благодати, которая дивно являет себя в святых своих, с того часа вороны словно стража постоянно находились у тела святого. Поэтому, когда это тело перевозили морем из Карфагена (испанского, а не африканского) в Уликсбону, и вороны на корабле неизменно присутствовали у его тела.
И в церкви святого Винцентия Уликсбонского в городе, где его тело лежит скрытое на прекрасных носилках, вороны почти вплоть до недавних времен обыкновенно были рядом с алтарем, числом около шести или меньше, не постоянно те же, но разные по очереди.
В память об этом печати, которые паломники приносят оттуда, вместе с изображением святого имеют и изображение ворона. И в народном произношении святой Винцентий зовется de Corvo, так что посмертное событие дало ему прозвище, которого он не имел при жизни.
В неких землях Провинции, когда тело блаженного Фирмина, епископа Усцесции и нарбоннского уроженца, перевозили в Усцесцию, и быков, которые тянули повозку, отпустили пастись, один из них внезапно был сожран неким медведем. Когда об этом узнали, святой Ферреол, который являлся племянником Фирмина и руководителем славной перевозки, и сразу же наследовал Фирмину на епископском месте, заклиная Богом, подозвал к себе дерзкого медведя; который, тотчас подойдя, добровольно встал под ярмо, и, словно заместитель и призванный везти, сменил утраченного быка. И когда таким образом Фирмин был оттуда столь чудесно перевезен за много миль в Усцесцию, и там при большом стечении народа славно совершилось его погребение, медведь, словно получив от Ферреола разрешение, невредимый ушел в горы. И после этого пока был жив каждый год в день празднования святого Фирмина по привычке приходил к той же церкви и, совершенно оставляя на то время звериную дикость, показывал себя людям как бы ручным, ласковым и кротким; словно готовый за наказуемую дерзость и совершенное преступление служить и нести наказание. Поэтому до сего дня шкура его хранится в церкви святого Фирмина в некотором почете, и в память о столь выдающемся чуде обыкновенно показывается странникам и паломникам.
В константинопольских землях, то есть в Кребонской области, после того, как тело святого Клемента было чудесным образом найдено в море, каждый год в день праздника этого святого, и в течение восьми дней около него, более известного миру обыкновения море в том же месте отливает, и, когда поверхность земли открыта, являет благоговейно приближающимся паломникам и народу чудесный путь. Когда же эти дни установленным порядком завершаются, обширное море, возвращаясь к своим древним границам, разливается со всех сторон и тотчас заполняет все; и до обращения почти годового круга не заметно никаких следов этой дороги.
Вот так в наши дни, когда приблизились пределы времен, то знаменитое чудо Красного моря повторяется отчасти каждый год.
Так благословен же Господь Бог Израилев, един творящий великие чудеса, и благословенно имя славы Его вовек. Ибо чтобы Он явил заслуги своих святых, и прославленных на небесах еще более прославил и на земле, птицы, звери и моря повинуются Ему. Но довольно об этом; далее вернемся к нашему Кейвину.
Святой же Кейвин однажды, во время Четверодесятницы, по своему обыкновению избегая людского множества, в одиночестве в маленькой хижине, которая защищала лишь от солнца и дождя, занимаясь только созерцанием, предавался чтению и молитве. Когда он обычным образом поднял через окно руку к небу, на нее вдруг сел дрозд и, словно в гнездо, отложил яйца. Святой с таким терпением и кротостью посочувствовал ему, что ни закрыл ладонь, ни убрал ее; но до тех пор, пока не вылупились птенцы, неустанно ее протягивал и прилаживал. И чтобы это знамение навсегда осталось в памяти, все изображения святого Кейвина в Ирландии имеют дрозда в протянутой руке.

[XXIX.] О чирках святого Колеманна, как бы ручных и избегающих вреда.

Есть в Лагении небольшой пруд, содержащий птиц святого Колеманна; мелких уток, которые на народном языке называются чирки. Со времен святого они так приручены, что берут пищу с рук и вплоть до наших дней не боятся приближения людей. Было же их всегда, словно они выполняют договор, числом около тридцати. Всякий же раз, когда или церкви и клиру, или самим птицам причиняется вред, или какое-либо беспокойство, они, тотчас взлетая, удаляются на некое озеро далеко оттуда; и не возвращаются на прежнее место, пока не последует достойное возмездие. Тем временем, что они отсутствуют, воды этого пруда, которые прежде были весьма прозрачные и чистые, делаются зловонными и испорченными; и ни человеку, ни скоту для употребления не годятся.
Случилось однажды, когда некто в ночное время черпал здесь воду, не с умыслом, но случайно зачерпнули одну из птиц. И после того, как мясо долго варилось в той воде, и не могло свариться, птицу наконец обнаружили плавающей в горшке совершенно невредимой; и когда ее отнесли назад в пруд, мясо тотчас сделалось вареным.
Случилось же в наши дни, когда Роберт сын Стефана с Дермитием, королем Лагении проезжал в том месте, некий лучник сбил стрелой одну из тех птиц. Когда же он принес ее с собой на постой и положил вариться в какой-то горшок с мясом, израсходовав топливо для трех костров, до половины ночи не преуспел в приготовлении. Но когда мясо было и в третий раз извлечено, оно оказалось не менее сырым, чем когда было положено. Наконец, когда хозяин увидел среди кусков ту маленькую птицу и услышал, что она была из того пруда, тотчас со слезами вскричал: “Горе мне, что это несчастье однажды должно было прийти в мой дом. Ибо это одна из птиц святого Колмана”. И тотчас мясо, положенное отдельно, варку, которую отвергало, допустило.
Лучник же вскоре после этого жалким образом закончил земной путь.
Кроме того, случилось и коршуну с одной из тех птиц, которую он схватил, взлететь на некое ближайшее дерево. И тотчас, на глазах многих, все его конечности оцепенели, хищник уже больше не заботился о добыче в своих когтях.
Случилось же однажды в холодное время лисице схватить одну из тех птиц. А когда наступило утро, зверя нашли задохнувшимся, с птицей в глотке, преградившей путь жизненному духу, в некоей хижине по соседству с озером, которая почиталась как некогда частое прибежище святого Колеманна. Таким образом, тогда как птицы вернулись в озеро совершенно невредимыми, милостью высшего покровителя, жертва цела, а оба хищника поплатились жизнью.

[XXX.] О камне, ежедневно чудесным образом наполняющемся вином.

В южной Момонии в землях Коркагии есть некий остров, где находится церковь святого Михаила, весьма древней и истинной веры. Там рядом со входом в церковь справа есть некий камень, почти прилегающий к самому входу; во впадине верхней части которого каждое утро заслугами святых того места оказывается столько вина, сколько может быть соответственно достаточно для совершения месс, согласно числу священников, которые служат там в тот день.
Подобное этому чудо найдешь в “Диалогах”. Ибо Григорий сообщает о кампанском монахе Мартине, который многие годы был заточен в весьма тесной пещере в горе Мариск, и первым его чудом было то, что когда он поселился в яме упомянутой горы, из камня того, в котором сделал выдолбленный им самим тесный грот, вдруг заново просочилась вода, которой Божьему служителю хватало для ежедневного употребления; и было ее ни больше и ни меньше необходимого.

[XXXI.] О блохах, изгнанных святым Наннаном.

Есть в Коннакции некий поселок, прославленный церковью святого Наннана. Там с давних времен развелось так много блох, что от такой напасти то место стало почти пустынным и лишенным жителей, пока вмешательством святого Наннана они не были изгнаны на некий ближайший луг. И настолько заслугами этого святого божественная сила очистила то место, что после там невозможно было найти ни одной блохи. На лугу же их стало такое несметное множество, что он всегда остается недоступным не только людям, но даже зверям.

[XXXII.] О крысах, изгнанных из Фернегинана святым Ивором.

Есть в Лагении некая провинция, которая зовется Фернегинан, она отделена от Вейсефордии только водой Сланы. Откуда большие мыши, которые в просторечии называются крысы, по проклятию святого Ивора епископа, книги которого они однажды изгрызли, были совершенно изгнаны, и после этого ни рождаться там, ни жить привезенные не могут.

[XXXIII.] О беглом колоколе.

Есть в Лагении, на земле Макталеви некий колокол, который, если не заклинается каждую ночь своим сторожем при помощи некоего составленного для этого экзорцизма, и не привязывается любой, даже хотя бы и непрочной веревкой, утром оказывается в Медии в Клунарехе, в церкви святого Финнана, откуда он пришел. Это несомненно происходило не один раз.

[XXXIV.] О различных чудесах Килдарии; и сначала об огне, словно бы неугасимом, и о неприбавляющемся пепле.

В Килдарии в Лагении, которую сделала знаменитой славная Бригида, достойны упоминания многие чудеса. Среди которых первым явился огонь Бригиды, о котором говорят, что он неугасимый; не потому, что его нельзя погасить, но поскольку столь заботливо, столь старательно монахини и святые жены сохраняют и питают огонь имеющимся в изобилии материалом, что со времен девы все годы он постоянно пребывал негасимым. И хотя за столь долгое время здесь были истрачены столь большие горы дров, однако пепел никогда не прибавлялся.

[XXXV.] Об огне, сохраняемом Бригидой в ее ночь.

Тогда как во времена Бригиды здесь служили Господу двадцать монахинь, и сама она была двадцатой, после ее славной кончины их до сих пор всегда оставалось только девятнадцать, и не возрастало числом. И когда каждую ночь каждая по порядку следит за огнем, на двадцатую ночь последняя монахиня, подложив дрова, говорит: “Бригида, стереги свой огонь. Ибо тебе принадлежит эта ночь”. И так огонь оставляется, а утром оказывается не угасшим, и топливо израсходовано обычным образом.

[XXXVI.] Об ограде вокруг огня, в которую мужчина не заходит.

Этот огонь окружен некоей плетеной и круглой оградой, в которую не заходит мужчина. А если вдруг осмелится зайти, что было порой испытано некоторыми безрассудными, не избежит божественной кары.
Также одним женщинам позволительно раздувать огонь, и то не дуновением уст, но только мехом или веялкой.
Также по проклятию девы здесь не рождается потомство от коз.
Есть здесь и прекраснейшие поля, которые называются пастбища Бригиды; туда никто не дерзает посылать плуг. О них рассказывают как чудо, что если даже животные со всей провинции до почвы изгрызут траву, утром ее явится не меньше; словно бы об этих пастбищах было сказано:
И сколько скот выщипывает в течение долгих дней,
Столько холодная роса возвращает за короткую ночь.

[XXXVII.] О соколе Килдарии, словно бы прирученном и домашнем.

Во времена Бригиды некий прекрасный сокол часто посещал это место и имел обыкновение сидеть на верхушке церковной башни. Поэтому он назывался людьми птицей Бригиды и был у всех в некотором почете. По знаку горожан или воинов замка он, словно прирученный и приученный к этому, имел обыкновение к великому удовольствию наблюдающих преследовать на равнине Килдарии уток и прочих птиц, как полевых, так и водных, и с врожденной стремительностью повергать их с воздуха на землю. Какое же место оставалось несчастным птицам, если человек завладел землей и водой, а враждебная птица и жестокий тиран – воздухом?
Диковинно об этом пернатом, что он не позволял себе заводить пару у церкви, где он появлялся. Но в период любви улетая далеко оттуда и по обыкновению находя пару в горах Глинделахана, давал волю природе. А закончив это, один возвращался к церкви.
Так он подавал достойный пример церковным мужам, и в особенности избранным тогда для божественного служения в ограде и лоне церквей.
В самое время первого отъезда господина Иоанна из Ирландии, птицу, которая прожила столько веков и столь приятно украшала место Бригиды, наконец без осторожности севшую на добычу, которую схватила, и не опасавшуюся приближения людей, некий крестьянин убил посохом, который носил.
Из этого видно, что следует в счастье страшиться гибели и не полагаться на продолжительную приятную и дорогую жизнь.

[XXXVIII.] О книге, написанной чудесным образом.

Среди всех чудес Килдарии ничто мне не представляется чудеснее, чем та удивительная книга, написанная, как говорят, во времена девы со слов ангела. Эта книга содержит четыре Евангелия согласно Иерониму, где почти что ни страница, то различные изображения, расписанные разнообразными красками.
Здесь увидишь лик Величия, божественно запечатленный; там мистические образы Евангелистов, имеющие то по шесть, то по четыре, то по два крыла; здесь орла, там тельца, здесь образ человека, там льва; и прочие изображения почти бесчисленные. Если будешь смотреть на них поверхностно и обычным образом невнимательно, увидишь скорее пятно, чем связь; и совершенно не заметишь никакого мастерства, там где, однако, нет ничего кроме матерства. Но если призовешь остроту глаз для более зоркого разглядывания, и много глубже проникнешь в тайны мастерства, сможешь увидеть сплетения столь изящные и искусные, столь частые и плотные, столь узловатые и переплетенные, украшенные столь до сих пор свежими красками, что будешь уже уверять, что все это действительно создано скорее ангельским, чем человеческим усердием.
Поистине, насколько многократно и тщательно я это рассматриваю, всегда словно в первый раз поражаюсь, всегда нахожу все более и более достойным изумления.

[XXXIX.] О создании книги.

В первую ночь, накануне утра, когда писец собирался начать книгу, во сне предстал перед ним ангел, указывая на некое изображение, запечатленное на доске, которую он держал в руках, и говоря: «Полагаешь ли ты, что ты смог бы запечатлеть это изображение на первой странице той книги, которую собираешься писать?». Писец, сомневаясь в мастерстве такой тонкости, и в знакомстве со столь неведомой и необыкновенной вещью, ответил ему: «Никоим образом». Ангел ему: «Скажи завтра твоей госпоже, чтобы она сама молилась о тебе Господу, чтобы открыл тебе и мысленные и телесные глаза для более острого зрения и более тонкого понимания, и направил руки к верному деланию». Когда это было сделано, на следующую ночь снова появился ангел, показывая ему то же изображение и многие другие. И все их, с помощью божьей милости, тотчас воспринимая и твердо сохраняя в памяти, писец с великой точностью изобразил в своей книге в соответствующих местах. Вот таким образом, тогда как ангел являл, Бригида молилась, а писец подражал, была создана та книга.

[XL.] О диковинных убежищах святых.

В отдаленной части Ултонии есть некие горы, в которых журавли и куропатки, и различные птицы в свое время в изобилии вьют гнезда, вследствие убежища и мира, который местные предоставляют не только людям, но даже и скоту и птицам, из почтения к святому Беану, чья церковь украшает это место. Святой этот дивным и неслыханным образом не только птиц, но и яйца своих птиц оберегает. Ибо если приблизишь руку, чтобы схватить яйца, немедленно увидишь птенцов слабых и красных, и словно бы уже вылупившихся в тот же час. Если быстро уберешь руку, увидишь вновь, то ли чудесным, то ли призрачным образом, вопреки ходу природы, или превращенных или вернувшихся в яйца.
Допустим, подходят двое, наблюдатель вместе с грабителем: первый увидит яйца, второй птенцов.
В южной Момонии, между холмом Брендана и обширным морем, которое омывает Испанию и Ирландию, есть некое немалое место, с одной стороны ограниченное рыбной рекой, с другой – неким ручьем, которое, из почтения к святому Брендану и прочим святым того места, дает неслыханное убежище не только людям и скоту, но даже и самим диким зверям, как пришлым, так и местным. Поэтому как олени, так и кабаны и зайцы, и прочие звери, когда по их следу идут собаки, и они чувствуют, что им никак не убежать, из земель, удаленных оттуда, как можно быстрее перемещаются в это место. Когда они пересекают ручей, и собаки там удерживают свой бег и не преследуют дальше, они тотчас становятся огражденными от всякой опасности.
Дивна божья сила, что заслугами святых ни хищная природа, ни натравливающий охотник и предстоящая пожива не приводят злых и неумолимых хищников к готовой добыче.
В этих двух убежищах птицы и звери, из-за долгой привычки к миру словно ручные, не избегают людского множества.
С другой стороны упомянутого места струится река, весьма богатая рыбой, и особенно до чудесного изобилующая лососем. Ведь благодаря гостеприимству, которое святые мужи там имеют обыкновение неустанно являть в меру сил, а впрочем, гораздо выше сил, странникам и пришельцам, для восполнения недостатка и оказания милости предоставлено такое изобилие рыбы. И чтобы сам избыток не подвигнул, как обыкновенно бывает, жадные души смертных к торговой наживе поощрением корысти, по божьей воле предоставлено лекарство, по подобию манны, чтобы никогда рыба не сохранялась пригодной дольше первой ночи после того, как была поймана. Ведь сколько бы ее ни засаливали, однако, она всегда подвержена гниению, остается пресной и безвкусной; и сохраненная какими угодно ухищрениями до завтра, она оказывается ни для использования не пригодной, ни для еды.

[XLI.] О прыжке лосося.

Кроме того, эта река протекает и пробегает через естественную скалу, где с большим напором, как обычно бывает, ниспадает сверху вниз. На вершине этой скалы есть некая небольшая впадина, выдолбленная некогда руками святых мужей; в которую лососи перемещаются в несметном числе от подножия к вершине, высота которой равна наиболее длинному копью, диковинным прыжком, и, если бы это не было свойством рыбы, чудесным. Ведь этот род рыб домогается прыжков по природе. Поэтому от прыжка (saltus) и получил название лосося (salmo).

[XLII.] О способе прыжка.

Способ же и свойство прыжка таковы. Рыбы этого рода, естественным образом устремляясь против хода воды, – ведь как птицам против ветра, так и рыбам присуще обыкновение силиться плыть против течения – когда встречают весьма крутую преграду, обращают хвост ко рту; порой даже, для большей силы прыжка, зажимают ртом хвост. И когда они резко размыкаются из такого рода круга, с некоторой силой, подобно резкому распрямлению согнутой ветки, они далеко переносятся снизу вверх, к удивлению наблюдающих.
В реке Авенлифии неподалеку от Дублинии находится подобное этому место прыжка, но не столь большое.
Также и в южной Валлии, в реке Тейве, есть третье место прыжка, наиболее крутое из трех.

[XLIII.] О житии святого Брендана.

То же, что столь чудесно рассказывается о святом Брендане, и предано также записи, – с каким усилием он в семилетнем плавании обошел море; о посещении ангелов во множестве видов; о ежегодном совершении пасхальной службы в течение семилетнего срока на чудовищном морском звере; о пребывании жалчайшего, но недостойного жалости изменника Иуды на морском утесе, и, милостью избранного дня, изгнание и путы; наконец, о лицезрении после долгих и неустанных трудов желанного земного рая, и о благополучном возвращении назад с помощью божьей милости, – безусловно могло бы показаться невероятным, кроме как поскольку все возможно верующему, и поскольку Господь творит все, что хочет, на небесах и на земле, на морях и во всех безднах, и так как дивен Бог во святых своих и велик во всех делах своих, и всегда крайние пределы мира богаты какими-либо новыми дивами, будто бы сохраняя на виду достоинство, природа вольнее играет приватно. Если же кто стремится услышать все это, пусть читает написанную о житии Брендана книжицу.

[XLIV.] Чудеса нашего времени. О говорящем кресте Дублинии, дающем подтверждение истине.

Теперь изложим то, что произошло около нашего времени. В Дублинии в церкви Святой Троицы есть некий прекраснейший крест, представляющий лик Распятого. Он за несколько лет до прихода англичан, то есть во времена остманнов, отверз священные уста в словах, что слышали многие. Ибо случилось, что некий горожанин призвал его единственным свидетелем и как бы поручителем для некоего договора. С прошествием же времени, когда тот, с кем он договаривался, не выполнил соглашение целиком, упорно отрицая деньги, которые тот дал ему взаймы, в присутствии многих стоявших рядом в упомянутой церкви и слушавших, крест, по решению горожан, однако, более в насмешку, чем серьезно, вопрошаемый и призываемый в свидетели, дал подтверждение истине.

[XLV.] О том, как этот крест сделался неподвижным.

Когда граф Рикард впервые пришел с войском к Дублинии, горожане, по большей части ожидавшие многих несчастий, опасаясь падения города и не надеясь на оборону, когда уже затеяли бегство на кораблях, захотели крест тот увезти с собой на острова. Когда же со всяким усилием и старанием они попытались привести это в исполнение, все население города не смогло ни силой, ни хитростью сдвинуть его с места.

[XLVI.] О золотом, поднесенном кресту и дважды отскочившем, а в третий раз, после исповеди, оставшемся; и о железных поножах, чудесным образом возвращенных.

А после того, как город был взят, когда некий лучник среди прочих пожертвовал кресту золотой, повернувшись, тотчас принял его из-за спины летящим за собой. Когда же он его вновь взял и отнес назад к кресту, что видели и изумлялись многие, произошло то же. Тогда он исповедался перед всеми, что в тот же день ограбил дом архиепископа в ограде той церкви. И так, после того, как на него за это была наложена пенитенция, и все, что ему досталось, было возвращено, в третий раз с большим страхом и робостью поднес он кресту золотой. И тогда, наконец, тот остался там без движения.
Также при Реймунде, который был тогда констабулярием графа Рикарда, когда некий юноша тайно вынес из своего дома (de familia sua) железные поножи, весь его дом в церкви Святой Троицы перед упомянутым крестом очистил себя клятвой от этого деяния. Немного спустя юноша тот, вернувшись из Англии, куда до того уехал, когда никто его в этом не подозревал, худой и жалкий упал в ноги Реймунду, и в совершенном злодеянии винясь, и милости прося. Признался же он явно и публично, что потерпел от креста такое преследование, что после клятвопреступления всегда видел его висящим на своей шее тяжелым грузом, так что после ни спать, ни какого-либо отдыха получить он не мог.
Таким образом, всюду почитаемый крест в первое прибытие наших показал себя достойным почитания за эти и прочие проявления силы и различные знамения.

[XLVII.] О безумце в Фернасе, словами о прошедшем предвещающем будущее.

В то время, когда сыновья Маврикия заняли замок в Фернасе, некий юноша из их дома, имевший прозвище Призрачный, после того, как ограбил церковь святого Майдоха, тотчас потерял рассудок, впав в безумие; и, не знаю каким духом ведомый, принялся пророчествовать и словами о прошедшем предсказывать будущее. «Вижу, говорил, что наши люди убиты», и многих упоминал по имени; «и замок полностью разрушен; и больше его здесь нет». И вот так ежедневно он возглашал, к великому изумлению всех. И не прекращал до тех пор, пока, при вторжении врагов, за короткое время все, что он предсказывал, не было совершено.

[XLVIII.] О лучнике, который перешел ограду святой Бригиды и потерял рассудок; и о другом, лишившемся голени.

В Килдарии некий лучник из дома графа Рикарда, перейдя ограду святой Бригиды, устами раздул огонь Бригиды. И тотчас отскочив, он сделался сумасшедшим; и кто бы ему ни встречался, он принимался дуть ему в уста, говоря «Видишь? Так я раздул огонь святой Бригиды». И бегая по домам всего поселения, он также, где ни встречал огонь, раздувал его, повторяя те же слова. Когда же товарищи его схватили и связали, он попросил, чтобы его отвели к ближайшей воде. Приведенный туда, он столько выпил иссушенным ртом, что в их руках его чрево расселось, и он испустил дух.
Другой же, который приблизился к огню, когда уже перенес одну ногу за ограду, и был удержан и оттянут назад своими товарищами, нога та тотчас отсохла. Поэтому и впоследствии, пока был жив, оставался хромым и немощным.

[XLIX.] О зерне пшеницы, по проклятию епископа Коркагии не проросшем; а на следующий год чудесно обращенном в рожь.

Когда в Когкагии некий воин, без согласия предстоятеля, занял землю святого Финбарра, и, вспахав, уже засеял ее пшеничным зерном, епископ того места, придя, от имени Бога и святых своей церкви запретил ему дольше и занимать ту землю силой, и засеивать ее. И поскольку воин не захотел никоим образом от этого отказываться, епископ, возвращаясь, со слезами сказал: «Молюсь Всемогущему Богу, чтобы зерно это ничего тебе не вырастило к жатве». Случилось же в тот год на тех полях, и все население города чрезвычайно изумлялось, что ни одно зерно не только в колос не пробилось, но и всходов не дало.
А на следующий год, когда другие с согласия предстоятеля посеяли там рожь, осенью пожали чистую пшеницу, без примеси ржи: или потому, что семена ржи чудесным образом обратились в природу пшеницы, или, скорее, поскольку зерно предыдущего года, тогда не проросшее, заслугами святого мужа сохранилось до жатвы следующего года.

[L.] О Филиппе Вигорниенском, пораженном страданием у Архмакии; и о Гугоне Тирелльском, понесшем божественную кару.

Когда в Архмакии, престоле блаженного Патрика и месте примаса всей Ирландии, Филипп Вигорниенский во время Четверодесятницы привел войско, и в священные дни силой исторг у священного клира немалую дань, возвращаясь с добычей и золотом, он едва смог доехать, пораженный недалеко оттуда внезапной болезнью.
А Гугон Тирелльский, с проклятием всего клира, увез с собой в город Лувенс большой котел, который принадлежал общине клириков. Но в ту же ночь, когда в его собственном жилище загорелся огонь, две лошади, которые везли котел, вместе с прочим немалым добром, тотчас сгорели. Также и большая часть поселения из-за этого была истреблена огнем. Видя это, Гугон Тирелльский наутро нашел котел совершенно невредимым и отослал его назад в Архмакию, приняв покаяние.
Епископ же Лувенса, бывший тогда там, сказал об этом Гугоне, что слышали многие из войска: «Человек этот, несомненно, встретится в нынешнем году с большим несчастьем. Ибо никогда столь многие рыдания добрых мужей, никогда столь многие проклятья не издавались впустую». Что мы и видели совершившимся с ним еще до окончания года, из-за распри между ним и Гугоном де Ласи, разгоревшейся от натравливания своих, отчего почти все королевство стало приводиться в замешательство и разрушаться.

[LI.] О мельнице, которая не мелет ни в воскресные дни, ни что-либо от воровства или грабежа.

Возле Оссирии есть мельница святого аббата Лутерна, которая не мелет ничего в воскресные дни, и никогда – от воровства или грабежа.

[LII.] О мельнице, куда не входят женщины.

В Медии у Фоверы есть мельница, которую святой Фехин весьма чудесным образом высек своими руками в склоне некой скалы. Туда, также как и в церковь этого святого, женщины не входят. У местных эта мельница находится не в меньшем почтении, чем обыкновенно любая из церквей того же святого. Случилось же, что, когда Гугон де Ласи вел войско через то место, лучник изнасиловал некую девушку, насильно затащив в саму мельницу. И внезапной карой пораженный в уд подземным огнем, тотчас внутри самого тела воспламенился и той же ночью испустил дух.

[LIII.] О двух лошадях, которые, съев овес, похищенный с этой мельницы, тотчас погибли.

Когда войско вновь ночевало там же, овес, который награбили повсюду у церквей и на мельнице, Гугон де Ласи приказал полностью вернуть, кроме маленькой горсточки овса, украденной с мельницы, которую двое воинов тайно оставили перед своими конями. И один из них, поверженный в безумие, в ту же ночь в стойле разбил череп и погиб. Другой же утром, когда воин, который на нем сидел, других, которые вернули зерно, высмеивал за притворное (пустое) благочестие, в это время умер внезапной и неожиданной смертью рядом с Гугоном де Ласи, что видела и чему изумлялась большая часть войска.

[LIV.] О лучниках, понесших божественную кару в Финегласе.

Случилось также в наши времена, когда Юпитер более обыкновенного гремел в Ирландии, а король Генрих метал там молнии, многие отряды лучников остановились на некоторое время в некоей деревне архиепископа Дублинии, имя которой Финеглас. И тотчас они принялись непомерно и непочтительно буйствовать среди ясеней, тисов и прочих деревьев, которые славный аббат Хенах и другие святые мужи, многим благочестием которых было украшено это место, собственными руками посадили некогда вокруг кладбища, как бы для украшения церкви. Ибо, хотя лес был недалек, из-за весьма нередкой злобы дурных людей и разнузданности людей этой службы, они упомянутые деревья, у некоторых изувечив кроны, другие же вырвав с корнем, все почти за короткое время истребили огнем. Воистину, это “служба”, и от слова “вредить” образованная не риторически, а в собственном смысле. Ибо те, кого отличают такие дела, всегда охотнейше готовы скорее вредить, чем помогать.
Но столь незамедлительным божественным негодованием, или, вернее, почтением, которое повелевает, чтобы оно сохранялось отмщенным, и за обиды своих святых благоволит мстить и на земле, они были поражены некоей внезапной и необычайной заразой, так что большей частью в течение немногих дней жалким образом умерли в той же деревне, пораженные острием Судьи там, где совершили дела, подлежащие осуждению.
Оставшаяся же часть, когда пыталась защититься бегством на кораблях, потонув в кораблекрушении, нашла одного Владыку в пределах как земли, так и моря; от Его же лика никто ни убежать ни скрыться не может.
Куда же ты бежишь от руки царя, нечестивый род царей?
Или не знаешь, что у царей длинные руки?
Ибо
как убежишь от Того, Кто все держит в горсти?
Но
среди тысячи видов смерти внушает страх одна, –
которой начинают умирать.
Таким вот образом гнев высшего и истинного Громовержца, который порочность вызвала на земле, Нептун перенял в волнах.
В самом деле, послушай пророка Амоса: Не убежит у них никто бегущий и не спасется из них никто, желающий спастись. Хотя бы они зарылись в преисподнюю, и оттуда рука Моя возьмет их; хотя бы взошли на небо, и оттуда свергну их. И хотя бы они скрылись на вершине Кармила, и там отыщу и возьму их; хотя бы сокрылись от очей Моих на дне моря, и там повелю морскому змею уязвить их. И если пойдут в плен впереди врагов своих, то повелю мечу и там убить их. Обращу на них очи Мои на беду им, а не во благо. Послушай и Авдия: Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь. Также и об Ионе, бежавшем от лица Господа, но сказавшем, однако, так: Чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу. Иеронима послушай: Если исповедал Создателя моря и суши, отчего, оставив сушу, он полагал, что сможет скрыться в море от Создателя земли, если Он Творец и моря? Послушай и псалмопевца: Взойду ли на небо - Ты там; сойду ли в преисподнюю - и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, - и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя.

[LV.] О том, что святые этой земли, как кажется, имеют мстительный характер.

То мне кажется примечательным, что, как люди этого племени более прочих народов вспыльчивы и склонны к мести в этой смертной жизни, так и уже вознесшись заслугами в жизненную смерть, более святых прочих стран, как кажется, имеют мстительный характер.
И мне не представляется другого доказательства этому явлению, кроме того, что, поскольку народ Ирландии, не имея замков, изобилуя разбойниками, и особенно церковные мужи, имеют обыкновение сохранять себя и свое имущество более в убежищах церквей, чем в укреплениях городов, божественным провидением и милостью было необходимо тяжелое и частое наказание для врагов церквей. Чтобы так и порочность нечестивых была бы изгнана прочь от церковного мира, и самим церквям должное почтение выказывалось бы равнодушным людом хотя бы поневоле.

[Завершается второй раздел].





НАЧИНАЕТСЯ ТРЕТИЙ РАЗДЕЛ, ОБ ОБИТАТЕЛЯХ ЭТОЙ ЗЕМЛИ.

Далее, как кажется, пришло время нам обратить перо к первым обитателям этой земли, и по отдельности к каждому из нашествий различных народов; и изложить насколько возможно коротко и дельно, каким образом и из каких земель они сюда прибыли, сколько оставались на острове, или каким путем ушли. Ибо соответствующий порядок требует, чтобы после того, как мы утвердили в океане саму землю, изъяснили расположение и природу, и различные как свойства, так и недостачи ее животных, и необычайные явления, мы, наконец, ввели бы самого человека, как достойнейшую часть творения, ради которой мы и о прочем рассуждаем; и изложили бы его нравы и обычаи, и различные, вслед за превратностями судьбы, исходы событий, вплоть до нашего времени.
Чтобы, как достохвальным старанием древних приумножены знания нашего времени, так, хотя намного ниже лира и перо слабое, весьма неравное и отнюдь не сравнимое, ибо великому сопоставляется малое, и наше усердие было как-нибудь добавлено к знаниям потомков: чтобы мы не проводили времена досуга в праздности и беспечности, и словно не для общей пользы всех, а лишь для нас, не казались бы рожденными бесполезно и будто животные, без причины. О, сколь более прекрасным, сколь более возвышенным духом наделены те, кто не скрывает этот драгоценный дар Бога, то есть благородное и несравненное сокровище знания! Но с обильной и достохвальной щедростью полученное даром речами или писанием даром насаждают со своим приращением в умы всех; и яркий, весьма усовершенствованный многими ночными бдениями светильник мудрости выставляют на виду, чтобы он, извлеченный для всех, прекраснее горел. Так кажется достойным одобрения намерение и тех, кто, поскольку дни человека коротки и скоротечны времена, весьма охотно бодрствуют и стараются каким-либо славным деянием навек продлить память о себе и сделать ее долгой достойными добродетелей заслугами; или, вернее, поскольку мимолетна и привязана к смерти жизнь, в течение которой мы вдыхаем и выдыхаем, усердием добрых трудов подготовить себе вечную и совершенно не причастную смерти, то есть жизненную и бессмертную.

[I.] О первом прибытии; то есть Кесары, внучки Ноя, до потопа.

Согласно древнейшим историям ирландцев, внучка Ноя Кесара, услышав, что вскоре будет потоп, замыслила бегство на кораблях со своими близкими к отдаленнейшим западным островам, которые еще никогда не населял никто из людей; надеясь, что там, где никогда не совершался грех, не будет кары потопа. И после того, как сопровождавшие ее корабли были потеряны в крушении, а один корабль, на котором плыла она с тремя мужами и пятьюдесятью женщинами, уцелел, за один год до потопа она случаем прибыла к ирландским берегам. Но хотя, с весьма тонкой и похвальной в женщине сообразительностью, она полагала, что неизбежность миновала, однако, обычной и почти всеобщей гибели она избежать никак не смогла. Берег же, к которому впервые пристал тот корабль, зовется берегом лодок; а холм, в котором погребена упомянутая Кесара, до сего дня именуется холмом Кесары.
Однако же кажется весьма достойным сомнения, каким образом, если почти все было уже истреблено потопом, память об этих вещах, и о событии, и о прибытии, была сохранена после потопа. Впрочем, те, кто первым записывал эти истории, должны были сами позаботиться об этом. Ведь я собираюсь излагать истории, а не оспаривать.
Но может быть память об этом была сохранена записанной на каком-либо материале, каменном или кирпичном, как мы читаем об искусстве музыки, изобретенном до потопа.

[II.] О втором прибытии; то есть Бартолана, спустя триста лет после потопа.

На трехсотый же год после потопа Бартолан, сын Сера из рода Яфета сына Ноя, с тремя своими сыновьями и их женами, как сообщают, пристал к берегам Ирландии, то ли случайно, то ли намеренно, то есть, то ли сбившись с пути, то ли в поисках лучшей родины. Три же его сына были Лангвин, Салан, Рутуруг. Они обрели здесь себе вечную память и как бы постоянное присутствие, когда наделяли знаками своих имен существующие вещи. Ведь от первого сына именуется озеро Лагилина, от второго – высочайшая гора Саланга, которая возвышается над тем морем, что разделяет Ирландию и Британию. Поскольку у ее подножия долгое время спустя святой Доминик построил знаменитый монастырь, теперь ей обычное имя гора Доминика. Рутуруг же, который третьим правил после двух, дал имя озеру Рутуруг.
При этом Бартолане мы находим немногие признаки деяний: почти ничего, кроме как четыре огромнейших озера, внезапно извергнувшихся из недр земли, четыре леса, вырубленных при занятии земледелием и вырванных под корень, и обращенных, не без великого пота многих, в чистоту полей. Ведь в то время чуть ли не вся земля, кроме некоторых нагорий, да и тех весьма немногих, была покрыта бесконечными лесами и густыми зарослями; а там, где трудились плуги, едва появлялась открытая равнина. Но даже вплоть до нынешнего дня, по сравнению с лесами, эти поля невелики. Бартолан же со своими сыновьями и внуками начал немало преуспевать как в ведении дел, так и в наследниках. Ведь когда после их прибытия прошел круг трехсот лет, число их потомства, как рассказывают, возросло уже до девяти тысяч человек.
Наконец, когда он одержал победу в большой битве, которую провел с гигантами, поскольку благополучие смертных не бывает вечным, и так как
Высшие блага легко вы даете, о боги, но трудно
Вам этот дар защищать;
и поскольку
Ограничила этим пределом
Воля богов благоденствия рост,
Рушат громады себя; Не придется вершинам
Долго стоять, непомерно тяжек обвал под их весом,
его почти со всеми его людьми погубила внезапная эпидемия, которая возникла, возможно, из-за порчи воздуха от трупов убитых гигантов.
Ведь говорят, что от этой смерти спасся только Руан. Именно тот Руан, который, как сообщают древние истории, сохранился в течение многих, и более, чем можно было бы легко поверить, лет, вплоть до времени блаженного Патрикия, и был им крещен. Этот, как говорят, верный рассказчик ирландской истории изложил святому Патрикию все деяния народа, исчезнувшие из глубин памяти из-за чрезвычайной древности. Ибо ничто не закрепляется в памяти так, чтобы не стерлось равнодушием или временем. Этот же Руан, хотя он и исторг у смерти некое жизненное перемирие, однако, не добился мира. Ибо хотя он отсрочил смерть далеко за общий и обыкновенный предел преходящей и мимолетной жизни, однако, не избежал надлежащей судьбы жалкой плоти.
Этот Руан, как может быть подсчитано в ирландских историях, намного более всей долговечности древних патриархов, хотя это кажется весьма невероятным и подверженным злоречию, прожил тысяча пятьсот лет.

[III.] О третьем прибытии; то есть Немеда из земель Скифии с четырьмя своими сыновьями.

Таким образом, когда упомянутый Бартолан со всем своим потомством был истреблен мечом свирепой и продолжительной эпидемии, долгое время земля оставалась лишенной своего возделывателя, пока к берегам обезлюдевшей земли не приплыл Немед, сын Агноминия, родом из Скифии, с четырьмя своими сыновьями. Сыновьями он имел Стария, Гербанела, Аннина и Фергусия. Во времена этого Немеда от внезапного и неожиданного прорыва возникли четыре озера, многие леса и чащи были обращены в поля и равнины. С пиратами, которые имели обыкновение тяжко опустошать Ирландию, он провел четыре жесточайшие битвы. И всюду одержал победу. Умер же он на некоем острове на юге Ирландии, который и сделал вечным преемником своего имени.
Потомство же сыновей, внуков и правнуков Немеда за немногие поколения столь возросло, что наполнило почти весь остров по всем его углам, намного обильнее, чем было обыкновенно.
Но поскольку
Более веса в вещах, что прибывают не сразу;
и
Редко надежным слывет то, что внезапно пришло,
как неожиданно они увеличились до такого множества, так, в результате неожиданных и внезапных событий, и угасли гораздо более быстрым падением, чем было восхождение. Ибо большая их часть была за короткое время истреблена в частых битвах, что они вели с гигантами, которыми тогда изобиловал остров, и в различных напастях и несчастьях. Оставшаяся же часть, уклоняясь от столь неминуемых в те дни тягостных зол при помощи бегства, устремились на кораблях частью в Скифию, частью в Грецию. Так что двести шестнадцать лет род Немеда владел Ирландией. И двести лет после этого она оставалась пустой.

[IV.] О четвертом прибытии; то есть пяти братьев и сыновей Делы.

После того, как все это таким путем совершилось одно за другим, наконец к Ирландии пристали пять вождей, родных братьев, то есть сыновей Делы, из потомков упомянутого Немеда, которые ушли в Грецию. И найдя ее пустой, разделили между собой на пять равных частей, концы которых сходятся у некоего камня в Медии, возле крепости Килайр; этот камень и зовется пупом Ирландии, как помещенный в центре и средоточии страны. Поэтому та часть Ирландии, что расположена в центре острова, и называется Медией. Однако она не является никакой из пяти знаменитых частей Ирландии, имена которых мы называли выше.
Ибо когда упомянутые пять братьев, то есть Гандий, Генандий, Сангандий, Рутерайг и Сланий, разделили остров на пять частей, любая из тех частей имела в Медии свою долю, доходящую до упомянутого камня; поскольку земля эта изначально была наилучшей, как гладкостью полей, так и богатым изобилием плодов. Поэтому никто из этих пяти не хотел быть этому непричастным.

[V.] О первом монархе Ирландии, то есть Слании.

С прошествием же времени, когда судьба меняла ход, и, как водится, в короткий срок многое перевернула, Сланий один получил царство над всей Ирландией. Поэтому он и именуется первым королем Ирландии. Он впервые объединил пять частей Медии и, слив их в одно, предназначил для королевского стола. Поэтому Медия, посредством Слания, как уже было многократно сказано, до сего дня лежит сама по себе, отдельно от тех главных пяти частей.
Однако эта содержит земли не столько же, сколько каждая из тех пяти, но лишь половину. Ибо тогда как со времени Слания любая из тех пяти частей содержала тридцать два кантреда, Медия ограничивалась шестнадцатью.
Следовательно, число всех кантредов Ирландии 176.
Кантредом же, составным и просторечным словом, как в британском, так и в ирландском языке называется такой участок земли, который обыкновенно содержит сто усадьб.
Хотя из этих братьев и из их потомства наследовали девять королей, однако, правили они мало и лишь примерно тридцать лет. Сланий же погребен в некой горе в Медии, которая и приняла имя от его имени.

[VI.] О пятом прибытии, то есть четырех сыновей короля Милесия из земель Испании. И как Эримон и Эбер разделили между собой страну.

Когда же народ этот по большей части погиб и в большинстве обессилел, и от различных столкновений между собой, и, в особенности, от той войны, которую они с тяжким ущербом вели с другими потомками Немеда, что появились из земель Скифии; наконец, из земель Испании с флотом из шестидесяти кораблей прибыли четыре благородных сына короля Милесия. Они тотчас потребовали себе весь остров, и никто не сопротивлялся.
С прошествием же времени двое наиболее именитых из них, то есть Эбер и Эримон, разделили между собой царство на две равные части. Эримону досталась южная часть, Эберу же северная.

[VII.] О раздоре братьев между собой; и как, когда Эбер был убит, Эримон был первым монархом из ирландского народа.

И хотя они довольно долгое время довольно благополучно и счастливо были вместе, поскольку
Верности нам не знавать в соучастниках власти, и каждый
Будет к другим нетерпим;
слепое тщеславие, матерь зол, постепенно расстроив братский союз, в короткое время расторгло все узы мира и, подмешавшись к приятным вещам, все опрокинуло и смутило раздором.
Вследствие этого, после различных столкновений братьев и всегда переменных исходов битв, наконец Эримону досталась победа; и когда в некой битве погиб его брат Эбер, Эримон один получил все царство. И из ирландского народа, которые по сей день населяют остров, он был первым монархом.
От имени же упомянутого Эбера, согласно некоторым, ирландцы получили свое название; или скорее, согласно другим, от испанской реки Ибер, откуда они произошли.
Называются также гайделами; называются и скотами. Ибо, как рассказывают древние истории, некий Гайдел, внук Фения, после смешения языков у башни Немврода, был в различных языках искуснейшим. За это умение царь Фараон сочетал ему супругой свою дочь Скотию. Поскольку же ирландцы, как говорят, ведут свою изначальную линию от них, от Гайдела и Скотии гайделы и скоты, как рождены, так и именуются.
Этот Гайдел, как говорят, создал ирландский язык. Он и называется Гайделах, будто бы составленный из всех языков.
Скотией также называется северная часть острова Британии, ибо известно, что эту землю населяет народ, изначально выделившийся из этого. Что родство как языка, так и внешности, как оружия, так и нравов показывает до нынешнего дня.

[VIII.] О короле бритов Гургунтии, который отправил басклензов в Ирландию и разрешил им поселиться в ней.

Как рассказывает Британская история, король бритов Гургунтий, сын благородного Белина и племянник славнейшего Бренния, возвращаясь из Дакии, которую, покоренную некогда его отцом, и вновь мятежную снова себе подчинил, возле Оркадских островов обнаружил флот, который доставил туда из земель Испании басклензиев. Когда же их вожди обратились к королю и изложили ему, откуда они сюда прибыли, и причину прибытия, то есть, чтобы населить какую-либо землю в западных областях; и когда они всячески настоятельно просили, чтобы он предоставил им какую-либо землю для заселения, король в конце концов по совету своих дал им для заселения этот остров, который ныне называется Ирландия, и который был тогда или совершенно необитаем, или заселен им самим. И присоединил к ним своих проводников для плавания.
Из чего явствует, что по некоторому праву, хотя и древнему, короли Британии имеют отношение к Ирландии.
Мы читали также, что тот знаменитый король бритов Артур имел ирландских королей данниками; и что некоторые из них прибыли к его великому двору в Городе легионов.

[IX.] О новом тройном праве.

Кроме того, город Баон граничит с Гасконией, и находится под той же властью. Это также столица Басклонии, откуда происходят ирландцы. Ныне же Гаскония и вся Аквитания довольствуется тем же управлением, что и Британия.
[Помимо этого,] короли Британии также пользуются новым двойным правом на это; ибо любой волен заявить о своем праве, как из-за добровольной сдачи и охотного изъявления верности правителей этой земли, так и из-за особого подтверждения верховного понтифика. Ведь когда в западных пределах океана прогремел Юпитер, и король англичан Генрих совершил туда второй поход, западные царьки, оглушенные его громом, предупредили испрошенным миром удар молнии. Но об этом скажем полнее в своем месте.

[X.] О природе, нравах и облике этого народа.

Я счел нелишним кратко рассказать о складе как тела, так и ума, именно о каждом, как внешнем, так и внутреннем, облике этого народа.
Люди эти, когда рождаются, не опекаются бережно, как обыкновенно бывает. Ибо кроме питания, которым, чтобы они совсем не погибли, их поддерживают суровые родители, почти во всем остальном они предоставлены природе. Их не устраивают в колыбелях, не стягивают пеленами, не омывают нежные члены частыми купаниями, или не формируют с помощью искусства. Ибо повивальные бабки не выпрямляют посредством горячей воды им носы, не понижают лица, не вытягивают голени. Одна лишь природа, без участия какого-либо искусства, члены, которые она создает, и формирует, и располагает по своему усмотрению. И таким образом, словно бы испытывая, на что она способна, не перестает ваять и формировать до тех пор, пока не возведет и не возвысит этих людей до совершенной крепости, с весьма красивыми и стройными телами, с правильными и весьма румяными лицами.
Впрочем, хотя они вполне украшены дарами природы, однако, варварский облик и бород, и одежд, а также и умов, без сомнения делает их дикими. Ибо они едва носят шерстяное, и то обыкновенно все черное, поскольку овцы этой земли черные, и сшитое по варварскому обычаю. Ведь для них обычны небольшие тесные капюшоны, продолжающиеся за плечами до локтя и как правило сшитые из разных родов ткани, и под ними, наподобие плаща, фаланги. Носят также то ли сапожные брюки, то ли брючные сапоги из шерсти, как правило окрашенные краской.
Кроме того, при езде на лошадях они не используют ни седел, ни стремян, ни шпор. Лишь прутом, загнутым наверху, который держат в руке, и погоняют лошадей, и направляют их на путь.
Уздечками же пользуются, которые служат и как уздечка, и как удила. Лошадям, привычным к траве, они не мешают пастись.
Помимо этого, на битвы они выходят нагие и незащищенные. Ибо оружие считают бременем; сражаться же без защиты почитают за храбрость и честь.
Используют они только три вида оружия: не длинные копья и по два дротика, в чем они подражают нраву басклензиев; также и широкие топоры, великим мастерством ремесленников сделанные из стали, которые они заимствовали у норвежцев и остманнов, о которых будет сказано позже.
Топором они бьют лишь одной рукой, а не обеими, вытянув большой палец в длину поверх рукоятки и направляя им удар, от которого ни конический шлем не спасает голову, ни железное покрытие панциря – остальное тело.
Поэтому и случилось в наши времена, что целое бедро воина, надежно закрытое с обеих сторон железом, было отсечено одним ударом топора, так что с одного бока лошади упало бедро с голенью, с другого же – умирающее тело.
Когда остальное утрачено, они берут в руки и камни величиной с кулак, в столкновении весьма опасные для врагов, проворнее и быстрее другого народа.
Народ же этот – народ лесной, народ неприветливый; живущий лишь от животных и по-животному; народ, не ушедший от первоначального пастушеского образа жизни.
Ибо, тогда как движение человеческого рода совершилось от лесов к полям, от полей к деревням и сообществам горожан, этот народ, пренебрегая трудами земледелия и мало стремясь к городским богатствам, совершенно отвергая законы горожан, от жизни в лесах и на пастбищах, к которой до сих пор привык, ни отойти, ни отучиться не может.
Таким образом, поля повсюду используются как пастбища, скудно цветущие, мало обработанные, еще менее засеянные. Ибо, при небрежении возделывателей, весьма немногие поля обработаны; большинство, однако, по своей природе плодородны и изобильны. Бездействует нежеланная сила пашен, пока и лучшим полям недостает земледельца,
И рук не хватает для пашни.
Плодоносных же деревьев здесь найдешь лишь немногие виды, и причиной этому не свойство почвы, а малое усердие возделывателя. Ведь праздный земледелец не выращивает иноземные сорта деревьев, которые эта почва прекрасно бы содержала.
[Отсутствуют же здесь четыре сорта деревьев, которые британский остров производит сам, без труда возделывателя: плодоносящие каштан и бук, aralus и букс, не приносящие плодов, но дающие рукоятки и чаши. Намного изобильнее, чем во всех землях, которые я посещал, здесь распространен тис с горькой смолой; большей же частью множество этих деревьев увидишь на старых кладбищах и в священных местах, некогда посаженные руками святых мужей для красоты и нарядности, которую они могли придать.
Леса Ирландии изобилуют также и елью, матерью смолы и фимиама.]
И разнообразные виды металлов, которыми богаты подземные жилы, из-за того же порока праздности не открываются для употребления и не приносят пользы. Даже золото, которого они хотят в изобилии и к которому до сих пор на испанский манер стремятся, сюда привозят купцы, ради торговли бороздящие океан.
И не уделяют они времени ни обработке льна или шерсти, ни какому-либо роду товаров, ни какому-либо виду механического мастерства. Только лишь праздности преданные, только бездействием занятые, считают высшей утехой не знать труда, высшим богатством – наслаждаться свободой.
Народ этот, следовательно, варварский, воистину варварский. Ибо не только варварским видом одежд, но подобно последним нововведениям, и буйно растущими волосами и бородами, дичайший; и все их нравы крайне варварские.
Но, тогда как нравы воспитываются обществом, поскольку они в этих крайних пределах, словно в некоем ином мире, от общего (обычного) мира столь удалены, и столь отделены от благоразумных и сдержанных народов, конечно приучаются и привыкают только к варварству, в котором и рождены, и вскормлены, и содержат его в себе словно вторую природу.
Таким образом, что в них от природы, то наилучшее; все, что от деяний, то наихудшее.

[XI.] О несравненном мастерстве этого народа в игре на музыкальных инструментах.

Лишь в игре на музыкальных инструментах я нахожу похвальное усердие этого народа. В ней он сведущ несравненно более всякого племени, которое мы видели. Ибо ритм в ней, не как в британской игре на инструментах, к которой мы привычны, медленный и тяжелый, но проворный и стремительный, звучание, однако, приятное и привлекательное.
Дивно, что при этой столь стремительной быстроте пальцев сохраняется музыкальная пропорция; и с не терпящим ущерба мастерством, во вьющихся мелодиях и многоразлично смешанных инструментах, со столь приятной подвижностью, столь разнообразным единообразием, столь несогласным согласием, создается и производится гармоничный напев.
Звучат ли струны квартой или квинтой, однако, они всегда начинают с B molle и к нему же возвращаются, чтобы все заканчивалось с прелестью привлекательного звучания.
Столь тонко начинают и завершают мелодии; и, под приглушенное гудение более низкой струны, так вольно играют звуки высоких, скрыто услаждают и игриво ласкают, что большая часть искусства, как кажется, – скрывать искусство, будто
Скроешь искусство свое – молодец; а выдашь – досадуй.
Поэтому бывает, что то, что более тонко вникающим, и более остро распознающим тайны мастерства доставляет глубокую и невыразимую отраду души, то не внимающим, но, будто смотря, не видящим и, слушая, не понимающим, скорее обременяет уши, чем услаждает; и словно неясный и беспорядочный шум, вызывает у вынужденных слушателей тягостное отвращение.
Стоит отметить, что Скотия и Валлия, вторая благодаря распространению, первая – взаимным посещениям и родству, силятся подражать Ирландии подобным умением в мелодиях. Ирландия же пользуется и услаждается только двумя инструментами, то есть арфой и тимпаном. Скотия тремя: арфой, тимпаном и кротой. А Валлия – арфой, флейтами и кротой.
Используют также медные струны, а не сделанные из кожи. По мнению же многих, теперь Скотия не только сравнялась с наставницей Ирландией, но даже намного превзошла ее в музыкальном мастерстве. Поэтому уже там и ищут источник этого искусства.

[XII.] О пользе и воздействии музыки.

Сладость музыкального звучания не только радует напевами, но даже и пользу приносит. Так, она немало развлекает печальные души, проясняет хмурые лица, разглаживает бровь, отгоняет угрюмость, призывает веселость. Среди всех наиприятнейших вещей ничто более нее не веселит и не развлекает людские сердца.
Ибо двумя снадобьями возвращается и восстанавливается душа к радости, то есть приятностью запахов и звуков. Ведь пища ее – как сладкозвучная мелодия, так и приятнейший запах.
Какому бы занятию ты не предавался, музыка укрепляет способности; и неощутимым действием, но с ощутимым результатом, усиливает ощущения. Поэтому она поддерживает и умножает в людях смелых смелые стремления, в людях религиозных – благочестивые. Оттого и случалось, что епископы и аббаты и святые мужи в Ирландии повсюду носили с собой арфы и имели обыкновение благочестиво услаждаться, играя на них. Вследствие этого и арфа святого Кейвина до сего дня состоит у местных в весьма большом почете, как великая и ценнейшая реликвия.
Кроме того, боевая труба с шумом гудения издает музыкальное созвучие; поскольку громогласное гудение подает всем знак начать бой, и гармоничное звучание поднимает отвагу у смелых.
Подчас она также творит противоположное в противоположных. Ведь иногда своим воздействием она умножает как страсти у порочных, так и доблесть у доблестных и сильных.
Написано об Александре Македонском, что на некоем собрании соратников, услышав сладкозвучную арфу, он рассек ее струны. Когда же его спросили, почему он это сделал, он ответил, что лучше струнам быть рассеченными, чем сердцам. Ибо он чувствовал, и в этом заботился о человеческой немощи, что его дух, хотя и против воли, весьма ими воспламеняется; и их гармоничным напевом более устремляется к изнеженности, которой тогда уже он был пристрастен, чем к воинственности, к наслаждению, чем к твердости, к любви, чем к доблести, к сладострастию, чем к усердию. Ведь наши страсти нашей власти никак не подчиняются.
К тому же музыка унимает болезни и недуги; так как внешним звучанием в глубине делает так, чтобы либо совершенно прошло то, что обременяет, либо, во всяком случае, стало легче то, что беспокоит. Таким образом, полезна она всем, исцеляет многих; так как тесноту страданий всегда смягчает, а порой и исцеляет.
Лира Давида удерживала нечистый дух от терзания Саула; ибо, когда он играл, прекращалось терзание; когда же прекращал он, оно не знало прекращения.
С другой стороны, этому кажутся противоречащими слова Соломона: Музыка в скорби неуместный рассказчик. Ибо тот, кто посреди стенаний добровольно заводит песню и в самый момент скорби изображает радость и, распевая ликующим голосом, пляшет, кажется бесчувственным, либо слабоумным. Но все же, как любое страдание, пока оно еще свежо и возрастает, не допускает утешения, так, смягчаясь со временем, и утешение не отвергает, и понемногу теряет силу скорби. Ведь долгий срок, как правило, притупляет продолжительную скорбь, что ни рассудок не умеряет, ни медицина не лечит: так как время кладет конец всякому злу. Ибо так устроена природа людей, что человеческие вещи всегда либо прибывают, либо убывают, всегда либо возрастают, либо слабеют, поскольку никогда не остаются неизменными; и когда достигают вершины, намного быстрее, чем возрастали, спешат к спаду. Таким образом, если ты различаешь времена, и соблюдаешь меру, в каждом случае являясь и музыкантом (modulator), и соблюдающим меру (simul et moderator), то, быв неуместным рассказчиком, сможешь стать уместным.
Кто запретит, чтобы мать рыдала над прахом сыновним?
Над погребальным костром ей поученья не в прок.
Следовательно,
Коль умножается скорбь, открой для скорби дорогу:
Время ослабит ее – вновь за леченье берись.
Таким образом, музыка имеет словно бы изменчивую природу. Ибо ее действием, если напрягаешь дух, – воспламенишь, если ослабляешь, – успокоишь. Поэтому народ Ирландии и Испании, и некоторые иные народы, вместе с горестными рыданиями похорон исполняют музыкальные плачи: либо они так усиливают свежую и недавнюю скорбь, либо, быть может, умаляют уже ослабевшую.
Музыка также умиротворяет дух для перенесения тягот и гармоничностью звука облегчает усталость от различных трудов. Поэтому работники механических искусств, как правило, ищут себе облегчение от работы с помощью пения.
Даже и зверей, а также пресмыкающихся и пернатых, да и морских тюленей музыкальная гармония побуждает к слушанию своего звучания.
И, что более всего достойно изумления, улетевшие рои пчел также призываются назад и удерживаются музыкальным благозвучием.
Иногда мы видели, когда совершали плавание, как морские тюлени в течение долгого морского пути следуя по пятам за кораблем, от звука арфы или даже трубы поднимали туловище над волнами и напрягали уши для слушания. Кроме того, как говорит Исидор, без музыки никакое образование не может быть совершенным. Ибо без нее не обходится ничто. Ведь сказано, что и сам мир создан в соответствии с гармонией, и само небо, как говорят, вращается с гармоничным созвучием.
Известно, что всякий из звуков, составляющих песни, имеет троякую природу. Первый вид – гармонический, который происходит от пения голосов; второй – органический, который получается от дуновения; третий – ритмический, который производится ударом пальцев. Ведь звук издается либо голосом, как посредством горла; либо дуновением, как посредством трубы или флейты; либо ударом, как посредством арфы или всего прочего, что производит звук от удара.
Я счел уместным поместить сюда и то, что написал Кассиодор о достоинствах арфы. Ибо он говорит, что достоинства арфы суть таковы: Она веселит вредную тоску; умеряет бурную ярость; кровавую свирепость делает дружелюбной; подавляет слабость; рассеивает сонливую усталость; бессонным приносит целительный сон. Погребенных в позорной страсти призывает к достойному влечению целомудрия; лечит пресыщенность ума, всегда противящуюся добрым мыслям; губительную ненависть обращает в помощницу дружбу; и, что есть блаженнейший род врачевания, сладчайшим наслаждением изгоняет душевные страсти; телесно усмиряет бестелесную душу, и одним лишь слушанием приводит к тому, чего хочет; что немой не в силах выразить словом, высказывает руками, говоря без помощи уст, и через повинование нечувственных вещей способен осуществлять господство над чувствами. Божественная милость повсюду рассеивает благодать, когда создавала все свои творения весьма достойными хвалы. Давидова же лира прогоняла диавола; звук властвовал над духами; и при игре на арфе трижды обрел свободу царь, которым постыдным образом владел изнутри враг. Сделано приятное отступление, однако, не напрасно, ибо всегда благодатно поговорить о науке со сведующим.

[XIII.] О первых изобретателях музыкального созвучия.

Изобретателем музыкального созвучия, как читаем в книге Бытия, был Иувал, из рода Каина, до потопа. О нем сказано, что он был отец играющих на арфе и кифаре. И поскольку он слышал Адама пророчествовавшим о двух судах, чтобы не пропало найденное мастерство, он записал его на двух колоннах, полностью на каждой, одна мраморная, другая кирпичная, из которых одна не была бы размыта водой, другая не была бы разрушена огнем. В философских же учениях рассказывается, что первым начала этого искусства открыл Пифагор, от стука молотов и удара по натянутым струнам. Некоторые же говорят, что первыми музыкальным искусством прославились Лин Фивиец, Зет и Анксеон. После них эта наука постепенно до того развилась, что стало столь же позорным быть несведущим в музыке, как и в грамоте.

[XIV.] О выдающемся усовершенствователе и украшателе музыкальных инструментов.

Царь же Давид был выдающимся и усовершенствователем, и украшателем музыкальных инструментов; многие из них он создал, и все дополнил. Он изобрел десятиструнную псалтирь и некоторые иные инструменты. Весьма сведующий в силе музыки, он научил славить Господа на музыкальных инструментах, поскольку и Творец не отверг быть многоразличным образом прославляемым тварями, и сама игра более воспламеняет чувства играющего к божественной любви. Поэтому и говорит Августин в Книге Исповеди: всякий раз, когда меня более увлекает звучание, чем значение, я каюсь в достойном наказания прегрешении. Однако в церкви установлено наилучшим образом, что то, что в ней произносится во славу Бога, возглашается с пением голоса, чтобы внутреннима действием пения сильнее воспламенить сердца верующих для благочестивых трудов. И там же: Сколько плакал я над Твоими гимнами и песнопениями, горячо взволнованный голосами, сладостно звучавшими в Твоей церкви! Звуки эти вливались в уши мои, истина отцеживалась в сердце мое, я был охвачен благоговением, слезы бежали, и хорошо было мне с ними.

[XV.] О названии музыки.

Называется же так музыка от Муз. А Музы так именуются от греческого maso, то есть, от нахождения; поскольку через них, как полагали древние, обреталась сила песен и голосов.
Но довольно об этом. Далее возвращаемся к истории.

[XVI.] Сколько царей правило от Эримона до прихода Патрикия. И что остров обращен им в веру.

От первого царя этого рода, то есть Эримона, до прихода Патрикия в Ирландии правил 131 царь из того же рода.
Патрикий же, британец по рождению, муж, знаменитый своей жизнью и святостью, пришел на остров в правление Лаегирия, сына великого Нелла; и, обнаружив народ идолопоклонник, обманывавшийся различными заблуждениями, первый, с помощью божественной благодати, проповедал и насадил в нем христианскую веру. Когда же люди были толпами крещены, и весь остров уже обратился в Христову веру, он выбрал себе место в Армакии, которое даже сделал как бы метрополией и особым местом главенства всей Ирландии. Поставил он также епископов в подходящих местах, чтобы, призванные разделить попечение, то, что он насадил, они бы орошали, Господь же давал рост.
Кажется также необходимым здесь отметить, что когда упомянутый Нелл царствовал над Ирландией, шесть сыновей короля Ултонии Муреда с немалым флотом заняли северные части Британии. Отсюда народ, произошедший от них и зовущийся особым именем Скотов, до сего дня населяет этот край.
Но по каким причинам они туда прибыли; каким образом и сколькими более предательствами, чем походами, они изгнали из тех мест могучий и намного превосходящий их оружием и мужеством народ Пиктов, – это будет ясно рассказано, когда мы изложим примечательную топографию Британии.
Однако об этом в свое время появится другое благодеяние, быть может похвальное своим достоинством и желанное для старательных умов.

[XVII.] О том, что в Ирландии не было архиепископов до прихода Иоанна Папирона, который насадил в Ирландии четыре паллия.

Архиепископов же в Ирландии не было, но лишь епископы посвящали друг друга, пока Иоанн Папирон, легат римского престола не прибыл сюда не много лет тому назад.
Он доставил в Ирландию четыре паллия. Один из них он поместил в Армакии, другой в Дублинии, третий в Кассилии, четвертый же в Коннакции в Туемии.
Умер же святой Патрикий и упокоился в Господе в сто двадцатый год своей жизни, от Воплощения же Господа 458, от прибытия ирландцев 1800.

[XVIII.] О том, что три тела, то есть Патрикия, Колумбы и Бригиды, в Ултонии, в городе Дуне были в наши дни обнаружены и перенесены.

Святой же Колумба и святая Бригида были современниками Патрика. И три их тела были скрыты в Ултонии, в одном городе, то есть Дуне. И поэтому в наши дни, то есть в год, когда господин Иоанн впервые прибыл в Ирландию, как бы в тройной пещере, Патрикий лежащий посередине, двое других по сторонам, когда Иоанн де Курси, тогда там управлявший, этим руководил, три славных сокровища по божественному откровению были найдены и перенесены.

[XIX.] Об ирландцах, весьма невежественных в начатках веры.

Но хотя со времени Патрикия на протяжении всех лет вера на острове была утверждена и почти непрерывно разрасталась, дивно, что народ этот до сих пор оставался столь невежественным в начатках веры.
Ибо народ этот – народ отвратительнейший, народ, весьма опутанный пороками, народ, из всех народов в начатках веры невежественнейший. Ибо ни десятину, ни от первых плодов не платят; ни браков не заключают; не избегают кровосмешений; не посещают церковь Божию с должным почтением. И даже, что весьма гнусно, и не только вере, но и любой благопристойности весьма противно, во многих местах Ирландии братья вдов умерших братьев, не скажу берут замуж, но позорят; даже вернее совращают, когда постыдно и так кровосмесительно их познают, следуя в этом не сути, но оболочке Ветхого Завета и охотнее желая подражать древним не в добродетелях, а в пороках.

[XX.] Об их подлостях и предательствах.

Кроме того, они более всякого другого племени всегда подвержены предательствам, никогда не держат данное кому бы то ни было слово. Обязательство обещания и клятвы, которое они всячески хотят видеть соблюдаемым в отношении себя, данное другим ежедневно не стыдятся и не боятся нарушать. Поэтому, когда ты применишь все предосторожности, когда всеми способами, с помощью как клятв и заложников, так и твердо заключенной дружбы и многоразлично уплаченных даров, позаботишься о твоей безопасности и сохранности, тогда в первую очередь и надлежит тебе бояться, ибо тогда особенно бодрствует их коварство, когда почувствуют, что от избытка безопасности не бодрствуешь ты. Тогда-то они прибегают к лукавству подлости, тогда прибегают к привычным орудиям обмана, чтобы, когда израсходован запас безопасности, смочь неожиданно нанести ущерб.

[XXI.] О топоре, который они всегда носят в руке как бы вместо посоха.

По старинному, а вернее опасному обычаю, они всегда как бы вместо посоха носят в руке топор, чтобы чувство вражды скорее перевести в действие. Куда бы они не направлялись, они несут его с собой. И когда появляется повод и подворачивается случай, он не вытаскивается из ножен как меч, не натягивается как лук, не выставляется как копье. Безо всякого приготовления, невысоко поднятый, наносит смертельную рану. И под рукой, и даже всегда в руке и наготове то, чего достаточно для смерти. Так что от топоров никакой безопасности: если считаешь себя в безопасности, изведаешь топор. Ты добровольно подвергаешь себя опасности, если допускаешь топор и отбрасываешь безопасность.
Так что, когда они присматривают возможность для совершения злодеяния, лучше бы они или не всматривались, или, скорее, ничего не видели.
Ибо ведь народ этот народ непостоянный, народ переменчивый, народ лицемерный и лукавый: народ постоянный лишь в непостоянстве, верный лишь в неверности:
То соблюдающий твердым, что никогда не тверд;
Верно сохраняющий лишь то, что никогда не верен.
Так что их лукавства надлежит бояться гораздо больше, чем битвы; их мира больше, чем огня; их меда больше, чем желчи; коварства больше, чем войска; измены больше, чем похода; ускользающей дружбы больше, чем презирающей вражды. Ибо вот высказывание о них:
Что мы ищем во враге: лукавство или доблесть?
Вот их нравы: Ни в войне не сильны, ни в мире не верны.

[XXII.] О доказательстве подлости и о новом роде союза.

Среди многих прочих образцов неумеренного лукавства один как бы особенно доказателен. Под видом доверия и мира они собираются в каком-либо святом месте с тем, чьей смерти они жаждут. Сначала они заключают союз побратимов, затем друг за другом трижды обходят вокруг церкви, после того, войдя в церковь, при мощах святых, выложенных перед алтарем, разнообразно данных клятвах, наконец служении мессы и речах священников, словно неким обручением заключают нерушимый союз. И для последнего, для наибольшего утверждения дружбы и как бы довершения дела, каждый из двух добровольно пьет пущенную для этого кровь другого. Это у них до сих пор остается от обычая язычников, которые имеют обыкновение использовать кровь для упрочения союзов. О, сколько раз в самый момент этого обручения кровавыми и коварными людьми так коварно и чрезмерно проливается кровь, что один из двоих остается совершенно обескровленным! О, сколько раз в тот же самый час кровавый развод или предшествовал, или следовал после, или даже неслыханным образом прерывал саму помолвку!

[XXIII.] О том, что воспитанников и молочных братьев они любят, а братьев и родственников преследуют.

Горе братьям в варварском народе. Горе и родственникам. Ведь живых они преследуют до смерти, за мертвых и убитых другими мстят. Если и имеют какую-то любовь и доверие, то только к воспитанникам и молочным братьям.

[XXIV.] О пришельцах, запятнанных этим пороком.

Итак, настолько кажется, что дозволено все, что бы ни захотелось, и забота у всех о том, что освобождает, а не о том, что в чести, хотя, однако, ничто полностью не освобождает, кроме чести; настолько зараза предательства здесь усилилась и как бы пустила корни; настолько возобладало долгое злоупотребление порочным обычаем, обратившимся в природу; настолько нравы формируются совместной жизнью, и кто прикасается к смоле бывает ей испачкан; настолько велика сила зла; ведь к большому количеству меда малое добавление полыни скоро делает его горьким, а если и вдвое больше меда добавить в полынь, не может удержаться его сладость; настолько, говорю, дурные сообщества развращают добрые нравы, что даже чужеземцы, приходящие сюда, почти неизбежно проникаются этим словно бы врожденно присущим стране и весьма заразным пороком. Место здесь либо получает святых, либо создает. Ведь, тогда как покат путь к удовольствиям, и природа – подражательница пороков, кто бы усомнился в святости того, кого столькие примеры святотатства, столькие образцы дурных вещей, столь частое нарушение клятв, такая неверность обещанию заранее наставляют и учат, и подражательная наука дурного постоянно побуждает к тому же.

[XXV.] О неслыханном и необычном способе утверждения власти и господства.

Есть и вещи, о которых, если бы их не требовал ход рассказа, стыд побуждал бы умолчать. Ведь описание безобразных деяний, хотя и показывает искусство, однако, как кажется, позорит художника. Впрочем, поскольку грубость рассказа не позволила уклониться ни от истины, ни от стыдливости, постыдное могло бы быть краткими устами показано при помощи изящной услужливости слов.
В северной и дальней части Ултонии, то есть в Кенелкуннил, есть некий народ, который весьма варварским и отвратительным обычаем имеет обыкновение так ставить себе короля. Когда все люди той земли собраны вместе, на середину выводится белая лошадь. И тот, кому надлежит быть возвышенным не до властителя, а до скотины, не до короля, а до беззаконника, перед всеми звериным образом к ней приступая, не менее бесстыдно, чем невежественно себя также являет зверем. И после того, как лошадь тотчас убивается и кусками отваривается в воде, в той же воде приготовляется ему ванна. Сидя в ней, он ест подаваемое ему то мясо, и народ его стоит вокруг и участвует в трапезе. И похлебку, в которой он омывается, он не сосудом каким-либо, не рукой, но только ртом вокруг хлебает и пьет. И когда таким образом по обряду, не по истине это совершено, его власть и господство утверждено.

[XXVI.] О множестве никак не крещеных на острове, до которых еще не дошло учение веры.

К тому же, хотя столько времени произрастала утвержденная в этой земле вера, однако, в некоторых удаленных ее частях многие до сих пор не крещены, и из-за пастырского нерадения до них никак не дошло учение веры. Ибо я слышал от некоторых моряков, что, когда однажды во время Четверодесятницы они были отброшены силой бури в северные и неисследованные пустыни Коннактского моря, наконец они оказались у некоего небольшого острова, где едва удержались при помощи цепкости якорей и крепости тройных, или даже более, канатов. После того, как менее трех дней продолжалась буря, и восстановилась ясность погоды и спокойствие моря, невдалеке открылся вид некой земли, до того им совершенно не известной, от которой они вскоре увидели плывущий к ним челнок, узкий и продолговатый, при том плетеный и стянутый и обшитый снаружи шкурами животных. Были в нем два человека с почти обнаженными телами, кроме широких поясов из сырых шкур животных, которыми они были обернуты. Были у них также, по ирландскому обычаю, длинные золотистые волосы, за плечами вниз, в значительной части покрывающие тела. Когда о них услышали, что они были из некоей части Коннакции и говорили на ирландском языке, их привели на корабль. И всему, что они там видели, они словно незнакомому принялись удивляться. Ведь, как они утверждали, они никогда до того не видели большого деревянного корабля, даже людской одежды. Когда же им предложили для еды хлеб и сыр, не зная ни того, ни другого, они отказались. Сказали, что имеют обыкновение питаться только мясом, рыбой и молоком.
Они не пользовались никакой одеждой, лишь иногда при большой необходимости шкурами животных. И когда расспрашивали у моряков, нет ли там для завтрака мяса, и получили ответ, что в Четверодесятницу мясо есть нельзя, они о Четверодесятнице ничего не знали. Также ничего о годе, или о месяце, или о неделе. Они совершенно не знали также, какими именами называются дни недели. И когда их спросили, христиане ли они и были ли крещены, ответили, что до сих пор о Христе ничего не слышали и не знали. Возвращаясь, они унесли с собой один хлеб и сыр, чтобы от удивления показать своим, какими продуктами питаются чужеземцы.
Впрочем, мужи, которые пользуются церковным иммунитетом, и которых называют церковными мужами, однако, мирские и женатые, также с длинными волосами, распущенными за плечами, только не использующие оружие, посредством епископского возложения имеют на голове большую тонзуру в знак защиты.
Также народ этот, от прочих весьма отличный и неправильный, отрицает телесным знаком рук и головы, который делает. И делает знак головой, когда велит кому-либо уйти.
Кроме того, мужчины в этом народе испускают мочу сидя, а женщины стоя.
К тому же, более всякого другого народа этот народ страдает пороком ревности. Также как мужчина, так и женщины имеют обыкновение ездить верхом расставив ноги и вытянув обе ноги.

[XXVII.] О клире Ирландии, во многом достойном похвалы.

Ну а теперь повернем перо к клиру. Клир этой земли вполне достоин одобрения за благочестие; и среди прочих добродетелей, которыми он обладает, он выделяется и отличается преимуществом целомудрия.
Также они неутомимо служат псалмы и часы, чтения и молитвы. И, заключая себя в ограду церкви, не уклоняются от божественных служб, для которых предназначены.
Также они весьма привержены воздержанию и умеренности в пище. Так, что большая их часть почти ежедневно, пока не совершили все дневные службы часов, до сумерек постятся.
Но если бы после долгих постов они были так же трезвые, как поздние, так же верные, как суровые, так же чистые, как выносливые, были такими же, какими кажутся.
Среди такого множества едва найдешь одного, который, после непрестанного усердия в постах и молитвах, вином и различными напитками, гораздо более, чем приличествует, не искупал бы ночью дневные труды.
Так что, словно бы деля сутки пополам, и посвящая светлое время духу, а ночное плоти, как на свету предаются делам света, так в темноте обращаются к делам тьмы.
Отсюда и то может считаться за чудо, что где владычествует вино, не правит Венера. [Ведь этому с трудом мог бы поверить Иероним, и с еще большим трудом апостол. Второй из них запрещает упиваться вином, в котором распутство, первый же учит, что чрево, воспламененное вином, легко низвергается в похоть.]
Однако есть среди них некоторые наилучшие и без закваски непорочнейшие. Ведь этот народ неумерен почти во всех делах и весьма неистов во всех чувствах. Отсюда как ужасны плохие, и хуже их нет, так и лучше хороших не найдешь.
Но среди овса и плевелов редка пшеница. Бесспорно, много обнаружишь званных, но мало избранных; весьма мало зерна, много соломы.

[XXVIII.] О прелатах, достойных порицания за пастырское нерадение.

В епископах и прелатах я то лишь нахожу достойным неодобрения, что они весьма ленивы и нерадивы в исправлении столь безмерно грешащего народа. Таким образом, что они не проповедуют и не порицают, оттого я им самим проповедую порицание; что не обличают, я обличаю; что не радеют об осуждении, я осуждаю. Поскольку, как говорит Григорий, всякий, кто восходит в степень священства, принимает служение глашатая. Следовательно, если священник не способен проповедовать, какой возглас собирается издать немой глашатай?.
Ведь если бы прелаты со времен Патрика в течение такого числа лет по долгу службы стойко предавались проповедованию и научению, а также брани и порицанию, они и искоренили бы в какой-то степени упомянутые чрезмерности народа, и, без сомнения, запечатлели бы в них некий образ добродетели и благочестия. Но не было среди них того, кто возвышал бы голос, подобно трубе; не было того, кто шел бы на приступ и ограждал бы себя стеной за дом Израилев; не было того, кто вплоть до изгнания, тем более до крови сражался бы за церковь Христову, которую Он приобрел себе Своей драгоценной кровью. Поэтому все святые этой земли исповедники, и нет ни одного мученика. В другой христианской стране такое было бы трудно найти.
Итак удивительно, что там, где народ жесточайший и жадный до крови, а вера утверждена с давних времен и всегда горячая, нет ни одного венца мученичества за церковь Христа. Следовательно, не нашелся в этих местах тот, кто укрепил бы основание возводящейся церкви пролитием крови, не было того, кто сделал бы это добро, не было ни одного.
Ведь есть пастыри, которые стремятся не пасти, а пастись; есть прелаты, которые жаждут не служить, а главенствовать; есть епископы, которые принимают не предназначение, а имя, не бремя, а честь.
Так что прелаты этой земли, по старинному обыкновению заключая себя в ограды церквей, почти постоянно предаются лишь созерцанию. И так они там услаждаются красотой Рахили, что брезгуют подслеповатостью Лии. Поэтому происходит так, что ни слово Господа народу не проповедуют, ни возвещают им об их злодеяниях, и ни искореняют во вверенной пастве пороки, ни насаждают добродетели.

[XXIX.] О том, что все епископы Ирландии избираются из монастырей.

Ведь поскольку почти все прелаты Ирландии избираются в клир из монастырей, как монахи они все тщательно исполняют, как клирики же или прелаты пренебрегают почти всем. Ведь пекущиеся только о своем и как бы озабоченные собой, нерадиво оставляют и откладывают заботу о вверенной им пастве, или вовсе не зная, или пренебрегая тем, что писал Иероним монаху Рустику: Так живи в монастыре, чтобы оказаться достойным быть клириком; долгое время учись, чтобы затем учить; и среди хороших всегда следуй лучшим; и когда будешь выбран в клир, делай то, что надлежит клирикам. И ему же: Если прельщает желание священнослужительства, прежде выучи то, чему смог бы научить. Не будь солдатом прежде, чем новобранцем, или учителем прежде, чем учеником.
Но плохо о себе заботятся, плохо пекутся о своем, когда у тех, для сохранения которых, согласно принятому служению руководства, они предназначены, по небрежности и нерадению отнимают и похищают заботу и попечение. Ведь они намного тяжелее чем их и постыднее развращают себя самих.

[XXX.] Чем клирики отличаются от монахов и превосходят их.

Следовательно, они обязаны знать, что, как заявляет Иероним Элевтерию, поскольку «одно дело монахи, другое – клирики; клирики пасут овец, монахи – пасомые», то монахи таковы по отношению к клирикам, как стадо по отношению к пастухам. Ведь монах, что означает «хранитель одного», «отдельный», имеет заботу о себе одном. Клирик же удерживается беспокойством у заботы о многих. Так что монах – как зерно пшеницы, остающееся одно; клирик же как зерно прорастающее и приносящее много плода в житницы Господа.
Следовательно, такого рода двоякие прелаты что-то должны брать от монаха, и что-то от клирика. От монаха пусть они возьмут голубиную простоту, от клирика же змеиную мудрость; отсюда мудрость, оттуда красноречие; отсюда слова, оттуда дела; отсюда совесть, оттуда знание; отсюда пусть будут плодовиты, оттуда красноречивы. И пусть так совершают и то, и другое служение, чтобы среди входящих в скинию священников их одеяния были бы окружены бубенцами, и в их устах слышалось звучащее слово поучений и упреков. Ведь глупых и косноязычных прелатов, оказывающихся более монахами, чем клириками, ясно обличил Иероним, говоря: Безгрешный, и бессловесный, образ жизни сколь приносит пользу примером, столь вредит молчанием. Ведь волков следует отгонять лаем собак и посохом пастухов. Подобным образом и его в первом предисловии к Библии: Ибо святое простодушие приносит пользу лишь себе; и сколь достоинством жизни созидает церковь Божию, столь же вредит, когда не противостоит разрушающим. Ведь заблуждение, как говорит Иннокентий, которому не противостоят, одобряется; а истина, когда ее совсем не защищают, подавляется. Также Элевтерий: Не стараться приводить в замешательство превратных, когда можешь, – есть ничто иное, как поощрять их. И не лишен толики тайного соучастия тот, кто прекращает противиться явному преступлению, особенно если обязывается к этому по должности.

[XXXI.] О том, что некоторые кажутся находящимися внутри, кто брошен вовне; и напротив.

Но удивительно, когда они всегда являлись столь совершенно праздными в служении, столь безразличными к спасению подчиненных, что столькие из них на земле считаются святыми и словно святые столь благоговейно чтятся и почитаются местными. Отчего неминуемо не избежать одного из двух. Или ясно, что многое, относящееся как к обязанностям пасторского служения, так и к поучению о любых других вещах, было выдвинуто нашими агиографами для страха, и поскольку милости Господней полна земля, больше надлежит ожидать снисхождения, чем бояться правосудия; или, скорее, воинствующая Церковь во многом заблуждается. Торжествующую же не провести. Поэтому некоторых, которых принимает эта, презирает та; которых хвалит эта, отвергает та; и напротив. Та среди избранных незаслуженно чествует многих, которых эта, однако, совершенно не ведает. Ведь некоторые кажутся находящимися внутри, которые выброшены вовне; и некоторые – выброшенными вовне, кто, однако, находится внутри. Ибо по большей части что высоко у людей, отвратительно перед Богом; и напротив.

[XXXII.] О двусмысленном ответе Кассилийского епископа.

Когда я однажды выговаривал за это и подобное ему Кассилийскому архиепископу Маврикию, мужу ученому и рассудительному, в присутствии клирика Римской церкви Герарда, направленного тогда в те края обязанностью некоего посольства, и особенно возлагал вину за столь великие чрезмерности той земли на прелатов, приводя как сильнейшее доказательство, что никто в той стране никогда не получал венца мученичества за церковь Божию, он ответил весьма двусмысленно, и обращаясь к человеку, а не к речи: «Это верно», сказал он, «ибо хотя наш народ кажется весьма варварским, и диким, и жестоким, однако, он всегда имел обыкновение выказывать церковным мужам великую честь и почтение и ни при каком случае не поднимать руку на святых Божиих. Но сейчас в страну пришел народ, который и умеет делать мучеников, и привык. Отныне Ирландия, как и другие земли, получит мучеников».

[XXXIII.] О колоколах, посохах и других такого рода реликвиях святых, которые в большом почете у народа как Ирландии и Скотии, так и Валлии.

Полагаю, что не надо умалчивать и о том, что народ и клир как Ирландии и Скотии, так и Валлии имеет обыкновение держать в большом почете переносные колокола и посохи святых, загнутые в верхней части и покрытые золотом, серебром или бронзой. Так, что и давать, и нарушать клятвы на них они боятся больше, чем на евангелиях. Ведь какой-то неведомой силой, как бы божественно им присущей, а равно и местью, которой, кажется, особенно жаждут те святые, по большей части караются пренебрегающие и тяжко наказываются нарушающие.

[XXXIV.] О посохе исключительных достоинств, который называют посохом Иисуса, и о священнике, пораженном двойным страданием.

Среди всех посохов Ирландии и деревянных реликвий святых вполне заслуженно считается первым и главнейшим тот исключительный и знаменитый, который называют посохом Иисуса. Им, по простонародному убеждению, святой Патрикий изгнал с острова ядовитых пресмыкающихся. Ведь его происхождение столь же неясно, сколь весьма очевидны достоинства. А в наше время, и усилиями наших, это славное сокровище было перенесено из Армахии в Дублинию.
Также мы видели в Валлии, отчего весьма сильно удивлялись, ирландского бедняка и нищего, носившего на шее как реликвию некий бронзовый рог, о котором говорил, что он был святого Патрика. И говорил, что из почтения к тому святому никто не слышал, как он звучит. Когда же, по ирландскому обычаю, протягивал рог окружающему народу для целования, некий священник по имени Бернард выхватил его из его рук и, приставив его к краю рта и вдув воздух, начал трубить. В тот же час, на глазах у многих, когда его рот вывернулся параличом до уха, он был поражен двойным страданием. Ведь, тогда как прежде он обладал бурным красноречием и, клеветник, имел язык обвинителя, он тотчас потерял способность к какой-либо речи. Поэтому он был так поврежден в этой части, что все время до сих пор имеет неповоротливый язык. Перенеся после этого летаргию, он тотчас настолько предал все забвению, что даже едва помнил, что имеет имя. В самом деле, он был столь сильно поврежден в памяти, что псалмы, которые прежде знал наизусть, много дней спустя мы видели его запоминающим, словно в первый раз; и дивились, что и в литературе, которой прежде знал довольно много, вновь был скуден, словно приступающий к учению старец.
Наконец к нему, отправившемуся на чужбину в Ирландию к святому Патрику по поводу этого случая, полнее вернулось здоровье, но не полностью.

[XXXV.] Об ущербных телом, многочисленных в этом народе.

К тому же, в другом народе мы не видели столько слепорожденных, столько хромых, столько ущербных телом и лишенных милости природы. Ведь как те, кто хорошо сложен, сложены превосходнейше, и как нигде лучше, так и те, кто плохо – как нигде хуже. И как отлично получаются те, кого вытачивает благосклонность природы, так уродливыми оказываются те, кого она обходит благосклонным вниманием.
И не стоит удивляться, что в народе прелюбодейном, народе кровосмесительном, народе, незаконно рождающемся и сочетающемся, народе беззаконном, злым и невиданным искусством постыдно оскверняющем саму природу, природа подчас производит таких против закона природы. И кажется достойной Божьей карой, что те, кто не обращаются к Нему внутренним зрением ума, по большей части страдают, лишенные дара внешнего телесного зрения.

[XXXVI.] Сколько королей правило от времени Патрикия до прихода Тургесия.

От прихода Патрикия до времени короля Федлимидия в течение четырехсот лет из этого народа в Ирландии правило тридцать три короля. В их правление Христианская вера оставалась здесь невредимой и непотревоженной.

[XXXVII.] О том, что во время короля Федлимидия Норвежцы под предводительством Тургесия завоевали Ирландию.

Во время же этого короля Федлимидия Норвежцы пристали к ирландскому берегу с большим флотом. Занимая страну твердой рукой и неистовствуя в языческой ярости, они разрушили почти все церкви. Их вождь, называемый Тургесий, во многих и различных столкновениях и жестоких битвах за короткое время подчинил себе весь остров, и, обойдя границы всей страны, со всех сторон в подходящих местах окружил всю землю замками. Поэтому до сего дня среди тех остатков и следов старины найдешь здесь бесчисленные рвы, довольно глубокие, круглые и по большей части тройные, а также обнесенные стеной замки, до сих пор невредимые, но пустые и покинутые. Ведь ирландский народ не интересуется замками. Ибо использует леса как крепости, а болота как рвы.
Итак, Тургесий некоторое время мирно управлял ирландской страной, пока не погиб, обманутый уловкой девушек.

[XXXVIII.] О том, что англичане говорят, что Ирландию подчинил Гурмунд, а ирландцы – Тургесий.

Среди прочего то мне кажется достойным удивления, что наш народ англичан утверждает, что Ирландию подчинил Гурмунд, и соорудил упомянутые замки и рвы, совершенно не упоминая о Тургесии. Ирландцы же и их записанные истории называют Тургесия, Гурмунда же совершенно не знают. Поэтому некоторые говорят, что остров первый раз был подчинен Гурмундом, второй раз Тургесием. Но ирландские истории этому противятся. Они заявляют, что ирландский народ был завоеван до нашего времени лишь один раз и только Тургесием. Другие же утверждают, что это был один и тот же, но имеющий два имени, и что мы зовем его Гурмундом, а ирландцы Тургесием. Но это не позволяют принять их непохожие смерти и их разный конец.
Более верной и правдоподобной кажется рассказ, что когда Гурмунд уже правил в британском королевстве, которое подчинил себе, этот Тургесий с избранной молодежью переправился с немалой частью своего флота для завоевания этого острова. И поскольку Тургесий был и предводитель этого похода, и долго оставался в подчиненной земле под властью Гурмунда словно управитель страны и сенешаль, ирландский народ его одного, которого лично и видел, и знал, и от которого перенес столько зла, имя и славу предал вечной памяти.

[XXXIX.] Откуда Гурмунд прибыл в Ирландию или Британию.

В Британской истории написано, что Гурмунд прибыл в Ирландию из Африки, и, призванный оттуда саксами в Британию, осадил Кирекестрию, и, когда она была взята, и сожжена огнем, как говорят, из-за вреда воробьев, а недостойный король бритов Кередикий изгнан в Камбрию, быстро захватил господство над всей страной.
Следовательно, был ли он был африканец, либо, что кажется вернее, норвежец, или он никогда не был в Ирландии, или сделал в ней небольшую остановку, оставив там Тургесия.

[XL.] О том, как, когда Гурмунд был убит в Галлии, Тургесий в Ирландии погиб, обманутый уловкой девушек.

Когда же Гурмунд был убит в Галльских землях, и этим случаем с британских шей было сброшено иго варваров, ирландский народ с небезуспешным усилием тотчас прибег к привычным западням злого искусства.
И когда в ту пору Тургесий возгорелся любовью к дочери Медийского короля, то есть Омахлахелина, король тот, скрывая яд в сердце, уступая ему свою дочь, обязался отправить ее с пятнадцатью высокородными девушками на некий остров в Медии, на озере Лохерин. Обрадовавшись, Тургесий с таким же числом знатных людей из своего народа пришел на встречу с ними в назначенный день и место. И найдя на острове пятнадцать безбородых юношей, храбрых и отобранных для этого, скрывавших уловку под обличием девушек, от ножей, которые они тайно принесли с собой, Тургесий со своими тотчас погиб в их объятиях.

[XLI.] О норвежцах, которые правили около тридцати лет, изгнанных из Ирландии.

Когда известие на быстрых крыльях облетело весь остров, и исход дела, по обыкновению, стал общеизвестным, норвежцы повсюду убиваются. И за короткое время совершенно все, или силой, или хитростью, либо предаются смерти, либо вынуждаются снова плыть в Норвегию и на острова, откуда они пришли.

[XLII.] О лукавом вопросе Медийского короля.

Упомянутый король медийцев спросил у Тургесия, и с уловкой, уже замыслив подлость, каким образом или искусством могут быть уничтожены и истреблены некие птицы, недавно прилетевшие в страну, вредоносные для всей земли и отечества. Когда же получил ответ, что следует повсюду разрушить их гнезда, если они уже угнездились, ирландцы, истолковывая это о замках норвежцев, когда умер Тургесий, единодушно поднялись по всему острову на их разрушение.
Таким образом, около тридцати лет длилось в Ирландии торжество норвежцев и тирания Тургесия; и после этого ирландский народ, сбросив рабство, и восстановил прежнюю свободу, и вновь принял управление страной.

[XLIII.] О приходе остманнов.

Спустя немного времени из области Норвегии и северных островов как бы из остатков прежнего народа, и поскольку либо видели своими глазами, либо из сообщения родственников знали, что земля прекрасна, не с военном флотом, но под видом мира и как бы под предлогом ведения торговли, вновь некие прибыли на остров. И тотчас заняв морские порты Ирландии, наконец, с согласия правитилей земли построили в них различные города. Ведь поскольку из-за порока присущей ему праздности ирландский народ, как мы говорили, ни в какой степени не хотел ни исследовать море, ни заниматься торговлей, по общему решению всей страны показалось весьма полезным, чтобы какой-либо народ, чьим трудом сюда могли бы прийти товары из других стран, которых эта земля была лишена, был допущен в некоторые области страны.
Их вождями были три брата, Амелав, Ситарак и Ивор. Когда же сначала были построены три города, Дублиния, Ватерфордия и Лимерик, главенство в Дублинии досталось Амелаву, в Ватерфордии Ситараку, в Лимерике Ивору. И постепенно, с прошествием времени, они размножились, чтобы построить другие города Ирландии.
Народ же этот, который сейчас зовется остманнским народом, сначала был весьма уступчив королям этой земли и миролюбив. Но с тех пор, как они уже безмерно увеличились числом народа, и наилучшим образом окружили города рвами и стенами, у них вошло в обычай воскрешать старинную враждебность, затаенную в глубине души, и ожесточенно восставать.
На своем языке они назывались остманны, неким искаженным саксонским «восточные люди». Ведь по отношению к этой земле, откуда бы они сюда ни прибыли, прибыли из восточных областей.
От этого и предыдущего нашествия норвежцев, от которых они были слабо защищены, ирландцы переняли употребление топоров; и зло, которое они приняли от других, по соревновательному знанию злого они во много раз более распространили на других.

[XLIV.] Сколько королей правило в Ирландии от кончины Тургесия до последнего монарха Ирландии Ротерика.

От времени короля Федлимидия и кончины Тургесия до правления Ротерика Коннактского, который был последним монархом из этого народа и до сего дня управляет Коннакцией, а также в правление которого и кем король Лагении Дермиций сын Мурхарда был изгнан из страны, в Ирландии правило семнадцать королей.

[XLV.] Сколько королей было от первого Эримона до этого последнего Ротерика.

Таким образом, число всех королей, которые правили Ирландией от первого короля этого народа Эримона до этого последнего Ротерика – 181. Их имена, деяния и сроки я здесь пропускаю, во первых, поскольку мало нахожу в них примечательного и достойного упоминания, затем, чтобы бесполезная многословность не запутала наш рассказ.
Упомянутые же короли стали монархами всего острова ни через церемонию какой-либо коронации, ни через таинство помазания, ни даже по наследственному праву или какому-либо обладанию преемством, но только силой и оружием, и взяли управление страной на свой лад.

[XLVI.] О том, что от первого своего прибытия до Тургесия, и от кончины Тургесия до короля англичан Генриха Второго ирландский народ оставался нетронутым.

Таким образом, ирландский народ от первого времени своего прибытия и правления того первого Эримона до времени Гурмунда и Тургесия, которые возмущали их покой и долго нарушали их спокойствие, и снова от их кончины до этого нашего времени оставался свободным от всякого нападения других народов и нетронутым; пока не был вновь подчинен в наши дни вами, непобедимейший король, и смелостью вашей отваги.
А именно, в сорок первый год вашей жизни, в семнадцатом году вашего правления, от воплощения же Господа 1172.

[XLVII.] О победах короля англичан Генриха Второго.

Ведь ваши победы состязаются с кругом земель, ибо ты, наш западный Александр, протянул руки от гор Пиренеев до западных и крайних пределов северного океана. Сколько природа в этих областях произвела земель, столько ты произвел и побед. Если искать пределы твоих походов, прежде иссякнет мир, чем покажется конец. Ведь для храброго сердца может не хватить земель, но победы не знают конца; и не триумфы могут иссякнуть, но поводы для триумфов.

[XLVIII.] Краткий перечень различных его заслуг и триумфов.

Каким образом ирландский мир присоединился к вашим заслугам и триумфам.
Сколь большой и похвальной доблестью ты проник в тайны океана и скрытые хранилища природы.
Как преждевременно и неуместно, как поспешно и преступно, по внутреннему сговору ты был отозван от смелого благородного предприятия; когда победа была уже одержана, но страна еще не приведена к устройству.
Как западные царьки, потрясенные блещущим сиянием вашего прихода, словно птахи на огонь, тотчас слетелись под вашу власть.
Как противоестественно и бесславно сговорившиеся против чрева внутренности, как восточные в Азии, так и в Испании ваши победы, которые вы уже замыслили возвышенным духом продолжить западными и преславно распространить веру Христову, по столь злому и вредному совету, задержали с таким ущербом для всего сообщества верных.
Сколь великую милость и какое похвальное в правителе и смертельно оскорбленном короле милосердие, достойное вечной памяти и образца, к побежденным королям и правителям проявил ты, король и победитель, когда дивной доблестью были попраны шеи гордых и высокомерных, и повсюду одержан верх над врагами. И воистину король победитель, управляющий дух доблестью и побеждающий гнев благоразумием; призывающий на память это из «Героид»:
Победи свои страсти и гнев, побеждающий все остальное;
и обдумывающий возвышенным умом то известное изречение Гая Цезаря: Погиб бы весь мир, если бы гневу не клала предел милость.
Также и книжечку Сенеки «О милосердии к Нерону» часто имеющий в руках, и всегда – под рукой, и хорошо знающий тот высокий совет, данный Августу: Делай, говорит он, то, что обыкновенно делают врачи. которые, когда обычные лекарства не действуют, пробуют противоположные.
Как прекрасно и ярко ты воплотил делами слова величайшего магистрата и наилучшего оратора: Храброму мужу присуще тех, кто борется за победу, рассматривать как врагов, а тех, кто побежден, считать людьми. Чтобы храбрость могла уменьшить войну, а человечность умножить мир.
Со сколь великим старанием, со сколь великим и сколь похвальным в королевской крови усердием с раннего возраста и детских лет ты был захвачен изучением наук, хорошо помня слова Иеронима: Корень знаний горек, плод же сладок, и слова царя и пророка Давида: Научитесь, судящие землю; также, второй Соломон, призывающий в сердце и слова Соломона: Изучением наук готовится содержание старости, и образованная молодость содействует плодотворной жизни.
Как, по примеру этих и подобных им, став образованным правителем, подобающим образом наставленным в нравственных дисциплинах, ты засверкал среди всех правителей мира словно сияющая драгоценность, и, как дарованием ума и богатой одаренностью, так и силой образования и учености, должен был бы вскоре сравняться с великими философами, если бы от обучения наукам ты не был столь несвоевременно оторван земными заботами. Однако, при том, что в обоих служениях, то есть в обоих занятиях и Марса, и Минервы, ты добился славы в юные годы, слава была до срока суждена прекрасным способностям и цезареву роду.
Сколь великой и сколь несравненной на земле милостью, но данной свыше и по Божьей воле, ревнитель и поборник мира, ты умиротворял враждующие страны, собственные доблестью, другие советом и увещанием.
Как слава и известность вашей исключительной бодрости, такого имени и устрашающего прихода, озаряя мир, гораздо менее заслуженного, укротила неистовствующую ярость язычников Азии и Европы и прекрасно установила мир и спокойствие церкви Христовой.
Как, к большей полноте славы, щедро радушие и расточительна приветливость к иноземцам и пришельцам; и не без чрезмерного ущерба для домашних, всегда слепа щедрость к чужим.
И поскольку
Никто не рождается без пороков; лучшие те,
кто отягощен наименьшими,
сколь великим различием белизну вашей блистающей славы омрачают некие пятна, и сияние столь великой и прекрасной славы, словно лицо солнца, пересекают пять туч.
И как с молодых лет как бы направляя ваши пути и сглаживая все неровности, тяжко наказывая захватчиков власти и возмутителей вашего мира, королю-миротворцу, который должен был быть столь полезным для всего народа верных, что все произошло по вашему желанию, всегда улыбалась божественная благосклонность; [кто, говорю я, вполне объяснит каждое из этого?]

[XLIX.] О заслугах сыновей; и сначала о короле англичан Генрихе Третьем.

Но поскольку
У человека всегда есть то, от чего застонет глубина сердца,
не может он наслаждаться полным благополучием;
радости сменяет скорбью, горечь сменяет удачей
нечаянный жребий, поворачивая человеческие судьбы;
удачи обыкновенно приходят по одной, с трудом и поздно;
горести всегда изливаются вместе и вдруг;
настолько, говорю я, благотворствуя успешным исходам, чуть ли не во всех делах тебе всегда улыбалась божественная благосклонность (о, если бы она упорствовала до конца!), что, словно срезая до кости, и как лекарство, превышающее меру, справедливо свирепствуя и несправедливо лелея, когда собственные сыновья ярились против отца и прежде срока покушались на отцовские годы, она, однако, из-за отцовского везения, не пожалела отца чуть ли не больше, чем тех, кто был ему дороже всего.
Из всех выдающийся и, без одного, старший, обладающий и именем, и владениями отца, от великого величайший, от света светлейший, и словно второй приамов Гектор, честь своих, ужас врагов, любовь всех. В вооруженном строю, словно сияние, исходящее от огня, для всех душ единственная надежда или единственный страх,
Честь всякой чести, краса и слава города и мира;
блеск, слава, светоч и венец воинства;
Юлий умом, доблестями Гектор, Ахилл
мощью, Август нравами, ликом Парис.
Ибо безоружный и вдали от дел, – мягкий и приветливый, кроткий и любезный; благочестиво прощающий любые обиды, как только предоставляется случай, гораздо более склонный оправдать сколько угодно виновных, чем осудить. Он так воспитал дух, что никогда не отказывал кому-либо ни в чем, достойном быть даром, считая, что подобает, чтобы никто не ушел от него печальным, никто не ушел не получив желаемое. Одним словом, он считал, что для него прошел потерянным тот день, когда не привлек к себе многих многообразным радушием, и различной щедростью даров не приобрел как сердца, так и тела многих.
В сражении же и в военных делах, уже с покрытой шлемом головой, величественный, необузданный, грозный, неукротимее любого зверя. Повсюду почти одерживающий верх более доблестью, чем везением, и ярко представляющий Гектора Приамида, за исключением того, что тот сражался за отца и отечество, а этот, по совету нечестивых, – о горе! – против.
То было его единственной волей и главным желанием, смочь получить повод и случай применения столь большой деятельной силы, чтобы могла достойно блистать доблесть мужа.
Отсюда и потому, что ничто человеческое не может быть совершенным во всех отношениях, завистливая природа, не желая, чтобы столь великая благодать природных достоинств была сосредоточена в одном, наконец, однако, добавила к снежной белизне пятно, ославив блистательнейшего мужа пороком лишь неблагодарности и доставления страдания превосходнейшему отцу.
Среди прочих его чудес то могло считаться чудом, что почти весь мир следовал за человеком, совершенно лишенным земель и богатств. Он, как надеялись, скоро восстановил бы и мировую монархию, если бы неблагоприятная череда несчастий столь поспешно, столь преждевременно, столь нежданно не сорвала бы в весеннее время распускающийся цветок.
То есть на двадцать девятом году своей жизни, на четырнадцатом году коронации, от воплощения же Господа 1182.

[L.] О заслугах графа Пиктавийского.

Следующий же, подобающую хвалу достоинств которого голос хвалящего не утаит, по предусмотрительному установлению отца тотчас получивший отцовское имя, владения же материнского рода, землей до сих пор не укрощенной в юном возрасте правил и владел с такой доблестью, что не только гораздо полнее и спокойнее обыкновенного умиротворил ее во всех ее закоулках, но даже восстанавливая до того отделенное и рассеянное, деятельной доблестью вернул все в прежнее состояние.
Приводя в порядок беспорядочное, возвращая в норму все, что помимо нормы, сокрушая препятствия и устраняя трудности, он восстановил старинные границы и право Аквитании.
Ибо хватая идущую удачу и обращаясь к прошлой, подчиняя себе обстоятельства и всегда добиваясь успеха, и, второй Цезарь,
Полагая, что не сделано ничего, когда что-то еще оставалось сделать,
и в военных делах неистовый в битве, не любящий ходить ни по каким дорогам, кроме политых кровью; натискам храброго сердца которого, как искусным, так и смелым, то высоким и устремленным ввысь, то подземным, не в силах помешать ни крутые склоны гор, ни высокие башни, искусством и расположением до сих пор неприступные.
Но поскольку всегда
Плохое соседствует с хорошим; по ошибке
добродетель часто получает упреки как порок,
горя ревностью о мире и правосудии, чтобы сначала сдержать дерзость необузданного народа и оградить невинность от опасности среди злых, неистовствуя против злодеев всей суровостью закона, отчего должен был снискать достойную похвалу от достойных, лаем недоброжелательных он начал обвиняться в общей жестокости. Это обвинение он навлек без причины, что ясно из того, что, как только основания начали ослабевать, постепенно утихла и эта свирепость, он усвоил мягкость и умеренность и приблизился к золотой середине, без жестокости, но и вдали от слабости.
Кроме того, Тот, Кто дал природу, присоединил и страдание природы. Ведь для сдерживания неукротимейших порывов его духа, этот наш лев, и более чем лев, мучим, на львиный манер, жалом квартаны. Он так почти непрерывно содрогается от нее, и не трепещет от страха, что своим содроганием заставляет весь мир содрогаться и страшиться.
Среди различных добродетелей, которыми он выделяется, три признака, неким личным преимуществом, несравненно делают его замечательным; исключительная бодрость и мужество; безграничная щедрость и изобильность; более чем похвальная в правителе и украшающая остальные добродетели твердая незыблемость слова и духа.
И, чтобы заключить кратким изречением и увенчать многие хвалы высшей, – после славного брата он второй лишь по возрасту, а не по достоинствам.

[LI.] О различии между двумя.

И хотя эти двое, произошедшие из одного ростка и одного корня, различны и нравами, и устремлениями, однако и тот и другой заслужил славу непрестанной хвалы и память вечности.
Оба высокого роста, несколько выше среднего, и облика, подобающего властителю. Их бодрость и величие души почти равны, но весьма различен путь добродетели. Тот достоин хвалы за мягкость и радушие, этот замечателен строгостью и твердостью; тот достоин одобрения за любезность, этот за суровость (серьезность, солидность); тому снисходительность принесла хвалу, этому постоянство; тот заметен милосердием, этот справедливостью; тот для презренных и недостойных прибежище, этот - наказание; тот щит для злых, этот - молот; тот привержен к военным играм, этот - к военным делам; тот к чужеземцам, этот - к своим; тот ко всем, этот - к достойным; тот великодушием обнимал мир, этот небезуспешно домогался подобающего ему по праву.
Но зачем я перечисляю все по отдельности? Ни нынешний век, ни какая-либо древность не помнит двух таких властителей, произошедших от одного, и столь различных.
Действительно, эти разные люди могли полно и изобильно усвоить различные столь выдающиеся и столь разнообразные ростки достоинств, и гораздо более великие, если это возможно, от благородного ствола. И какое бы из достоинств ты ни нашел в каждом из них, увидишь, что оно перешло в ветви из корня. Ведь кто более милостив к благочестивым или более суров к злым, чем их прославленный отец? Гораздо более, однако, в своем благочестии склонен к милости, при каждой почти победе считая высшей карой, что смог покарать. Кто более решителен в доспехах? Кто более изыскан в тоге? Кто когда-либо был более приветлив с кроткими и более степенен со строгими?
И, - чтобы повествование не было обделено правдой; хотя подчас вредно говорить всю правду; ведь опасно, не важно в каком случае, писать против того, кто может покарать; страшно подстрекать против того, кто может сослать; - кто благороднее среди простых, кто проще среди благородных? Кто более возвышал униженных? Кто более унижал возвышенных? Опять же, кто более уважаем среди чужих? Кто более тягостен для своих? Кто, говорю я, более чужд к друзьям и более дружествен к чужакам?
Так, то уподобляясь чужому, то утаивая свое, он, благодаря высшему благоразумию, сделал свой характер столь гибким, что, многоликий для многих, и став всем для всех, сообразно месту и времени подчинял все себе.

[LII.] О Бретонском и Ирландском.

Области армориканской Британии и Ирландии провозгласили заслуженные хвалы двум следующим. Оба они невысокого роста, немного ниже среднего, и сложения для своего роста вполне ладного.
Один из них уже знаменит доблестями и возвышен подвигами, и другой будет таковым. Тот сполна обучен военным делам, этому надлежит учиться; тот в колосе, этот еще зелен; тот велик в делах, этому быть возвеличенным в надеждах. Тот, не выродок на славном стволе, в меру сил сравнялся доблестью с благороднейшими братьями; доблесть двух домов, от рождения сочетавшаяся в этом, не сможет выродиться со временем.
Тот - муж красноречивый и хитроумный; и, поскольку не мог быть легко обманут, - если бы не обманывал сам - благоразумнейший. В двух служениях и в различных свойствах (предпочитающий) являющий как Улисса, так и Ахилла; и – о горе! – всегда неблагодарный в отношении отца, и идущий по весьма в этом явным следам великого (старшего) брата; имеющий внутри больше горечи, чем меда, снаружи же изливающий речь нежнее масла, сладким и убедительным многословием способный разбивать прочнейшие союзы, и могущий языком разорить два королевства; во всем с удивительным усердием переменчивый мастер лицемерия и притворства. Но поскольку человек злоречивый и неблагодарный не управляется на земле, Господь не направил его пути [и не умножил его дни].
Другой же - приманенный силками и опутанный жалами непостоянной и пылкой юности,
податливый, чтобы склониться к пороку, и жесткий к укоряющим;
сообразующийся со временем и не противящийся влечениям природы. Ибо, по причине возраста, до сих пор более преданный распущенности, чем военной службе, утехам, чем тяготам, Венере чем доблести; [ибо, конечно, все еще более юношеской ветрености, чем мужеской зрелости, которой пока не достиг]. Более всего поглощенный (искусный) той ратной службой, которой служит всякий влюбленный; которой юноши хорошего нрава имеют обыкновение по большей части воодушевляться на военные дела, и от крепости Купидона возноситься к цитаделям и искусствам Паллады. Таким образом, как (он следует) свойствам зеленой юности, так будет следовать и законам последующих лет. Отсюда, и потому что
не забавляться постыдно, а не останавливаться в забавах,
простительна юношеская ветреность, когда возмужалость достойна похвалы:
тогда безупречен ранний возраст,
когда годы кладут предел забавам.
Тот, дерево, обращающее ветви против корня, не смог пустить глубоких корней. Этот, последний из братьев, - и хоть бы он стал не последним по доблести, - почти всегда повинующийся обоим родителям, заслужил быть долголетним на земле и счастливым. [О, если бы общеизвестное пророчество Мерлина Амброзия, сказанное о том, кто низвергнет стены Ирландии, действительно так соответствовало его описанию, как кажется правдоподобно соответствующим: Его начало, сказал, подчинится переменчивой страсти, его конец вознесется к вышним].

[LIII.] О раздоре братьев между собой и с отцом.

Благие боги! Если бы такие братья обратились друг к другу братским союзом, и сыновья – к отцу сыновним чувством,

если бы они только были связаны друг с другом двойными струнами доброй воли и природы, как прекрасна и несравненна в сем веке была бы слава их отца и триумф сыновей. Сколь достойной могла бы быть их история, достойной гения Марона, чтобы запечатлеть ее. Какое бесстрашие могло бы противостоять их доблести, какие короли – таким принцам, какие владения – таким полководцам? Сам мир мал, чтобы предоставить границы для того, чтобы применять подобную храбрость, и земная поверхность едва ли была бы достаточной, чтобы вобрать триумфальные летописи подобной отваги. До какого величия, высоты и силы доросло бы дерево, если бы ветви естественным образом были бы связаны друг с другом, и если бы оно тянуло соки от корней, то избежало бы преждевременного упадка и тяжкого падения того, что было столь драгоценным. Ибо как ветви, обрезанные со ствола дерева, не могут вновь соединиться, так и дерево, лишенное сучьев, предательское насилие, лишается и достоинства, и красоты.

[LIV.] О герцогинях Саксонии, Испании и Сицилии.

Как три благородных побега выросли из одного слабого корня на западе, или скорее, как три блистательнейших луча одного солнца, которое встает на Западе, воссияли ярко на три противоположные стороны Европы, будет подобающим продолжением моей настоящей темы.
Я постараюсь составить полную и правдивую, но краткую историю этого важного и сложного предмета, которое достойно пера куда более высокого дарования, если я только получу твое повеление на применение моего к данному предмету. Ибо ни о чем нельзя и не должно говорить как о тяжелом задании, если оно предписано таким величием.

Завершается.



2 Statius. Theb. 12. 818 (Пер. Ю. Шичалина).
3 Ovid. Met. 15. 877 (Пер. С. Шервинского).
4 Juv. Sat. 7. 69 (Пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).
5 Ibid. 7. 64.
6 Прит. 30. 8.
 Hor. Ars poet. 373 (Пер. М. Гаспарова).
 Cassiod. Variar. 1. 24.
 Hor. Odae. 4, 9, 29 (Пер. Н. Гинцбурга).
 Virg. Aen. 4. 13 (Пер. С. Ошерова).
 Hor. Ep.. 1. 2. 40 (Пер. Н. Гинцбурга).
 Virg. Aen. 10. 284.
 Цитата не определена.
 Hor. Ars poet. 348; 350.
 Lucan. Phars. 7. 67.
 Cic. Par. Pref. 3.
 Plin. Pref. 15.
 Ср. Ovid. Met. 15. 875-76: parte tamen meliore mei super alta perennis astra ferar, nomenque erit indelebile nostrum.
 Ср. Hor. Ars poet. 364: iudicis argutum quae non formidat acumen.
 Уэльс.
 Ульстер.
 Шотландский Галлоуэй. Мыс Малл-оф-Галлоуэй – одна из ближайших к Ирландии точек западного побережья Великобритании.
 Пролив Ла Манш.
 Имеется в виду разделяющий два острова водный массив, который включает пролив Св. Георга, Ирландское море и Северный пролив.
 О. Тори у побережья графства Донегал (северо-запад), либо о. Ратлин на северо-востоке.
 Залив Голуэй.
 Ср. Galfridus Monemutensis. Historia brittonum. 23.
 Orosius, Histor. 1. 2: coeli solique.
 Isidorus. Etym. 14. 6. 6.
 Beda. Hist. eccl. 1. 1.
 Ibid.
 Пс. 62. 3.
 Пс. 103. 6.
 Beda. Hist. eccl. 1. 1.
 Isid. Etym. 14. 6. 6.
 Пуату
 Virg. Bucolicae. 9. 30: “Пусть же пчелы твои кирнейских тисов избегнут” (Пер. С. Шервинского).
 Солин и Исидор. Ср. Isid. Etym. 14. 6. 6.
 Hor. Ars poet. 11.
 р. Лиффи
 р. Банн
 р. Мой.
 р. Слайго и р. Эрне.
 Кенел Коналл или Тирконнел, гр. Донегал.
 р. Моурн и р. Финн.
 Кенел Эоган, гр. Лондондерри и Тирон.
 Савранн – более старое название р. Ли. Эта река здесь «раздваивается».
 р. Ли.
 горы Сливе Блум, гр. Ликс и гр. Оффали.
 р. Барроу.
 Лехлин, гр. Карлоу.
 р. Нор.
 Оссори, гр. Килкенни.
 р. Шур.
 р. Слейни.
 р. Бойна.
 р. Блэкуотер.
 р. Шаннон.
 Киллало
 Гиральд воспроизводит существовавшее в ирландской традиции деление острова на “пятины” (cуiced).
 Ср. Galfridus Monemutensis. Historia brittonum, 114.
 По известному преданию, Генрих I умер, отравившись миногой.
 Ср. совр. ирл. glasбn – мерланг; sgadбn – сельдь; др.-и. brecc – разновидность лосося.
 Cassiod. Variar. 1. 24. 3.
 Aug. Hipp. Epistolae. 138. 44. 2.
 Greg. Magn. Moralia in Job. 21. 4.
 Мт. 11. 12.
 Цитата не определена.
 Sir. 25. 26.
 1 Кор. 1. 27.
 Cf. Nequam. De naturis rerum. Р. 76. 81.
 Ovid. Ars Amatoria. 2. 537.
 Ср. Лк. 9. 62.
 Nodus dignus vindice – театральный термин: завязка, требующая вмешательства бога-заступника..
 Пс. 113. 11.
 Пс. 32. 9.
 Ин. 1. 16.
 Рим. 11. 33.
 Ис. 55. 8-9.
 Пс. 130. 1.
 Рим. 12. 16.
 Рим. 12. 3.
 Ис. 14. 13-14.
 Пс. 74. 6.
 Пс. 94. 8-11. Близко к тексту.
 Пс. 130. 1.
 Сир. 3. 20-22.
 Прит. 25. 27.
 Прит. 25. 16.
 Прит. 25. 27.
 Иов. 4. 17-19.
 Иов. 25. 4. Compositus вместо comparatus.
 Сир. 19. 4.
 Пс. 17. 45.
 Рим. 4. 18.
 Неточно. См. след. примеч.
 Сир. 1. 2.
 Сир. 1. 6.
 Пс. 35. 7.
 Пс. 113. 16.
 Aug. Hipp. Confess. 11. 12.
 Ps. 91. 6. В Вульгате vir insipiens.
 Mt. 24. 43.
 Как отмечает издатель, Гиральд, скорее всего, описывает водяного дрозда, которого он принял за разновидность зимородка.
 Эф. 4. 24. Кол. 3. 10.
 Рим. 7. 24. Фил. 1. 23.
 Hor. Ep. 1. 7. 13.
 Марциал. Эпигр. 13. 59 (Пер. Ф. Петровского).
 Ошибка: Isid. Ethym. 14. 6. 6.
 Virg. Georg. IV.83.
 Beda. Hist. eccl. 1. 1.
 Beda. Hist. eccl. 1. 1.
 Ovid. Met. 15. 375.
 Lucan. Phars. 9. 723. Пер. Л.Е. Остроумова.
 Lucan. Phars. 8. 363. Пер. Л.Е. Остроумова.
 Virg. Georg. 4. 83.
 Пан
 Ср. Hor. Ars poet. 180-182.
 Мт. 19. 26; Мк. 10. 27; Лк 18. 27.
 Пс. 67. 36.
 Пс. 45. 9.
 Hor. Ep. 2. 1. 90: Quodsi tam Graecis.
 Уиклоу.
 Арклоу.
 Ошибка Гиральда.
 Мт. 4. 24.
 Ср. Hieron. Comm. in Ev. Matt. 1.
 Об этой поэме Гиральда ничего неизвестно.
 Petrus Comestor. Hist. schol. 1. 24.
 В тексте М. – “в Лагении”.
 Solinus. 29. Plin. Nat. Hist. 5. 36. 1-4.
 Т. е. в Логрии.
 Идентифицировать населенный пункт в Вимё, о котором идет речь, не удается.
 Т.е. Дании.
 Место не идентифицируется.
 Virg. Georg. 2. 490.
 Ср. Boetius. Cins. phil. 3. 12.1-2.
 Virg. Ecl. 8. 63.
 Ср. Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. 4. 35.
 Имеется ввиду отделение участков земли от материка вследствие размывания суши.
 Virg. Georg. 1. 30.
 Horos. Hist. 1. 2. 79.
 Aug. Hipp. De civ. Dei. 21. 5.
 Isid. Etym. 14. 6. 13.
 Solinus. Coll. rerum memor.. 52. 49.
 Galfridus Monemutensis. 127-130
 Лев. 18. 27, 28.
 Сир. 10. 8.
 Aug. Hipp. De civ. Dei. 16. 8.
 Aug. Hipp. De civ. Dei. 18. 17.
 Августин. О граде божьем. 18. 18.
 Ср. Ovid. Ars amat. 2. 24.
 Адапт. Ovid. Met. 1. 85.
 Лев. 20. 16. Текст не по Вульгате.
 Мт. 24. 28; Лк. 17. 37.
 Изе, Юзе.
 Пс. 71. 18-19.
 Greg. Magn. Dial. 3. 16.
 Мак Далви, один из лейнстерских королей.
 Бригиты.
 Virg. Georg. 2. 201.
 Бригите
 Т. е. то ли это происходит реально, то ли является наваждением.
 Согласно тексту жития, в церковные праздники Иуда оказывался на скале, что было для него «милостью», поскольку не шло ни в какое сравнение с муками ада.
 Мк. 9, 22.
 Пс. 134, 6.
 Пс. 64, 36.
 Ричард Стронгбоу
 ФитцМорисы
 Деян. 1. 18.
 Так в рукописях. Видимо, ошибка автора.
 Лаут (Luth; Lughmad)
 Дальнейший пассаж построен на непереводимой игре слов, использующей созвучие officium – «служба, должность», и officere – «мешать, вредить».
 Ovid. Her. 17. 166.
 Lucan. Phars. 3. 689. Пер. Л. Е. Остроумова.
 Амос 9. 1-4.
 Авдий 1. 4.
 Иона 1. 9.
 Пс. 138. 8-10.
 г. Сливе Донард, гр. Даун.
 Lucan. Phars. 1. 510-511 (Пер. Л. Е. Остроумова).
 Lucan. Phars. 1. 81-81 (Пер. Л. Е. Остроумова); laetis hunc numina rebus.
 Lucan. Phars. 1. 70-71.
 Ср. Ovid. Her. 17, 130: Tarda solet magnis rebus inesse fides
 Племена богини Дану.
 Lucan. Phars. 1. 92-93.
 Galfridus Monemutensis. Historia brittonum. 45-46.
 Т. е. Дании.
 Lucan. Phars. 1. 29 (Пер. Л. Е. Остроумова).
 Ovid. Ars amat. 2. 313 (Пер. М. Л. Гаспарова).
 Трехструнный смычковый инструмент.
 Сир. 22. 6.
 Ovid. Rem. am. 127 (пер. М. Л. Гаспарова).
 Ср. Ovid. Rem. Am. 119: Cum furor in cursu est, currenti cede furore.
 Isid. Etym. 3. 17.
 Ibid: delphinas
 Ibid.
 Ibid. 3. 18.
 Cassiod. Variae. 2. 40.
 Ср. Isid. Etym. 3. 15.
 Быт. 4, 21.
 Aug. Hipp. Conf. 10. 33.
 Ibid. 9. 6 (Пер. М. Е. Сергеенко).
 Ср. Isid. Etym. 3. 15.
 Согласно ирландским анналам, около 500 г., в правление внука Ниалла Лугайда, сыновья Эрка, короля ульстерской Дал Риады основали в Северной Британии королевство с тем же названием.
 Арма, Дублин, Кашел и Туам.
 Ошибка Гиральда.
 Совр. Даунпатрик, гр. Даун.
 1183 г.
 Игра слов securis - securitas.
 Virg. Aen. 2. 390.
 Gildas. De exscidio. 6.
 Greg. Nazianz. Orationes. 1. Apologet. 12.
 1 Кор. 15. 33.
 Эф. 5. 18.
 Hier. Ep. 69.
 Greg. Past. Cur. 2. 4.
 Ис. 58. 1.
 Иез. 13. 5.
 Рим. 3. 12.
 Hieron. Ep. 125. Цитируется близко к тексту.
 Ин. 12. 24.
 Исх. 28. 33.
 Hieron. Ep. 69.
 Hieron. Ep. 53: ecclesiam christi, tantum nocet, si contradicentibus non resistit.
 Decretum Gratiani. 1. 83. c. 3.
 Decretum Gratiani. 2. 2. q. 7.
 Пс. 32. 5.
 См. гл. XL.
 Имеется в виду предание, согласно которому Сиринистер был сожжен при осаде с помощью птиц, к лапам которых привязали горящую паклю. Ср. подобный рассказ в «Повести временных лет».
 Генрих высадился в Уотерфорде 18 октября 1171 г., на 17 году своего правления. Ему было 38 лет. Даты и сроки – слабое место Гиральда.
 Ovid. Her. 3. 85.
 Цитата не определена.
 Seneca. De clementia. 3. 7.
 Ср. Cic. De officiis. 1. 34-38, 80.
 Ср. Hieron. Ep. 125: et gratias ago domino, quod de amaro semine litterarum dulces fructus capio. В “Валлийском итинерарии” (1. 8) эта же цитата приписана Соломону.
 Пс. 2. 10.
 Цитата не определена.
 В первом браке мать Генриха Матильда была женой Генриха V, императора Священной Римской империи (1106-1125). Происхождение короля от «императрицы» постоянно подчеркивается в современной Генриху II хронистике.
 Hor. Sat. 1. 3. 68.
 В других сочинениях, отзываясь о Генрихе куда менее лицеприятно, Гиральд подробно перечисляет набор его недостатков, которые, очевидно, подразумеваются здесь.
 Речь идет о смерти его сыновей Генриха Молодого короля (1183 г.) и Жоффруа (1186 г.).
 Все числа неточные.
 Ричард, граф Пуату.
 Lucan. Phars. 2. 657.
 Ovid. Rem. am. 323-24.
 В оригинале аллитерация: "Ille lenitate laudabilis et liberalitate, iste severitate spectabilis et stabilitate".
 1 Кор. 9. 22.
 Т.е. со стороны отца и со стороны матери.
 Т.е. в светском и военном. Ср.
 Ювенал. Сатиры. 6. 181.
 Саллюстий. О заговоре Катилины. 5.4.
 Пс. 139.12.
 Гораций. Наука поэзии. 163.
 Ср. Рим. 12. 2.
 Овидий. Любовные элегии. 1. 9.
 Гораций. Послания. 1. 14. 36.











Заголовок 1 Заголовок 215

Приложенные файлы

  • doc 11154997
    Размер файла: 646 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий