В погоне за счастьем

Дуглас Кеннеди В погоне за счастьем Дуглас Кеннеди В погоне за счастьем И снова посвящаю Грейс КарлиИ снова посвящаю Грейс Карли Не совершая должного, Мы совершаем недолжное. И полагаемся на судьбу, В надежде, что она отведет беду. Мэттью Арнольд Часть первая Кейт 1 Впервые я увидела ее у гроба моей матери. Ей было за семьдесят: высокая, сухопарая женщина, с жидкими седыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Она выглядела так, как мне самой хотелось бы выглядеть в ее возрасте, если бы удалось дожить. Она держала спину очень прямо, как будто отказывалась горбиться под тяжестью прожитых лет. У нее была безупречная фигура. Кожа сохранила природную свежесть. Морщины, сколько бы их ни было, не портили ее лица. Скорее наоборот, они придавали ему выразительности, серьезности. В ней до сих пор угадывалась стать утонченной аристократки. Наверняка еще до недавнего времени мужчины находили ее красавицей. Но что особенно привлекло мое внимание, так это глаза. Голубовато-серые. Цепкие, вдумчивые, внимательные, слегка печальные. Но как же на похоронах – и без печали? Разве можно смотреть на гроб и не представлять себя на месте покойного? Говорят, похороны придуманы для живых. Чертовски верно подмечено. Потому что мы не просто оплакиваем тех, кто ушел. Мы оплакиваем себя. Жестокую мимолетность жизни. Ее ничтожность и бессодержательность. Нам становится грустно от сознания, что мы плутаем по жизни, как путники без карты, совершая ошибки на каждом повороте. Когда я в упор посмотрела на женщину, она отвела взгляд – будто смутившись оттого, что я поймала ее в момент, когда она разглядывала меня. Собственно, в ее пристальном интересе ко мне не было ничего удивительного, ведь на похоронах дитя усопшего становится объектом всеобщего внимания. Ему, как самому близкому родственнику, надлежит задавать эмоциональный настрой. Ты можешь зарыдать или просто всхлипнуть, окружающие непременно тебя поддержат. Если же ты скуп на эмоции, они тоже будут сдержанны, дисциплинированны, корректны. Я как раз вела себя очень сдержанно и корректно – как и остальные человек двадцать, провожавшие мою мать «в последний путь». Именно так выразился распорядитель похорон, когда мы обсуждали стоимость доставки гроба от «придела вечного покоя» на 75-й улице до кладбища, растянувшегося вдоль взлетной полосы аэропорта Ла Гардиа во Флашинг-Медоу, в районе Куинс. Когда женщина отвернулась, я расслышала рев реактивных двигателей и взглянула в холодно-голубое зимнее небо. Наверняка в этот момент кто-то подумал, что я созерцаю небеса, пытаясь угадать, где найдет приют душа моей матери. Но на самом деле меня куда больше занимали характеристики лайнера, идущего на посадку. «ЮС Эйр». Один из тех стареньких 727-х, которые до сих пор летают на коротких рейсах. Возможно, шаттл из Бостона. Или из Вашингтона… Удивительно, какая чушь лезет в голову в самые ответственные моменты жизни. Мама, мамочка. Мой семилетний сын, Этан, дергал меня за рукав пальто. Его голос прорвался сквозь печальный речитатив священника, который читал из «Откровений Иоанна Богослова»: И отрет Бог всякую слезу с очей их, И смерти не будет более; Ни плача, ни вопля, ни болезни не будет, Ибо прежнее прошло Я с трудом сглотнула. Ни скорби. Ни слез. Ни боли. Нет, не такой была жизнь моей матери. Мамочка, мамочка… Этан продолжал дергать меня за рукав, требуя внимания. Я приложила палец к губам, другой рукой поглаживая его макушку. Не сейчас, дорогой, – прошептала я. Я хочу пи-пи. Я едва сдержала улыбку. Папа отведет тебя, – сказала я, подняв голову и перехватив взгляд своего бывшего мужа, Мэтта. Он стоял по другую сторону гроба, в задних рядах скорбной толпы. Я почти не удивилась, когда увидела его сегодня утром на панихиде. С тех пор как пять лет тому назад он оставил Этана и меня, наши отношения стали исключительно деловыми. Разговоры, если они и случались, крутились вокруг сына и традиционных финансовых проблем, которые принуждают к общению даже супругов, разведенных со скандалом. Любые его попытки к примирению я пресекала на корню. По какой-то необъяснимой причине я так и не смогла простить его за то, что он променял нас на эту медийную пустышку – Мисс «Говорящая голова» новостного канала «Ньюс ченел-4 Нью-Йорк». Притом что Этану тогда было всего двадцать пять месяцев от роду. Но ведь это не повод, чтобы падать духом, верно? Что поделать, если Мэтт повел себя так банально. Но, справедливости ради, я все-таки выскажусь и в защиту своего бывшего мужа: он оказался любящим и заботливым отцом. Этан обожает его – и это заметили все собравшиеся у могилы, когда он пронесся мимо гроба своей бабушки, устремившись к отцу. Мэтт подхватил его на руки, и я увидела, как Этан прошептал ему на ухо свою просьбу о «пи-пи». Коротко кивнув мне, Мэтт закинул его на плечо и поспешил на поиски туалета. Тем временем священник перешел к самой известной погребальной молитве, двадцать третьему псалму Ты устроил мне пир у гонителей моих на виду; Умастил елеем главу мою, И полна чаша моя. Я расслышала, как мой брат Чарли с трудом подавил всхлип. Он стоял в самой гуще толпы. Ему по праву можно было дать приз за Лучший Похоронный Образ: сегодня утром он явился в церковь прямиком с ночного рейса из Лос-Анджелеса, мертвенно-бледный, помятый, глубоко несчастный. Я не сразу узнала его – в последний раз мы виделись лет семь назад, и черная магия времени успела превратить его в мужчину средних лет. Да, я тоже перешла в эту возрастную категорию – увы! – но Чарли (в свои пятьдесят пять, почти на девять лет старше меня) действительно выглядел… я бы сказала, пожилым… или, скорее, потухшим , так было бы точнее. Он умудрился растерять не только шевелюру, но и физическую силу. Его лицо стало дряблым. Бока заплыли жиром, и от этого его черный костюм, и без того плохо сидевший на нем, казался чудовищной портновской ошибкой. Ворот белой рубашки был расстегнут. Черный галстук заляпан жирными пятнами. Весь его облик говорил о плохом питании и разочаровании в жизни. В последнем я, конечно, была с ним заодно… но меня поразило то, как некрасиво он стареет. И еще меня удивило, что он пересек целый континент, чтобы попрощаться с женщиной, с которой последние тридцать лет поддерживал лишь формальные отношения. Кейт, – произнес он, приблизившись ко мне в церкви. Я невероятно удивилась, и он это заметил. Чарли? Возникла некоторая неловкость, когда он потянулся, чтобы обнять меня, но в последний момент передумал и просто пожал мне обе руки. Какое-то мгновение мы молчали, не зная, что сказать друг другу. Наконец я сумела выдавить: Какой сюрприз… Я знаю, знаю, – оборвал он меня. Ты получил мои сообщения? Он кивнул. Кейти… мне так жаль. Я резко оттолкнула его руки. Только не надо выражать мне соболезнования, – сказала я, и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. – Она была и твоей матерью. Ты не забыл? Он побледнел. И пробормотал: Это несправедливо. Мой голос был по-прежнему очень спокойным, очень сдержанным. Каждый день, весь этот месяц – уже зная, что умирает, – она все спрашивала меня, не звонил ли ты. И я до последнего врала, говорила, что ты постоянно звонишь мне, справляешься о ней. Так что не надо мне говорить о справедливости. Мой брат уставился в пол. Тут ко мне подошли две мамины подруги. Пока они, соблюдая формальности, выражали мне свои чувства, Чарльз воспользовался моментом и ускользнул. Когда началась служба, он сел в последнем ряду. Я повернула голову, оглядывая зал, и на какое-то мгновение встретилась с ним взглядом. Он тотчас отвернулся, явно смутившись. После службы я высматривала его в толпе, чтобы предложить ему поехать со мной на кладбище в так называемом семейном авто. Но его нигде не было. Так что в Куинс я отправилась с Этаном и тетушкой Мег. Она была сестрой моего отца – семидесятичетырехлетняя старая дева, которая последние сорок лет жизни посвятила разрушению собственной печени. Я была рада, что она явилась трезвой на похороны своей невестки. Потому что в те редкие дни, когда она воздерживалась от выпивки, лучшей наперсницы, чем Мег, было не найти. Прежде всего потому, что она была остра на язык. Когда наш лимузин отъехал от церкви, разговор зашел о Чарли. Что ж, – сказала Мег, – блудный болван возвращается? И тут же исчезает, – добавила я. На кладбище он явится, – заверила она меня. Откуда ты знаешь? Он сам мне сказал. Пока ты чесала языком, я поймала его на выходе из церкви. Предложила ему ехать с нами в Куинс. Но тут он что-то заблеял: мол, ему лучше на метро. Говорю тебе: Чарли все такой же засранец, только старый. Мег, – с упреком произнесла я, кивнув в сторону Этана. Он сидел рядом со мной, увлеченно читая книгу «Могучие рейнджеры». Он и не слушает мой треп, правда ведь, Этан? Он оторвался от книги. Я знаю, кто такой засранец , – сказал он. Молодец! – Мег взъерошила ему волосы. Читай свою книгу, дорогой, – сказала я. Какой же умный ребенок, – заметила Мег. – Ты отлично воспитала его, Кейт. В том смысле, что он умеет ругаться? Люблю девчонок с высокой самооценкой. Значит, это про меня. По крайней мере, ты всегда все делала правильно. Особенно в том, что касается семьи. Да уж… и посмотри, куда меня это завело. Твоя мать обожала тебя. Обожала. В месяц раз. Я знаю, с ней было трудно… Скажи лучше, совершенно невозможно. Поверь мне, дорогая, ты и этот мальчуган были для нее всем. И я не преувеличиваю: именно всем. Я закусила губу и еле сдержалась, чтобы не разреветься. Мег взяла меня за руку: Послушай меня: и родители, и дети думают, что именно им всего труднее. В итоге никто не чувствует себя счастливым. Но, по крайней мере, ты не будешь страдать от чувства вины, как это происходит сейчас с твоим идиотом братцем. Ты знаешь, на прошлой неделе я оставила ему три сообщения, сказала, что ей остались считаные дни, что он должен приехать и повидаться с нею. И он так и не перезвонил? Нет, за него это сделал его пресс-секретарь. Принцесса ? Единственная и неповторимая. «Принцессой» мы окрестили Холли – особу малопривлекательную и глубоко провинциальную, которая в 1975 году женила на себе Чарли и постепенно убедила его (бредовых доводов у нее нашлось предостаточно) порвать отношения с семьей. Не могу сказать, что Чарли особо упирался. С тех пор как я начала что-то смыслить в таких вещах, я знала, что мать и Чарли относятся друг к другу, мягко говоря, прохладно, и главной причиной тому был мой отец. Ставлю двадцать баксов на то, что малыш Чарли сломается у могилы, – сказала Мег. Да ни за что, – возразила я. Хоть я его давно не видела… когда, черт возьми, он приезжал к нам в последний раз? Семь лет назад. Точно, это было лет семь назад, но я слишком хорошо знаю этого паршивца. Поверь мне, он всегда жалел себя. Сегодня, как только я его увидела, сразу подумала: бедный старый Чарли все еще разыгрывает эту карту. А помимо жалости к себе его терзает и жуткое чувство вины. С умирающей матерью он не смог проститься, а теперь пытается загладить это своим внезапным появлением на похоронах. Какая драма. Он все равно не заплачет. У него все под контролем. Мег помахала банкнотой перед моим носом: Давай посмотрим, какого цвета твоя наличность. Я порылась в кармане жакета и нащупала две десятки. Торжествующе показала их Мег: С удовольствием избавлю тебя от двадцатки. С моим удовольствием от созерцания рыдающего говнюка это не сравнится. Я покосилась в сторону Этана (все еще поглощенного чтением) и сделала выразительные глаза. Извини, – сказала Мег, – случайно вырвалось. Не отрываясь от книги, Этан произнес: Я знаю, кто такой говнюк . Мег выиграла пари. После прощальной молитвы над гробом священник тронул меня за плечо и выразил свои соболезнования. Потом, один за другим, ко мне подходили все участники траурной церемонии. Пока длился этот ритуал рукопожатий и объятий, мне на глаза снова попалась та женщина. Она стояла и смотрела на над гробный камень рядом с могилой моей матери, напряженно вглядываясь в надпись. Я знала ее наизусть: Джон Джозеф Малоун 22 августа 1922 – 14 апреля 1956 Джон Джозеф Малоун. Джек Малоун. Мой отец. Который внезапно покинул этот мир, когда мне было всего-то полтора года, и чье незримое присутствие я ощущала всегда. Удивительные люди эти родители: они могут физически исчезнуть из твоей жизни – ты можешь даже их не знать, – но освободиться от них невозможно. Это их право: быть с тобой всегда, нравится тебе это или нет. И как бы ты ни старалась избавиться от этих уз, они тебя не отпустят. Когда меня обнимала Кристина, моя соседка сверху, из-за ее плеча я увидела, что Чарли направляется к могиле отца. Женщина все еще стояла там. Но как только увидела, что приближается Чарли (а она, по всей видимости, знала, кто он), сразу отошла в сторону, уступая ему место у надгробия. Чарли шел с поникшей головой, нетвердым шагом. Подойдя к камню, он привалился к нему, словно искал опору, – и вдруг затрясся от нахлынувших чувств. Поначалу он пытался держать себя в руках, но очень скоро сдался и зарыдал в голос. Я мягко высвободилась из объятий Кристины. Мне хотелось броситься к нему, но я удержалась от столь открытого проявления родственных чувств (тем более что не могла так сразу простить ему боль, которую он причинил матери своим долгим отсутствием). Я медленно подошла и коснулась его руки. Ты в порядке, Чарли? – тихо спросила я. Он поднял голову. Его лицо было красным, как помидор, в глазах стояли слезы. Он вдруг шагнул ко мне, уткнулся в плечо, крепко вцепился в меня, как будто я была спасательным кругом в открытом море. Его рыдания стали истерическими, он уже не владел собою. Сперва я молча стояла, руки по швам, не зная, что делать. Но его горе было таким пронзительным, таким громким , что мне ничего не оставалось, как обнять его. Прошло какое-то время, и рыдания стихли. Я смотрела прямо перед собой, наблюдая за Этаном, который возвращался из туалета. Он порывался бежать ко мне, но Мэтт мягко придерживал его. Я подмигнула сыну, и он ответил лучезарной улыбкой. Я покосилась налево и снова увидела ту женщину. Она стояла у соседней могилы и смотрела, как я утешаю Чарли. Прежде чем она успела отвернуться (опять!), я заметила, какой напряженный у нее взгляд. И тут же спросила себя: откуда, черт возьми, она нас знает? Моим вниманием вновь завладел Этан. Двумя пальцами он растянул рот в улыбке и высунул язык – смешная рожица, которую он обычно корчит, когда ему кажется, что я чересчур серьезна. Мне с трудом удалось подавить смех. Потом я опять повернула голову туда, где стояла женщина. Но ее уже там не было – она одиноко шла по пустой гравиевой дорожке к воротам кладбища. Чарли глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Я решила, что пора разомкнуть объятия, и мягко отстранилась. Тебе легче? – спросила я. Он стоял, опустив голову. Нет, – прошептал он и добавил: – Я должен был… я должен был… Он снова зарыдал . Я должен был. Сколько муки и раскаяния в этой фразе. Мы не перестаем повторять ее на протяжении всего фарса, именуемого жизнью. Но Чарли был прав. Он должен был. Только теперь ничего нельзя исправить. Возвращайся в город, – сказала я. – Мы устраиваем поминки в квартире матери. Ты ведь помнишь, где это? И тут же пожалела, что сказала это, потому что Чарли опять зарыдал. Я глупость сказала, – тихо произнесла я. – Прости. Это мне нужно просить прощения, – прорвалось сквозь слезы. – Мне… Он снова раскис, у него началась настоящая истерика. На этот раз я не предложила ему утешения. Я отвернулась и увидела, что Мег стоит неподалеку, с невозмутимым видом, но явно готовая броситься на помощь. Когда я двинулась к ней, она кивнула в сторону Чарли и подняла брови в немом вопросе: «Сменить тебя?» Еще спрашиваешь! Она подошла к племяннику и, взяв его под руку, сказала: «Пошли, малыш Чарли, прогуляемся немножко вдвоем». Мэтт отпустил Этана, и тот вприпрыжку бросился ко мне. Я присела на корточки, широко раскинув руки ему навстречу. Ну что, теперь порядок? – спросила я. Туалет был гадкий, – ответил он. Я повернулась к могиле матери. Священник все еще стоял у гроба. Позади него выстроились кладбищенские рабочие. Они держались на почтительном расстоянии, но нетрудно было догадаться, что они ждут, пока мы уйдем, чтобы они могли заняться привычным делом: опустить гроб в подземное царство Куинс, засыпать могилу землей и со спокойной душой отправиться на ланч… а может, и в ближайший боулинг. Ведь жизнь продолжается – с тобой или без тебя. Священник кивнул мне, словно подсказывая: пора прощаться . Что ж, преподобный, будь по-вашему. Сейчас мы все возьмемся за руки и споем. Пришло время сказать всем до свидания… М-И-К… о скорой встречи… К-И… Что, уже уходите?.. М-А-У-С… На долю секунды я перенеслась в нашу старую квартиру на 84-й улице, между Бродвеем и Амстердам-авеню. Мне было шесть лет, и я только что вернулась из школы Бреарли, где училась в первом классе. Я сидела дома, перед телевизором – допотопным черно-белым «Зенитом» с круглым кинескопом и антенной-усами на тумбочке под красное дерево, – наблюдая за похождениями «мышкетеров», а мама, пошатываясь, подошла ко мне, держа в руках два стакана: один с клубничным напитком для меня, а другой – с коктейлем «Кэнедиан клаб» для себя. Как там Микки и его друзья? – заплетающимся языком спросила она. Они мои друзья, – ответила я. Она устроилась рядом со мной на диване: А ты мне друг, Кейти? Я пропустила ее вопрос мимо ушей. Где Чарли? Она нахмурилась, как будто ее обидели. В «Мистер Барклайз», – назвала она танцевальную школу, куда раз в неделю, с боем, отправляли мальчиков-подростков вроде Чарли. Чарли ненавидит танцы, – сказала я. Тебе-то откуда знать? – возразила мама, залпом опустошая половину стакана. Я сама слышала, как он тебе говорил, – ответила я. – Я ненавижу танцевальную школу. Я ненавижу тебя. Он не говорил , что ненавидит меня. Нет, говорил, – отрезала я и снова переключилась на «Мышкетеров». Мама опрокинула остаток коктейля: Он не говорил этого. Я решила, что это игра. Нет, говорил. Ты не слышала… Почему мой папа на небесах? – перебила я. Она резко побледнела. Хотя мы не раз говорили об этом, вот уже год, как я не спрашивала про папу. Просто сегодня нам в школе раздали приглашения на Праздник Пап. Почему ему пришлось подняться на небеса? – снова спросила я. Дорогая, я уже говорила тебе, что он не хотел туда. Но заболел… Когда я смогу с ним встретиться? Теперь на ее лице появилось отчаяние. Кейти… ты ведь мне друг, правда? Позволь мне увидеться с папой. Я расслышала, как она сдержала всхлип. Если бы я могла… Я хочу, чтобы он пришел ко мне в школу… Кейти, скажи, что ты мне друг. Верни папу на землю. Ее голос стал жалобным, еле слышным. Я не могу, Кейти. Я… И тогда она заплакала. Прижимая меня к себе. Уткнувшись головой в мое маленькое плечо. Нагоняя на меня страх. И от этого страха мне пришлось бежать из комнаты. Это был единственный раз, когда я видела ее пьяной. И единственный раз, когда она плакала на моих глазах. A erne это был последний раз, когда я попросила ее вернуть мне отца. Ты мне друг, Кейти? Я так и не ответила ей на этот вопрос. Потому что, по правде говоря, не знала, что ответить. Мамочка! – Этан дергал меня за руку. – Мамочка! Я хочу домой! Я очнулась и снова оказалась в Куинсе. Перед глазами был гроб моей матери. Давай сначала попрощаемся с бабушкой, – сказала я. Я подтолкнула Этана вперед, чувствуя, что все взгляды устремлены на нас. Мы подошли к гробу из полированного тика. Этан постучал по крышке своим маленьким кулачком: Привет, ба. Прощай, ба. Я больно закусила губу. В глазах закипели слезы. Я бросила взгляд на могилу отца. Вот и все. Вот и все. Теперь я круглая сирота. На мое плечо легла чья-то крепкая рука. Я обернулась. Это был Мэтт. Я проигнорировала его участие. До меня вдруг дошло, что мы с Этаном остались одни. Только мы вдвоем, и больше никого. Священник в очередной раз выразительно посмотрел на меня. Да-да, я поняла, мы заканчиваем. Я положила руку на крышку гроба. Она была холодной на ощупь. Я убрала руку. Пожалуй, достаточно для прощального жеста. Я снова закусила губу, сдерживая себя. Потом взяла за руку сына и повела его к машине. Мэтт ждал нас у лимузина. Он тихо заговорил: Кейти, я только хотел… И знать ничего не хочу. Я просто хотел сказать… Говорю ли я по-английски? Пожалуйста, выслушай… Я дернула ручку дверцы: Нет, я не буду слушать тебя… Этан тянул меня за рукав: Папа пригласил меня в кино. Можно я пойду, мама? Только тогда я поняла, что смертельно устала. У нас поминки… – расслышала я собственный голос. Этану будет лучше провести время в кино, ты не находишь? – сказал Мэтт. Да, пожалуй. Я закрыла лицо руками. И почувствовала себя глубоко несчастной. Пожалуйста, можно мне пойти, мама? Я взглянула на Мэтта: Когда ты привезешь его домой? Я подумал, что ему, наверное, захочется переночевать у нас. Похоже, он тотчас пожалел о том, что употребил последнее местоимение во множественном числе, но продолжил: Утром я отвезу его в школу. И если тебе нужно, он может остаться еще на пару дней… Отлично, – сказала я, не дав ему договорить. Потом опустилась на корточки и обняла сына. – Ты мне друг, Этан? – ни с того ни с сего вдруг спросила я. Он робко посмотрел на меня и чмокнул в щеку. Мне бы очень хотелось принять это как утвердительный ответ, но я уже знала, что буду переживать из-за того, что так и не услышала его, остаток дня… и ночь. Одновременно терзаясь мыслями, какого черта я вообще задала этот глупый вопрос. Мэтт хотел было тронуть меня за руку, но в последний момент передумал. Всего хорошего, – сказал он, уводя Этана. И снова на мое плечо легла чья-то рука. Я смахнула ее, как муху, и сказала, даже не оборачиваясь: Я больше не в силах принимать соболезнования. Ну и не принимай. Я закрыла лицо ладонью: Извини, Мег. Скажи три раза «Аве Мария» и садись в машину. Я послушно выполнила ее команду. Мег забралась в машину следом за мной. А где Этан? – спросила она. Проведет остаток дня со своим отцом. Вот и хорошо, – сказала она. – Можно подымить. Она полезла в карман за сигаретами, а другой рукой постучала в стеклянную перегородку. Водитель включил зажигание и медленно тронулся с места. Слава богу, можно убраться отсюда, – сказала Мег, закуривая сигарету. После первой затяжки она застонала от удовольствия. Курить обязательно? – спросила я. Да, обязательно. Но это же убьет тебя. А я и не знала. Лимузин вырулил на главную кладбищенскую дорогу. Мег взяла меня за руку своими тонкими варикозными пальцами. Как ты, милая? – спросила она. Бывало и получше, Мег. Ну ничего, потерпи еще пару часов, и это дурацкое мероприятие закончится. А потом… Потом я выпаду в осадок. Мег пожала плечами. И крепче сжала мою руку. Где Чарли? – спросила я. Возвращается в город на метро. Какого черта он это делает? Так он представляет себе покаяние. Когда я увидела его в таком состоянии, мне стало его по-настоящему жалко. Если бы только он снял телефонную трубку, ему бы удалось исправить свои отношения с матерью. Нет, – сказала Мег. – Ничего бы он не исправил. Когда лимузин подъехал к воротам, я снова увидела ту женщину. Она уверенно шагала по дорожке, и ее походка была удивительно легкой для женщины ее возраста. Мег тоже заметила ее. Ты ее знаешь? – спросила я. Вместо ответа она равнодушно пожала плечами. Она была у могилы матери, – сказала я. – И простояла там почти до самого конца. Мег снова пожала плечами. Может, какая-то ненормальная из тех, кому нравится слоняться по кладбищам, – предположила я. Когда мы поравнялись, она посмотрела в нашу сторону и тут же отвела взгляд. Лимузин вырулил за ворота кладбища и свернул налево, по направлению к Манхэттену. Я откинулась на сиденье, чувствуя себя совершенно разбитой. Какое-то время мы молчали. Потом Мег ткнула меня в бок локтем: Ну и где мои двадцать баксов? 2 Пятнадцать человек из двадцати присутствовавших на похоронах вернулись на квартиру моей матери. Возникла толчея – что неудивительно, ведь последние двадцать шесть лет своей жизни мама ютилась в крохотной квартирке на пересечении 84-й улицы и Вест-Энд-авеню (и даже в тех редких случаях, когда она принимала гостей, я не помню, чтобы за раз собиралось больше четырех человек). Мне никогда не нравилась эта квартира. Тесная. Плохо спланированная. Юго-западное расположение на четвертом этаже означало, что окна выходили во двор, и в них редко заглядывало солнце. Гостиная одиннадцать на одиннадцать футов, такого же размера и спальня, маленький совмещенный санузел, кухня десять на восемь с допотопной техникой и обшарпанным линолеумом. Все в этой квартире выглядело старым, изношенным и отчаянно нуждалось в обновлении. Три года назад мне удалось уговорить маму перекрасить стены – но, как это часто бывает в старых квартирах, свежий слой эмульсии и блеска лишь подчеркнул убожество плохо заделанных швов и грубо оштукатуренных стен. Ковры пестрели истертыми залысинами. Мебель требовала реставрации. Те немногие технические новшества, что имелись в квартире (телевизор, кондиционер, стереосистема сомнительного корейского производства), морально устарели, причем давно и безнадежно. За последние несколько лет, как только у меня появлялось немного свободной наличности (что, признаюсь, случалось не так уж часто), я предлагала матери поменять телевизор или купить микроволновую печь. Но она всегда отказывалась. Как будто тебе больше не на что потратить деньги, – говорила она. Но ведь ты моя мама, – возражала я. Лучше купи что-нибудь Этану или себе. Мне вполне достаточно того, что у меня есть. Но с таким кондиционером ты заработаешь себе астму. А в июле так вообще сваришься заживо. У меня есть электрический вентилятор. Мама, пойми, я просто пытаюсь тебе помочь. Я знаю, дорогая. Но у меня действительно все хорошо . Последние два слова она произносила с особым выражением, однозначно давая понять, что спорить бессмысленно. Тема закрыта. Она всегда и во всем себе отказывала. Ей не хотелось быть кому-то в тягость. И поскольку она была аристократкой, «белой костью», гордость не позволяла ей становиться объектом благотворительности. Для нее это было равносильно потере лица, краху личности. Мне на глаза попалась группа фотографий в рамках на столике возле дивана. Я подошла и взяла в руки до боли знакомый снимок. Мой отец в армейской форме. Таким его сфотографировала моя мать на военной базе в Англии, где они познакомились в 1945 году. Это была первая и единственная в ее жизни заморская авантюра – больше она никогда не покидала берегов Америки. А тогда, по окончании колледжа, она записалась добровольцем в Красный Крест, и вышло так, что судьба забросила ее в штаб союзных войск под Лондоном, где она работала машинисткой. Там и произошла ее встреча с неотразимым Джеком Малоуном, репортером «Старз энд Страйпс», американского военного вестника. У них случился роман, побочным следствием которого оказался Чарли. С тех пор они не расставались. Ко мне подошел Чарли. Он посмотрел на фотографию, которую я держала в руках. Хочешь забрать ее с собой? – спросила я. Он покачал головой. У меня дома есть копия, – сказал он. – Это мое любимое отцовское фото. Тогда я возьму себе. У меня так мало его фотографий. Мы молча постояли какое-то время, не зная, что еще сказать друг другу. Чарли нервно покусывал нижнюю губу. Тебе лучше? – спросила я. Да, все нормально, – сказал он, привычно отводя взгляд. – Ты справишься? Я? Конечно. – Ответ мой прозвучал бодро, как будто это не я только что похоронила свою мать. Сын у тебя замечательный. А это был твой бывший муж? Да… мой красавец. Ты разве не встречался с ним прежде? Чарли покачал головой. Ах да, я забыла. Ты ведь не был на моей свадьбе. А Мэтта не было в городе, когда ты приезжал в прошлый раз. В девяносто четвертом, кажется? Чарли пропустил мимо ушей мой вопрос и вместо этого задал свой: Он по-прежнему работает в теленовостях? Да, только стал большой шишкой. Как и его новая жена. Да, мама говорила мне о твоем разводе. В самом деле? – удивилась я. – И когда же она успела? В тот раз, когда ты позвонил ей в девяносто пятом? Мы общались и позже. Ты прав, извини. Совсем забыла, ты ведь поздравлял ее с каждым Рождеством. Значит, во время очередного ежегодного поздравления ты и узнал, что Мэтт бросил меня. Я был очень огорчен. Ну, все это в прошлом. Я уже пережила. Последовала еще одна неловкая пауза. Здесь мало что изменилось, – сказал он, оглядывая квартиру. Мама никогда не стремилась на страницы «Дома и сада», – сказала я. – Впрочем, если бы она даже захотела привести в порядок квартиру – а она не горела таким желанием, – с деньгами всегда было туго. Хорошо еще, что не повышали арендную плату, иначе ей пришлось бы отсюда съехать. Сколько сейчас берут за месяц? Тысячу восемьсот, что вполне терпимо для этого квартала. Но она все равно ворчала на дороговизну. А она что-нибудь унаследовала от дяди Рэя? Рэй был брат матери, причем весьма состоятельный – крупный бостонский юрист, но он всегда держал дистанцию и не спешил помогать сестре. Насколько я могла судить, в детстве они не были особенно близки, а потом и вовсе разошлись, после того как Рэй и его жена Эдит открыто выразили недовольство ее замужеством. Но надо отдать должное Рэю: он все-таки соблюдал кодекс аристократа и «жил по правилам». Так что после скоропостижной смерти моего отца он помог сестре финансами, предложив оплачивать образование ее двоих детей. Возможно, потому, что у Рэя и Эдит не было своих детей (а мама была единственной родственницей Рэя), им была не в тягость такая благотворительность. Но, даже будучи детьми, мы с Чарли понимали, что наш дядя не хочет иметь с нами никаких отношений. Мы никогда его не видели. Мама тоже не встречалась с ним. На Рождество каждый из нас получал от него в подарок чек на двадцать долларов. Когда Чарли учился в бостонском колледже, Рэй ни разу не пригласил его в свой таунхаус в Бикон Хилл. Меня тоже не звали в гости, пока я училась в колледже Смита и раз в месяц наведывалась в Бостон. Мама, объясняя нам причину его холодности, говорила: «В семье всякое бывает». И тем не менее следует отдать должное этому типу: благодаря его поддержке мы с Чарли имели возможность учиться в частных школах и колледжах. Но с тех пор как я в 1976 году окончила колледж Смита, мама больше не видела денег от брата и до конца своих дней остро нуждалась. Когда Рэй умер в 1998 году, я рассчитывала на то, что маме перепадут кое-какие средства (тем более что Эдит опередила своего мужа, отправившись на тот свет тремя годами ранее). Но никакого наследства она так и не получила. Ты хочешь сказать, мама не говорила тебе, что Рэй не оставил ей ни цента? – спросила я. Она сказала только, что он умер, и больше ничего. Это когда ты звонил в девяносто восьмом? Чарли уставился в пол. Да, верно, – тихо произнес он. – Но я и не думал, что ее вот так запросто вычеркнут из завещания. Да уж. Рэй все завещал сиделке, которая ухаживала за ним после смерти Эдит. Бедная наша мамочка, вечно ее облапошивали. И как же ей удавалось сводить концы с концами? У нее была маленькая пенсия от школы. Потом еще социальная страховка… вот, пожалуй, и все. Я предлагала ей свою помощь, но она, разумеется, отказывалась. Хотя я и могла себе это позволить. Ты все там же, в рекламном агентстве? Боюсь, что да. Но ты теперь, наверное, занимаешь высокий пост? Всего-навсего старший копирайтер. По мне, так звучит солидно. Деньги платят неплохие. Но в нашем деле есть такая присказка: «везучий копирайтер – это оксюморон». Хотя жаловаться грех: работа есть, к тому же позволяет оплачивать счета. Жаль только, что мама не разрешала мне оплачивать ее счета. Она твердо стояла на своем и ни за что не хотела брать у меня деньги. В общем, одно из двух: либо она подпольно играла в канасту, либо занималась прибыльным бизнесом от организации «Герлскауты». Ты намерена избавиться от этой квартиры? – спросил Чарли. Ну, уж точно не собираюсь устраивать здесь музей… – Я в упор посмотрела на него: – Знаешь, тебя ведь нет в завещании. Я… мм… не удивлен. Собственно, и наследовать-то особо нечего. Незадолго до смерти она сказала мне, что у нее есть небольшая страховка и какие-то акции. Может, тысяч на пятьдесят в общей сложности. Очень плохо, что ты не общался с ней в последние полгода. Поверь мне, она не хотела вычеркивать тебя из завещания и вопреки всему надеялась, что ты все-таки позвонишь хотя бы раз. После того как ей сказали, что рак неизлечим, она ведь написала тебе, разве не так? Она ни словом не обмолвилась в письме о том, что умирает, – сказал он. А что-то изменилось бы? Он снова отвел взгляд. Мой голос был по-прежнему твердым и спокойным. Ты не ответил на ее письмо, ты не ответил на мои сообщения, которые я оставила на автоответчике. Что, должна сказать, было твоей стратегической ошибкой. Потому что, если бы ты показался ей на глаза, сейчас бы делил со мной эти пятьдесят штук. Я бы никогда не претендовал на долю… Ах да. Принцесса настояла бы… Не называй так Холли. С чего вдруг? Она ведь Леди Макбет в этой истории. Кейт, я действительно пытаюсь… Сделать что? «Залечить раны»? Достичь «согласия»? Послушай, я никогда не имел ничего против тебя. Я тронута. Очень жаль, что мама не видит этого. Она всегда наивно надеялась, что все помирятся и, возможно, она снова увидит своих внуков с Западного побережья. Я собирался позвонить… Собирался – этого недостаточно. Собирался, но не собрался. Мой голос стал громче. До меня вдруг дошло, что гостиная опустела. Это заметил и Чарли, потому что он прошептал: Пожалуйста, Кейт… я не хочу возвращаться с таким плохим… Чарли, а чего ты ожидал, черт возьми? Мгновенного примирения? «Поля чудес»? Что посеешь, то и пожнешь, приятель. Кто-то умиротворяюще коснулся моей руки. Тетя Мег. Отличная проповедь, Кейт, – сказала она. – И я уверена, Чарли уже уяснил твою точку зрения. Я перевела дух. И, чуть успокоившись, произнесла: Да, я надеюсь. Чарли, сходи на кухню, налей себе что-нибудь выпить, – предложила Мег. Чарли сделал, как велели. Драчунов развели по углам. Успокоилась? – спросила Мег. Успокоишься тут, как же, – проворчала я. Она усадила меня на диван. Устроившись рядом, заговорщически зашептала мне: Отстань ты от парня. У меня с ним был разговор на кухне. Похоже, у него какие-то серьезные проблемы. Что еще за проблемы? Четыре месяца назад его сократили. «Фитцгиббон» перекупила какая-то голландская международная корпорация, и половину персонала сразу выгнали. «Фитцгиббон» был фармацевтическим гигантом, и Чарли трудился там последние двадцать лет. Свою карьеру он начинал как торговый представитель в долине Сан-Фернандо, постепенно дорос до должности регионального директора продаж по округу Ориндж. И вот теперь… И насколько все серьезно? – спросила я. Суди сама: чтобы прилететь сюда, ему пришлось занять у друга денег на билет. Господи! А учитывая то, что двое его детей учатся в колледже, с точки зрения финансов положение у него критическое. Ему не позавидуешь. Меня вдруг пронзило чувство вины. Бедный идиот. Всю жизнь Чарли не везет. Просто какой-то фатальный неудачник. Насколько я поняла, и на семейном фронте дела неважные. Принцесса явно не из тех жен, кто готов поддержать мужа в трудную минуту… Мег вдруг резко замолчала, толкнув меня в бок локтем. Чарли вернулся в гостиную с переброшенным через руку плащом. Я встала. Почему с плащом? – спросила я. Мне нужно возвращаться в аэропорт, – сказал он. Но ты ведь только два часа как приехал, – возразила я. Завтра у меня очень важная встреча, – смутился он. – Собеседование. Я сейчас… ээ… без работы. Я перехватила взгляд Мег, умоляющий не выдавать ее. Воистину семейная жизнь напоминает паутину, сплетенную из секретов и мелких заговоров типа «только не говори своему брату…». Мне очень больно это слышать, Чарли, – сказала я. – Извини, что я тебе столько всего наговорила. Сегодня тяжелый день и… Чарли заставил меня замолчать, коснувшись моей щеки легким поцелуем. Будем на связи, хорошо? – сказал он. Все зависит от тебя, Чарли. Брат оставил мою реплику без ответа. Он лишь печально пожал плечами и направился к двери. На пороге он обернулся. Мы встретились глазами. Наш молчаливый диалог длился всего долю секунды, но мы успели сказать друг другу: прости меня, пожалуйста. И в это же мгновение я почувствовала огромную жалость к брату. Он был таким потерянным, побитым жизнью, загнанным в угол, словно олень в лучах направленных на него прожекторов. Жизнь обошлась с ним сурово, и теперь он был воплощенное разочарование. Я искренне сочувствовала ему, по себе зная, каково это – оказаться неудачником. Потому что, если бы не мой сын, меня бы точно нельзя было считать образчиком личного успеха. Прощай, Кейти, – сказал Чарли. Он открыл дверь. Я отвернулась от брата и шагнула в туалет. Когда через пару минут я вышла оттуда, его уже не было, и я вздохнула с облегчением. Порадовало и то, что гости начали прощаться. Среди них были парочка соседей, какие-то давние подруги матери – хрупкие старушки на восьмом десятке, пытающиеся вести светские разговоры, бодриться и не особо задумываться о том, что их сверстницы уходят из жизни одна за другой. К трем часам разошлись все, кроме Мег и Розеллы – крупной жизнерадостной доминиканки средних лет, которую я наняла два года тому назад убираться в маминой квартире дважды в неделю. Вышло так, что она стала круглосуточной сиделкой, после того как мама выписалась из клиники Слоун-Кеттеринг. Я не хочу умирать в какой-то серой комнате с флуоресцентными лампами, – сказала она мне утром того дня, когда врач-онколог сообщил ей, что надежды больше нет. Ты не умрешь, мама, – услышала я собственный голос. Она потянулась ко мне из постели и взяламою руку: С эскулапами не совладать, дорогая. Доктор сказал, что это может длиться долгие месяцы… Ее голос был спокойным и даже умиротворенным: Это если считать от начала болезни. А в моем положении – три недели максимум. И честно говоря, это даже больше, чем я ожидала… Но разве не ты учила меня, что нужно всегда, всегда надеяться на лучшее, мама? – О господи, что я несу? Я крепче сжала ее руку: – Я не то хотела сказать. Просто… Она с укором посмотрела на меня. Неужели ты так ничего и не поняла во мне? – сказала она. Прежде чем я подыскала нужные слова, она нажала кнопку вызова медсестры: Я собираюсь попросить медсестру помочь мне одеться и собрать вещи. Так что, если ты оставишь меня минут на пятнадцать… Я сама одену тебя, мама. Не стоит, дорогая. Но я хочу. Пойди лучше сделай себе чашечку кофе, дорогая. Медсестра сама со всем справится. Почему ты не хочешь позволить мне…? – заныла я, словно подросток. Мама только улыбнулась, зная, что переиграла меня. А теперь иди, дорогая. Но не задерживайся дольше, чем на пятнадцать минут, потому что, если я не уйду отсюда до полудня, они выставят счет еще за сутки. И что с того? – Мне хотелось рвать и метать. – «Голубой крест» все равно оплатит. Но я заранее знала, каким будет ее ответ. Это несправедливо – подставлять такую хорошую и надежную компанию, как «Голубой крест». Мне ничего не оставалось, кроме как в очередной (уже, наверное, миллионный) раз задуматься о том, почему мне никогда не удается переспорить ее. Неужели ты так ничего и не поняла во мне? Черт возьми, она слишком хорошо меня знала. И, как всегда, попала прямо в точку. Я никогда не понимала ее. Не понимала, как ей удается оставаться такой спокойной и собранной, сталкиваясь с бесконечными разочарованиями и невзгодами. По каким-то ее намекам (и из того, что рассказывал мне Чарли, когда мы еще общались) я догадывалась, что ее брак был не слишком-то счастливым. Муж умер молодым. Денег ей не оставил. Единственный сын отошел от семьи. А единственная дочь, мисс Недовольство, никак не могла взять в толк, почему ее мать отказывается скулить и причитать из-за жизненных неурядиц. И почему сейчас, в конце жизни, она так чертовски смиренна и не ропщет в преддверии скорой смерти. Но таков уж был ее стиль, волевой и несгибаемой женщины. Она ни разу, ни словом, ни жестом, не выдала своей печали, притаившейся за фасадом железобетонной стойкости. И в своих прогнозах она не ошиблась. Конечно, ни о каких месяцах не могло быть и речи. Она не протянула и двух недель. Я наняла Розеллу круглосуточной сиделкой – при этом чувствуя себя виноватой, что не могу полностью посвятить себя матери. Но на работе я зашивалась с новым крупным заказом, а еще нужно было заниматься Этаном (я упрямо не хотела просить Мэтта об одолжении). Так что удавалось выкроить лишь три часа в день, чтобы побыть с матерью. Конец был скорым. В прошлый вторник Розелла разбудила меня в четыре утра и просто сказала: Тебе нужно срочно приехать. К счастью, я успела продумать экстренный план действий для такого случая, заранее договорившись со своей новой подругой, Кристиной, которая жила двумя этажами выше и была членом Клуба разведенных матерей. Несмотря на бурные протесты Этана, я подняла его с постели и отвела к Кристине, которая тут же уложила его спать на своем диване, забрала у меня его школьную форму и пообещала отвезти его утром на занятия в «Алан-Стивенсон». Я бросилась вниз по лестнице, попросила консьержа вызвать мне такси и пообещала водителю пять баксов чаевых, если он доставит меня на другой конец города, на 84-ю улицу, за пятнадцать минут. Он уложился в десять. И это было здорово, потому что мама скбнчалась через пять минут после того, как я вошла в дверь. Я застала Розеллу стоящей в изножье кровати. Тихо всхлипывая, она обняла меня и прошептала: Она здесь, но уже не с нами. Так хорошо она объяснила, что мама в коме. Честно говоря, это было облегчением для меня – потому что я втайне очень боялась сцены у смертного одра. Когда нужно сказать правильные прощальные слова. Но ведь нет таких слов, их не существует в природе. Как бы то ни было, теперь она все равно не могла меня слышать, и любые мелодраматические восклицания вроде «Я люблю тебя, мама!» можно было оставить при себе. В такие судьбоносные моменты любые слова пусты и бессмысленны. И уж, конечно, они не могли бы смягчить то чувство вины, которое меня терзало. Поэтому я просто села на кровать, взяла еще теплую руку матери и крепко сжала ее, пытаясь вызвать в памяти свои первые воспоминания о ней. Я вдруг увидела ее жизнерадостной, красивой молодой женщиной, когда она вела меня, четырехлетнюю, за руку на детскую площадку в парк Риверсайд, а ведь тогда она была на пятнадцать лет моложе меня нынешней. Я подумала о том, что в памяти почему-то оживают именно такие, совершенно заурядные, моменты. Почему-то мы быстро забываем и эти прогулки в парк, и суматошные поездки к педиатру с тонзиллитом, и то, как мама ждала у школы после занятий, как мы с ней мотались по городу в поисках туфель и платьев, мчались на собрания «герлскаутов» и другие мероприятия, которыми забит родительский день. Я вспоминала, как мама всегда старалась быть рядом, а я этого не замечала и ненавидела свои обязательства перед нею, а теперь мне было невыносимо жаль, что я не смогла сделать ее хоть чуточку счастливее. И опять перед глазами была я, четырехлетняя, на качелях вместе с мамой, и мы вновь взмывали в осеннее небо далекого пятьдесят девятого года, и светило солнце, и мне было так уютно в этом мире, рядом с хохочущей мамой, и… Она сделала три судорожных вдоха. Потом стало тихо. Я просидела еще минут пятнадцать, не отпуская ее руку и чувствуя, как постепенно остывают ее пальцы. Наконец Розелла осторожно взяла меня за плечи и подняла. В ее глазах стояли слезы, чего нельзя было сказать обо мне. Возможно, я просто оцепенела от шока и не могла плакать. Розелла наклонилась и закрыла матери глаза. Потом перекрестилась и прочитала молитву «Аве Мария». А я выполнила другой обряд: прошла в гостиную, налила себе большую дозу виски, залпом выпила, после чего сняла телефонную трубку и набрала номер 911. Что у вас случилось? – спросила оператор. У меня не экстренный случай, – сказала я. – Просто смерть. Смерть насильственная? Естественная. А могла бы и добавить: Очень тихая смерть. Достойная. Благородная. Без нытья и жалоб. Моя мать умерла так, как жила. И вот сейчас я стояла у постели матери, прислушиваясь к тому, как на кухне гремит посудой Розелла. Всего три дня назад здесь лежала мама. Непонятно почему, вдруг вспомнилась история, которую мне недавно рассказал парень по имени Дэйв Шредер. Он был фрилансером, писал для одного журнала: умен, как черт, объездил полмира, но в свои сорок все еще пытался прославиться. Я пару раз встретилась с ним. Он бросил меня, когда я отказалась переспать с ним после второго свидания. Дождись он третьего свидания, может, ему бы и повезло. Но как бы то ни было, он все-таки успел поведать мне о том, как находился в Берлине в ночь крушения стены, а потом, вернувшись туда год спустя, обнаружил, что это чудовищное сооружение – кровавый пережиток холодной войны – просто стерто с лица земли. Демонтирован даже знаменитый «Чекпойнт Чарли» Пограничный контрольно-пропускной пункт на улице Фридрих-штрассе в Берлине, созданный после разделения города Берлинской стеной. (Здесь и далее примеч. пер.) , а на месте бывшей торговой миссии Болгарии на восточной стороне чекпойнта открылся торговый центр «Беннетона». Такое впечатление, что это жуткое место, этот краеугольный камень истории двадцатого века, вообще никогда не существовало, – сказал мне Дейв. – И я подумал: точка в споре ставится в тот момент, когда мы вычеркиваем из памяти саму историю этого споpa. Как: это свойственно человечеству: санировать прошлое, чтобы двигаться вперед. Я снова посмотрела на постель моей матери. И вспомнила запачканные простыни, влажные подушки, вспомнила, как она царапала матрас, прежде чем забыться от морфия. Теперь постель была аккуратно застелена чистым бельем и покрывалом, только что из химчистки. Мысль о том, что она умерла именно здесь, уже казалась нереальной, абсурдной. Через неделю – после того, как мы с Розеллой упакуем вещи, а грузчики из «Гудвилл Индастриз» вывезут всю мебель, от которой я планировала избавиться, – какие еще останутся зримые доказательства присутствия моей матери на этой планете? Некоторые вещи (ее обручальное кольцо, пара брошек), несколько фотографий и… Больше ничего – разумеется, за исключением того пространства, которое она навечно занимает в моей голове. Пространство, которое она теперь делила с отцом, мне совершенно незнакомым. А когда умрем мы с Чарли… пустота . Вот что останется от Дороти и Джека Малоунов. Их след в жизни будет навсегда стерт. Точно так же для меня последним пристанищем будет Этан. Пока он остается на земле… Я содрогнулась, и мне вдруг стало зябко, так что захотелось согреться еще одной дозой виски. Я прошла на кухню. Розелла стояла у мойки, заканчивая с грязной посудой. Мег сидела за кухонным столом, и ее сигарета дымилась в блюдце (мама не держала в доме пепельниц), а рядом с наполненным стаканом стояла бутылка виски. Не смотри на меня с таким укором, – сказала Мег. – Я предлагала Розелле свою помощь. Я имела в виду твою сигарету, – сказала я. Мне не мешает, – заверила Розелла. Мама ненавидела табачный дым, – сказала я. Отодвинув стул, я села, потянулась к пачке «Мерите», выбила себе сигарету и закурила. Мег удивленно взглянула на меня. Может, передать молнией в «Рейтер»? – сказала она. – Или в Си~эн-эн? Расхохотавшись, я выпустила целый клуб дыма: Раз или два в году я балую себя. По особым случаям. Ну, вроде того, когда Мэтт объявил о своем уходе. Или когда мама позвонила мне в апреле, сообщив, что ложится в госпиталь на обследование, но уверена, что ничего страшного… Мег налила в стакан щедрую порцию виски и подвинула его мне: До дна, дорогая. Я послушно выполнила ее команду. Почему бы тебе не пойти вместе с тетей, – предложила Розелла. – Я закончу здесь сама. Я остаюсь, – сказала я. Глупо, – заметила Мег. – Кстати, я вчера обналичила свой чек соцстраховки, так что теперь я при деньгах, и страшно хочется чего-то холестеринового… вроде бифштекса. Как ты смотришь на то, чтобы я заказала нам столик в «Смит и Волленски»? Ты когда-нибудь видела, какими дозами там подают мартини? Емкости размером с аквариум для золотых рыбок. Побереги свои деньги. Сегодня ночью я останусь здесь. Мег и Розелла обменялись встревоженными взглядами. Что ты имеешь в виду? То, что собираюсь остаться здесь ночевать. Ну это уж совсем ни к чему, – сказала Розелла. Хочешь добить себя окончательно? – добавила Мег. Это решено. Я буду ночевать здесь. Что ж, тогда и я останусь, – сказала Мег. Нет, ты не останешься. Я хочу побыть одна. Но это безумие, – возмутилась Мег. Послушайся тети, – сказала Розелла. – Оставаться здесь одной на всю ночь… это плохая мысль. Я справлюсь. Не будь такой самоуверенной, – сказала Мег. Но разубедить меня было невозможно. Я расплатилась с Розеллой (она не хотела брать дополнительный платы, но я все-таки впихнула ей стодолларовую бумажку и наотрез отказалась забирать ее обратно) и часам к пяти наконец выпроводила Мег. Мы обе были навеселе, потому что я не отставала от нее, опрокидывая рюмку за рюмкой… и уже где-то после четвертой сбилась со счету. Знаешь, Кейти, – сказала она, когда я помогала ей надеть пальто, – я все-таки думаю, что ты мазохистка. Спасибо за столь откровенную оценку моих слабостей. Ты знаешь, что я имею в виду. Оставаться одной в квартире покойной матери – хуже не придумаешь. Но ты делаешь именно это. И меня это просто бесит. Я просто хочу побыть одна. Здесь . Пока ничего отсюда не вывезли. Неужели ты не можешь этого понять? Конечно, могу. Точно так же, как понимаю, что такое мазохизм. Ты мне сейчас напоминаешь Мэтта. Он всегда говорил, что у меня настоящий талант быть несчастной. К черту этого придурка-карьериста. Тем более что он доказал свой талант приносить несчастье. Может, он и прав. Иногда я думаю… Я замолчала, мне вдруг расхотелось произносить вслух свою мысль. Но Мег потребовала: Ну-ка давай выкладывай, что ты там думаешь. Я не знаю. Иногда мне кажется, что я все неправильно воспринимаю. Мег закатила глаза: Добро пожаловать в ряды простых смертных, дорогая. Ты знаешь, о чем я. Нет. На самом деле я не знаю. Ты успешна во всем, что ты делаешь, у тебя замечательный ребенок… Лучший ребенок. Мег поджала губы, и легкая тень грусти легла на ее лицо. Хотя она редко говорила об этом, я знала, что бездетность всегда была ее тайной болью. И я помнила, что она сказала, когда я объявила ей о своей беременности: «Поверь мне на слово. Хоть я и не вышла замуж, но у меня никогда не было недостатка в мужиках. И большинство из них – никчемные слабаки и мерзавцы, которые шарахаются от тебя, когда видят, что ты независимая баба. Единственное благо, что может дать тебе мужчина, – это ребенок». «Тогда почему ты не воспользовалась этим и не родила?» «Потому что тогда, в пятидесятые и шестидесятые – когда я это еще могла сделать, – быть матерью-одиночкой считалось дикостью, равносильной поддержке космической программы русских. Незамужняя мать тотчас получала клеймо изгоя – а у меня просто не хватило смелости противостоять общественному мнению. Наверное, в душе я все-таки трусиха». «Вот уж кем бы ни назвала тебя, так это трусихой. Если уж зашел разговор, так в нашей семье трусихой всегда была я». «Ты вышла замуж. Ждешь ребенка. И по мне, так это очень смелый поступок». Она сразу же сменила тему разговора. Больше мы никогда не говорили об этом. Тоска по детям проскальзывала у нее лишь в такие моменты, как сейчас, – когда упоминание об Этане вызывало грусть, которую она тут же заливала алкоголем. Чертовски верно замечено, он лучший ребенок, – сказала она. – И плевать, что брак оказался неудачным. Зато посмотри, что ты из него вынесла. Я знаю… Так чего же тогда расстраиваться? О господи… да я просто не знаю, как объяснить это неопределенное и в то же время разрушительное чувство – растущее недовольство собой и местом, которое ты занимаешь в жизни. Но я была слишком усталой – и слишком пьяной, – чтобы ввязываться в беседу. Поэтому я просто кивнула головой в знак согласия и сказала: Я поняла тебя, Мег. Очень плохо, что твоя мать не воспитала тебя католичкой. Из тебя получилась бы настоящая кающаяся грешница. Мы спустились вниз на лифте. Мег взяла меня под руку и повисла на мне. Консьерж вызвал для нас такси. Он распахнул дверцу, и я помогла Мег сесть в машину. Надеюсь, виски вырубит тебя, – сказала она, – потому что мне совсем не хочется, чтобы ты сидела там и думала, думала, думала… Не вижу ничего плохого в том, чтобы думать. Это опасно для твоего здоровья. – Она схватила меня за руку. – Позвони мне завтра – когда выйдешь из сумрака. Обещаешь? Да. Обещаю. Она посмотрела мне в глаза. Ты мой ребенок, – сказала она. Я поднялась наверх. Какое-то время я стояла перед дверью квартиры, не решаясь войти. И лишь когда волнение улеглось, переступила порог. Тишина в квартире была пугающей. Моей первой мыслью было бежать отсюда. Но я заставила себя пройти на кухню и убрать оставшуюся посуду. Я два раза протерла стол, потом принялась за буфет. Достав банку с чистящим порошком «Комет», я хорошенько отдраила мойку. Прошлась по комнатам с баллончиком спрея для мебели, отполировала все деревянные поверхности. Зашла в ванную. Я заставляла себя не замечать ободранных обоев и сырых пятен на потолке. Вооружившись ершиком, я принялась за работу, Отдраив унитаз, я переключилась на ванну, на которую потратила минут пятнадцать, но так и не сумела избавиться от въевшейся ржавчины вокруг сливного отверстия. Раковина оказалась еще более ржавой. С маниакальным упорством я продолжала скоблить ее… начисто позабыв о том, что занимаюсь уборкой в своем шикарном черном костюме (неоправданно дорогой и ужасно стильной двойке от «Армани», которой Мэтт поразил меня пять лет назад на Рождество; позже я поняла, что этим подарком он просто хотел искупить свою вину, поскольку уже второго января он преподнес мне новый сюрприз, объявив, что у него роман с некоей Блэр Бентли, а потому он решил развестись со мной, и желательно немедленно. Вскоре силы меня покинули, и я привалилась к раковине. Моя белая блузка взмокла, на лбу выступили капли пота. Отопление в квартире матери всегда приближалось к температурному режиму сауны, и мне нестерпимо захотелось встать под душ. Я открыла аптечный шкафчик в поисках мыла и шампуня. Передо мной оказались с десяток флаконов валиума, дюжина ампул морфия, упаковки иголок для подкожных инъекций, коробки с клизмами и длинный тонкий катетер, который Розелла должна была вставлять в уретру матери, чтобы обеспечить мочеиспускание. Мой взгляд переместился под туалетный столик, где бмли сложены упаковки памперсов для взрослых. Почему-то сразу подумалось: кто-то где-то производит весь этот хлам и успешно торгует им. И даже нет необходимости снижать цены, ведь спрос существует всегда. Потому что если и есть в жизни какая-то определенность, то ее можно сформулировать так: проживешь долго – закончишь в памперсах. Даже если тебе не повезет и, скажем, лет в сорок тебя сразит рак матки, все равно на финише тебя настигнут памперсы. И… Случилось то, чего я старательно избегала на протяжении всего этого дня. Не помню, как долго я плакала – горько и безутешно. Эмоциональные тормоза отказали. Я сдалась под натиском горя. Меня захлестнуло шквалом отчаяния и вины. Отчаяния оттого, что теперь я была совсем одна в этом большом и жестоком мире. А вины оттого, что всю свою сознательную жизнь я пыталась вырваться из-под опеки матери. Теперь, когда я навсегда освободилась от нее, меня мучил вопрос: а из-за чего, собственно, мы спорили? Я крепко ухватилась за края раковины. Резко подступила тошнота. Я упала на колени, и мне удалось вовремя доползти до унитаза Виски. Еще виски. И желчь. Я кое-как встала. Коричневатая слизь капала с моих губ на парадный черный костюм. Я подошла к умывальнику, включила холодную воду, подставила рот под струю. Потом схватила большую бутыль жидкости для полоскания «Лаворис» – почему только старушки покупают «Лаворис»? – отвинтила пластиковую крышку, влила в себя добрые полпинты этой вяжущей бурды со вкусом корицы, погоняла ее во рту и сплюнула в раковину. Потом побрела в спальню, на ходу скидывая с себя одежду. Когда я добралась до кровати матери, на мне были только лифчик и колготки. Я порылась в ящиках комода в поисках майки… но тут вспомнила, что моя мама не принадлежала к поколению «Гэп». Так что пришлось остановить свой выбор на старенькой кремовой водолазке: винтаж сорок второго года из серии «пойти с ребенком на финал игры Гарвард-Иель». Сняв нижнее белье, я надела водолазку, натянув ее до колен. Она была в катышках, и шерсть щипала кожу. Но я не обращала внимания. Я откинула покрывало и забралась в постель. Несмотря на флоридскую жару в квартире, простыни оказались удивительно холодными. Я схватила подушку и прижала ее к себе, как будто сейчас она была единственной моей опорой. Меня вдруг охватила острая потребность обнять своего сына. И я снова расплакалась, ощутив себя маленькой потеряшкой. Мне был отвратителен этот внезапный приступ жалости к себе. Вскоре комната начала раскачиваться, как лодка в мятежных волнах. И я провалилась в сон. Начал трезвонить телефон. Я не сразу очнулась. В комнате горел ночник. Я сощурилась, вглядываясь в экран будильника на тумбочке – из далеких семидесятых, он раздражал своими допотопными цифрами. 9.48 вечера. Я проспала около трех часов. Я сняла трубку. Удалось лишь пробормотать: Алло? …мой голос был таким заспанным, что, должно быть, казался полукоматозным. На другом конце трубки повисла долгая пауза. Потом я расслышала женский голос: Извините, ошиблась номером. Раздались короткие гудки. Я положила трубку. Погасила свет. Накрылась одеялом с головой. И мысленно взмолилась, чтобы этот ужасный день поскорее закончился. 3 Я проснулась в шесть утра и, как ни странно, в приподнятом настроении. Должно быть потому, что впервые за последние пять месяцев я беспробудно спала целых восемь часов. Но тут хлынули потоком всяческие мысли. И я снова задалась вопросом: с чего я вдруг решила ночевать в постели матери? Я встала, бодро прошла в ванную, мельком взглянула на свое отражение в зеркале и решила больше не злоупотреблять алкоголем. Я сходила в туалет, освежила лицо холодной водой, прополоскала рот «Лаворисом»: теперь можно было покинуть квартиру, не чувствуя себя залежалым товаром. Мой костюм провонял блевотиной. Одеваясь, я старалась не обращать внимания на этот запах, как и на плачевное состояние «двойки». Потом я заправила постель, схватила свое пальто, погасила везде свет и заперла за собой дверь. Мег была права: я действительно мазохистка. И я твердо решила для себя: в следующий раз я увижу эту квартиру, только когда приду сюда паковать вещи. В столь ранний час можно было не бояться столкнуться с кем-то из маминых соседей в лифте или вестибюле. Для меня это было огромным облегчением, поскольку я сомневалась в том, что смогу выдержать еще хотя бы одно соболезнование. Мне было не по себе и от мысли, что люди могли подумать, будто я пробуюсь на роль в женском римейке фильма «Пропавший выходной». Ночной консьерж, дремавший в кресле у электрического камина в вестибюле, кажется, даже не заметил, как я прошмыгнула мимо. По Вест-Энддерис авеню курсировало с десятка два свободных такси. Я остановила машину, сообщила водителю свой адрес и плюхнулась на заднее сиденье. Даже для такого закоренелого аборигена, как я, есть что-то завораживающее в рассветном Манхэттене. Возможно, все дело в пустынных улицах. Или меркнущем свете фонарей на фоне восходящего солнца. Все вокруг какое-то притихшее, эфемерное. И нет этой маниакальной городской суеты. В воздухе разлито ощущение неопределенности и ожидания. На рассвете ни в чем нельзя быть уверенным… и в то же время все представляется возможным. Но вот ночь уходит. Манхэттен начинает надрываться от крика. Реальность больно кусается. Потому что при свете дня все возможности разом исчезают. Я живу на 74-й улице, между Второй и Третьей авеню. Мой дом – уродливое приземистое здание из белого кирпича, венец творческой мысли застройщиков шестидесятых, а ныне угрюмый осколок городского пейзажа Верхнего Ист-Сайда. Будучи девушкой из Вест-Сайда (по рождению и воспитанию!), я всегда считала эту часть города урбанистическим эквивалентом ванильного мороженого: скучным, пресным, без изюминки. До замужества я много лет прожила на пересечении 106-й улицы и Бродвея, которые можно было считать какими угодно, только не унылыми. Я обожала свой пышущий жизнью квартал, с его гаитянскими бакалейными лавками, пуэрто-риканскими винными погребками, старыми еврейскими закусочными, хорошими книжными лавками возле Колумбийского университета, джазовыми композициями из альбома «Ноу кавер ноу минимум» в «Вест-Энд кафе». Но моя квартира – хотя и безумно дешевая – была крохотной. И Мэтт настоял на том, чтобы мы переехали в двухкомнатную квартиру на 74-й улице (которая перешла к нему после смерти его деда). Конечно, при арендной плате в 1600 долларов это была выгодная сделка, не говоря уже о том, что квартира была куда более просторной в сравнении с моей холостяцкой «одиночкой». Но мы оба ненавидели эту квартиру. Особенно Мэтт, который стыдился того, что живет в столь непрестижном месте, и постоянно твердил, что мы переедем во Флэтайрон или Грэмерси-парк, как только он оставит свою низкооплачиваемую работу на Пи-би-эс и получит должность старшего продюсера на Эн-би-си. Что ж, высокий пост на Эн-би-си он получил. Как и роскошную квартиру во Флэтайрон – вместе со своей стриженой блондинкой, «Говорящей головой», Блэр Бентли. А я так и осталась в ненавистной съемной квартире на 74-й улице, из которой сейчас не могу выбраться, потому что она слишком привлекательна по цене (у меня есть подруги с детьми, которые за эти 1600 долларов в месяц не могут найти даже комнату в «Астории»). Константин, утренний консьерж, был на дежурстве, когда я подъехала к дому. Лет под шестьдесят, из первого поколения греческих иммигрантов, он до сих пор проживал со своей матерью в «Астории» и явно не испытывал симпатии к разведенным женщинам с детьми… особенно к тем вульгарным гарпиям, которым не сидится дома и приходится мотаться в поисках заработка. К тому же у него были ярко выраженные задатки сельского стукача: он зорко следил за жильцами, вечно приставал с наводящими вопросами, не оставляющими сомнений в том, что он собирает на вас досье. У меня резко упало настроение, когда он открыл дверцу такси. Было заметно, что мой потрепанный вид вызвал у него живейший интерес. Поздняя ночь, мисс Малоун? – спросил он. Нет, раннее утро. Как наш маленький герой? Отлично. Спит наверху? Еще бы. Всю ночь один дома, играл с коллекцией охотничьих ножей, попутно просматривая мою обширную садомазохистскую видеотеку. Нет. Сегодня он ночует у отца. Передавайте от меня привет Мэтту, мисс Малоун. О, спасибо . И да, от меня конечно же не ускользнуло, с каким выражением ты произнес мисс . Не видать тебе рождественских чаевых, malacca (это единственное греческое ругательство, которое я знаю). Я поднялась на лифте на четвертый этаж. Открыла три замка своей двери. Квартира встретила меня жутковатой тишиной. Я прошла в комнату Этана. Села на его кровать. Погладила подушку в наволочке с «могучими рейнджерами» (да, я считаю «могучих рейнджеров» верхом тупости, но попробуй поспорить об эстетике с семилетним мальчишкой). Оглядела подарки из серии «искупление вины», которые недавно купил ему Мэтт (компьютер iMac, десятки компакт-дисков, супермодные ролики). Посмотрела на свои подарки из этой же серии (шагающая Годзилла, полный комплект фигурок «могучих рейнджеров», наборы пазлов). Мне стало грустно. Сколько же хлама приобретено в попытках смягчить муки совести. Те самые муки, что терзали меня два-три раза в неделю, когда приходилось допоздна задерживаться в офисе или идти на деловой ужин, и я была вынуждена просить Клэр (нашу австралийскую дневную няню, которая забирает Этана из школы и присматривает за ним до моего возвращения) остаться на вечер. Хотя Этан редко упрекает меня за эти вечерние отсутствия, я ужасно переживаю… и боюсь, что, если Этан вырастет психопатом (или, не дай бог, пристрастится к наркотикам лет в шестнадцать), причиной тому будет именно моя сверхурочная работа. Работа, которая, стоит заметить, нужна мне для того, чтобы платить за квартиру, вносить свою половину за его учебу, оплачивать счета… и (добавлю) чтобы хоть как-то упорядочить свою жизнь и наполнить ее смыслом. Поверьте на слово, в наше время такие женщины, как я, не имеют шансов на успех. Постфеминистские лозунги о «семейных ценностях» вбили нам в голову, что «детям нужна мама-домохозяйка». И есть немало печальных примеров того, как некоторые представительницы моего поколения, избравшие для себя роль «мамы-клуши», осели за городом и потихоньку тупеют там. Если же ты ко всему прочему еще и разведенная работающая мама, ощущение вины становится всепоглощающим… мало того, что тебя нет дома, когда твой сын приходит из школы, но своим отсутствием ты еще лишаешь ребенка чувства защищенности. У меня до сих пор перед глазами лицо Этана, застывшее от страха и недоумения, когда пять лет тому назад я попыталась объяснить ему, что отныне его папа будет жить в другом месте. Я посмотрела на часы. Шесть сорок восемь. Меня так и подмывало взять такси и помчаться к дому Мэтта. Но тут я представила, как слоняюсь, словно неприкаянная, возле его подъезда в ожидании, пока они выйдут. К тому же я боялась наткнуться на Нее, и тогда прощай, моя хваленая выдержка (ха!). Как бы то ни было, Этана могло сбить с толку мое появление у дома отца – и вдруг бы он решил (как уже не раз намекал мне в последнее время), будто мама с папой снова вместе. Что в принципе невозможно. Никогда. Все кончилось тем, что я оказалась в спальне, где сняла с себя вонючий костюм, а потом минут десять стояла под обжигающе горячим душем. Окончательно придя в себя, я надела халат, замотала голову полотенцем и пошла на кухню варить кофе. Пока грелся чайник, я включила автоответчик и прослушала накопившиеся за вчерашний день сообщения. Всего их было девять – пять от подруг и сослуживцев, с привычным набором соболезнований и общепринятых фраз вроде: всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. (Что, впрочем, все равно звучало трогательно.) Было одно сообщение от Мэтта – вчера в половине девятого он звонил сказать, что у Этана все хорошо, они прекрасно провели время и сейчас он уже в постели, и… «всегда можешь рассчитывать на мою помощь». Поздно, приятель. Слишком поздно. Был звонок и от Мег, что вполне естественно. Мег была в своем репертуаре. «Привет, это я, просто подумала, вдруг в тебе проснулся здравый смысл и ты вернулась домой. Похоже, я ошиблась. Ладно, не буду тебя беспокоить в квартире матери, потому что а) боюсь получить по ушам, и б) тебе, наверное, чертовски хочется побыть одной. Но если ты решила, что на сегодня с тебя хватит и пришла домой, позвони мне… только в разумное время. Напоминаю, что для меня это до трех утра. Люблю тебя, милая. Поцелуй за меня Этана. И продолжай принимать лекарство». Лекарство для Мег – это синоним виски. И наконец, было два звонка от неизвестного абонента, который не оставил сообщения. Первый пришел (если верить таймсру автоответчика) в 6.08; а второй – в 9.44 вечера. Оба звонка сопровождались странным молчанием… видимо, человек размышлял, стоит ли говорить с автоответчиком. Ненавижу, когда так делают. Потому что это порождает страх неизвестности, неуверенность. В такие моменты я чувствую себя беззащитной и беспомощной. Засвистел чайник. Я сняла его с плиты, схватила банку молотого крепчайшего «Френч роуст» и засыпала в кофеварку столько кофе что его хватило бы на семь чашек. Залила кипяток и опустила поршень. Потом налила себе большую чашку кофе. И быстро выпила его. Налила следующую чашку. После очередного обжигающего, глотка (у меня жаропрочный рот) я взглянула на часы (7.12 утра) и решила, что пора позвонить Мэтту. А..л…л…о? Голос на другом конце трубки был заспанным и явно женским! Она. Мм… привет… – как-то коряво произнесла я. – Ээ… а Этан есть? Этан? Кто такой Этан? А сама ты как думаешь? Это разбудило ее. Прошу меня извинить. Этан . Конечно, я знаю, кто… Могу я поговорить с ним? Он еще у нас? – спросила она. Ну, на этот вопрос я вряд ли отвечу, потому что я точно не у вас. Она совершенно растерялась: Я сейчас посмотрю… Это ты, Кейт? Угадала. Послушай, я собиралась написать тебе… но раз уж ты позвонила, я просто хотела сказать… Ближе к делу, тупица. Знаешь… я очень, очень огорчена известием о смерти твоей мамы. Спасибо. И… эээ… если я могу хоть чем-то помочь… Можешь. Передай трубку Этаиу, пожалуйста. Ээ… конечно. Было слышно, как Она шепчется с кем-то. Потом трубку взял Мэтт: Привет, Кейт. Я просто хотел узнать, как все прошло вчера вечером. Потрясающе. Сто лет так не веселилась. Ты знаешь, о чем я. Я сделала глоток кофе: Справилась. А сейчас могу я поговорить с Этаном? Конечно, – сказал Мэтт. – Он рядом. Я слышала, как Мэтт передает ему трубку. Дорогой, как ты там? – спросила я. Привет, мам, – сонным голосом произнес Этан. Мое сердце радостно забилось. Для меня Этан – тонизирующее мгновенного действия. Чем занимался мой любимый мужчина? В «Имаке» крутой фильм был. Там люди взбирались на гору, а потом пошел снег, и они попали в беду. Как называлась гора? Забыл. Я рассмеялась. А после кино мы пошли в магазин игрушек. Кто бы сомневался. И что тебе купил папа? Диск с «Могучими рейнджерами». Круто. И космический корабль «Лето». Потом мы поехали на телестудию… Так. А вот это уже ни в какие ворота не лезет. …и там была Блэр. Она привела нас с папой в комнату, где они говорят в камеру. И мы видели ее по телевизору. Похоже, у тебя был отличный день. Блэр действительно смотрелась круто. А потом мы все вместе пошли в ресторан. Во Всемирном торговом центре. Оттуда виден весь город. И как раз пролетал вертолет. И многие подходили к нашему столику, просили у Блэр автограф… Ты скучаешь по мне, милый…? – вырвалось у меня. Да, конечно, мам, – произнес он с легким раздражением. Я вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Я люблю тебя, Этан. Пока, мам, – сказал он и повесил трубку. Дура, дура, дура. Размечталась, будто так уж нужна ребенку. Я стояла у телефона, мысленно приказывая себе не раскисать (хватит с меня слез). Немного успокоившись, я налила себе еще кофе, прошла в гостиную и плюхнулась на мягкий диван – наше последнее совместное приобретение перед драматическим уходом! Мэтта. На самом деле он не исчез из моей жизни. В этом отчасти и заключалась проблема. Если бы у нас не было Этана, разрыв произошел бы куда легче. Потому что после шока, злости и отчаяния первых дней я бы, по крайней мере, утешилась мыслью, что больше никогда не увижу этого парня. Но Этан означает, что, нравится это нам или нет, мы должны продолжать взаимодействовать, сосуществовать, мириться с присутствием друг друга в нашей жизни (как хочешь это назови). Помню, на процессе «примирения», который предшествует разводу, Мэтт сказал: «Ради общего блага мы должны слегка разрядить наши отношения». Что, собственно, и было сделано. Вот уже пять лет мы обходимся без крика. Относимся друг к другу (более или менее) корректно. Постепенно я пришла к выводу, что наш брак изначально был огромной ошибкой. Но несмотря на все мои старания «закрыть тему», рана до сих пор кровоточит, как это ни печально. Когда я недавно обмолвилась об этом Мег, во время одной из наших еженедельных пьянок, она сказала: «Дорогая, ты можешь сколько угодно убеждать себя в том, что он не твой мужчина и что все это было грандиозным самообманом. Но факт остается фактом ты никогда не оправишься от этого удара. Потрясение слишком сильное, такое не забывается. Боль останется навсегда. Ничего не поделаешь: жизнь – это накопление разочарований, больших и малых. Но победители – а ты, дорогая, определенно относишься к этой категории – находят способ преодолеть невзгоды. Нравится нам это или нет, но отрицательный опыт поучителен. Потому что заставляет задуматься об истинной природе вещей. И кстати, Бог не зря придумал алкоголь. Пожалуй, стоит принять на веру ее оптимистический ирландско-католический взгляд на жизнь. «Ради общего блага мы должны слегка разрядить наши отношения». Да, Мэтт, я полностью с тобой согласна. Беда в том, что я до сих пор не знаю, как забыть обиду. Когда я сижу в нашей гостиной, меня мучает вопрос: почему все так непредсказуемо? Взять хоть бы интерьер этой квартиры. Большой диван с подушками, в стильной кремовой обивке (кажется, этот цвет назывался «капучино»). Два кресла из этого же гарнитура, пара изящных итальянских напольных ламп, длинный журнальный столик, заваленный журналами. Мы столько времени потратили, продумывая этот ансамбль. А сколько спорили насчет пола из бука, который в итоге все-таки настелили в этой комнате. И кухонной мебели из серой стали в стиле хайтек, которую выбрали в «ИКЕА» в Джерси (да, мы так серьезно отнеслись к строительству нашей совместной жизни, что даже не поленились съездить в Нью-Джерси, чтобы подобрать кухню). С таким же энтузиазмом мы покупали ковер овсяного цвета, заменивший ужасную циновку цвета аквамарин, с которой жил твой дед. И кровать «под старину» с пологом на четырех столбиках, которая влетела нам в 3200 долларов. Вот почему наша гостиная до сих пор вызывает во мне столько эмоций. Ведь она живой свидетель наших споров по поводу так называемого «общего будущего», притом что двое вовлеченных в нее людей втайне не верили в него. Мы просто случайно встретились на каком-то этапе жизни, когда нам обоим хотелось привязанности. И мы убедили себя в том, что совместимы и должны быть вместе. Просто удивительно, с какой легкостью мы ввязываемся в отношения, которые заведомо непрочны, непродолжительны. Видимо, потребность быть нужным кому-то заставляет закрыть глаза на многое. Звонок домашнего телефона прервал мои философствования. Я спрыгнула с дивана, бросилась на кухню и схватила трубку. Извините за беспокойство, мисс Малоун. Да, Константин? У меня для вас письмо. Я думала, почту приносят не раньше одиннадцати. Оно пришло не по почте… его передали из рук в руки. В каком смысле? В том смысле, что его доставили лично. Что за черт! Это я поняла, Константин. Меня интересует, когда его доставили и кто. Когда? Пять минут назад, вот когда Я посмотрела на часы. Семь тридцать шесть. Кто посылает курьера с письмом в столь ранний час? А кто принес, Константин? Не знаю. Подъехало такси, женщина опустила стекло, спросила, живете ли вы здесь, я сказал, что да, и она вручила мне письмо. Значит, письмо доставила женщина? Совершенно верно. А что за женщина? Не знаю. Вы ее не видели? Она сидела в такси. Но в такси есть окно. Оно отсвечивало. Но вы ведь успели заметить… Послушайте, мисс Малоун, я видел то, что видел, и это было ровным счетом ничего . Хорошо, хорошо, – поспешно произнесла я, чтобы положить конец его нескончаемой тупой болтовне. – Пришлите письмо наверх. Я прошла в спальню, натянула джинсы и толстовку, прошлась расческой по спутанным волосам. Раздался звонок в дверь, но, когда я приоткрыла ее (не снимая цепочки, как принято у страдающих паранойей жителей Нью-Йорка), никого не увидела. Только маленький конверт лежал на пороге. Я подняла конверт и захлопнула дверь. Конверт был размером с почтовую открытку, из добротной бумаги. Серо-голубой, с рифленой поверхностью, очень приятной на ощупь. На конверте были написаны мое имя и адрес. Почерк был мелкий и аккуратный. В правом верхнем углу можно было прочесть «С нарочным». Я осторожно вскрыла конверт. Приподняв клапан, я увидела верхний край открытки с рельефно набранным адресом: 346 Вест 77-я улица Кв.2В Нью-Йорк, Нью-Йорк 10024 (212) 555.0745 Моей первой мыслью было: «Интересно». Я достала открытку из конверта. Она была написана таким же мелким и аккуратным почерком. Датирована вчерашним днем. Я начала читать: Дорогая мисс Малоун, Я глубоко огорчилась, узнав из газеты «Нью-Йорк таймс» о смерти вашей матери. Хотя мы с вами долгие годы не виделись, я знала вас еще маленькой девочкой, также как знала тогда и ваших родителей… но, к сожалению, потеряла связь с вашей семьей после смерти вашего отца. Я просто хотела выразить вам свои соболезнования в это сложное для вас время и сказать, что кое-кто по-прежнему присматривает за вами… как это было всегда. Искренне ваша, Сара Смайт. Я перечитала письмо. И еще раз. Сара Смайт? Никогда о ней не слышала. Но что особенно заинтриговало меня, так; это фраза «кое-кто по-прежнему присматривает за вами… как это было всегда» . Позволь спросить, – сказала Мег, когда я часом позже разбудила ее телефонным звонком, чтобы прочитать это письмо, – «кое-кто» с заглавной буквы? Нет, – ответила я. – С маленькой. Значит, здесь нет религиозного подтекста. Если было бы с заглавной, имелся бы в виду тот парень, что на небесах, Господь Всемогущий. Это альфа и омега. Лорел и Харди Популярная американская комедийная пара. . Но ты уверена, что никогда не слышала, чтобы мама или папа упоминали о Саре Смайт? Послушай, я же не была членом вашей семьи, поэтому меня не обязательно было знакомить со всеми, кто дружил с твоими родителями. Я хочу сказать, что вряд ли, например, твои родители знали некоего Кароли Килсовски. Кто такой этот Кароли… как его там? Килсовски. Это польский джазмен, которого я подцепила в один ноябрьский вечер пятьдесят первого в «Бердлэнд». Постель обернулась полной катастрофой, но парень оказался приятным собеседником и, кстати, неплохим саксофонистом. Я что-то не понимаю… Да все очень просто. Мы с твоим отцом прекрасно общались, но не ели из одной миски. Насколько я могу судить, эта Сара Смайт была в числе их лучших друзей. Конечно, если учесть, что все это было лет сорок пять тому назад… Ладно, я тебя поняла. Но вот что странно: почему она доставила письмо по моему адресу? Откуда она узнала, где я живу? А у тебя что, адрес не зарегистрирован в справочнике? Уф, я как-то не подумала. Ну вот тебе и ответ на вопрос. А насчет того, почему она прислала его… понятия не имею. Может, она прочла объявление во вчерашней «Таймс», поняла, что пропустила похороны, ей не хотелось запаздывать с соболезнованиями, и она решила забросить тебе письмо по пути на работу. Тебе не кажется, что здесь слишком много совпадений? Дорогая, тебе нужны версии, я тебе предложила одну. Ты думаешь, я принимаю это слишком близко к сердцу? Я думаю, что ты слишком устала, что вполне естественно. И чересчур преувеличиваешь значение этой безобидной открытки. Но послушай, если уж тебя так распирает от любопытства, позвони этой даме. Я так понимаю, ее телефон указан в письме? Мне незачем ей звонить. Тогда не звони. А пока обещай мне, что не отправишься снова ночевать в квартиру матери. Я и без тебя уже решила, что не пойду. Рада слышать. А то я уж начала волноваться, не превратишься ли ты в какого-нибудь психопатического персонажа Теннесси Уильямса. Нарядишься в мамино свадебное платье. Напьешься чистого бурбона. И начнешь вещать: «Его звали Борегар, он был женатым парнем, и это он разбил мое сердце…» Она сама оборвала этот поток иронии. Прости, дорогая, – сказала она. – Несу всякую чушь. Да ладно, проехали, – ответила я. Иногда я просто не могу вовремя остановиться. У Малоунов это семейное. Мне так стыдно, Кейти… Ну хватит. Я уже забыла. А я собиралась произнести еще несколько слов раскаяния. Ну, если тебе от этого станет легче… Я позвоню тебе попозже, договорились? Я налила себе еще кофе и вернулась на диван. Отпила кофе, поставила кружку на стол и легла, прикрыв глаза рукой, пытаясь забыться. Его звали Борегар, он был женатым парнем, и это он разбил мое сердце… На самом деле его звали Питер. Питер Харрисон. Он был моим парнем до того, как я познакомилась с Мэттом. К тому же он был моим боссом. И он был женат. Позвольте кое-что прояснить. Меня нельзя назвать романтической натурой. И я не из тех, кто легко теряет голову. Я не падка на деньги. Все четыре года учебы в колледже Смита я провела без бойфренда (хотя изредка и флиртовала, если возникала потребность в острых отпущениях). Когда после колледжа я попала в Нью-Йорк – и получила временную работу в рекламном агентстве (сомнительный ангажемент на месяц, с которого, собственно, и началась моя карьера), – недостатка в мужской компании у меня не было. Но сексуальный опыт, приобретенный мною в тот период, сплошь состоял из ошибок. Нельзя сказать, чтобы я была фригидной. Просто я не встретила никого, кто вызвал бы во мне настоящую, сумасшедшую страсть. Пока мне не повстречался Питер Харрисон. О, я была такой глупой. И все было так предсказуемо. Мне уже перевалило за тридцать. Я только что устроилась в новое агентство – «Хардинг, Тайрелл и Барни». А нанимал меня Питер Харрисон. Ему было сорок два. Женат. Двое детей. Красив (разумеется). Умен, как черт. Весь первый месяц моей работы в офисе между нами ощущалась незримая связь, мы как будто на расстоянии чувствовали присутствие друг друга. Где бы мы ни встретились – в коридоре, в лифте, на совещании, – наши лица расплывались в улыбке. И в то же время за фасадом банального трепа угадывалась скрытая нервозность. Мы вдруг стали смущаться при встречах. Притом что ни он, ни я не отличались стеснительностью. И вот однажды, ближе к концу рабочего дня, он заглянул ко мне в кабинет. Пригласил выпить. Мы отправились в бар за углом. И, разговорившись, уже не могли остановиться. Мы проболтали два часа, как старые добрые знакомые, родственные души. Мы слились в единое целое. Когда он взял мою руку и сказал: «Давай уйдем отсюда», я ни секунды не раздумывала. К этому времени я уже хотела его так отчаянно, что готова была запрыгнуть на него прямо в баре. Только уже потом, ночью – лежа рядом с ним в постели и признаваясь ему в том, что без ума от него (и слыша его ответные признания), – я осмелилась задать вопрос, мучивший меня весь вечер. Он ответил, что между ним и его женой, Джейн, нет никаких особых разногласий. Они вместе уже одиннадцать лет. Все устоялось. Они обожают своих дочек. У них красивая жизнь. Но красивая жизнь не означает страстную любовь. Эта составляющая их брака давно угасла. Я спросила: Тогда почему бы не доставлять себе маленькие радости на стороне? Я пытался, – сказал он. – Пока не встретил тебя. И что теперь? Он притянул меня к себе: Теперь я тебя не отпущу. Вот так все и началось. Весь следующий год он действительно не отпускал меня. Он проводил со мной каждую свободную минуту. Но мне было этого мало… хотя такие ограничения и подогревали наш роман. Ненавижу слово «роман», есть в нем какой-то пошловатый, грязный подтекст. Это была любовь. Любовь с шести до восьми вечера, два раза в неделю, в моей квартире. И иногда во время ланча, в каком-нибудь городском отеле, подальше от нашего офиса. Конечно, мне хотелось видеть его чаще. Когда его не было рядом – особенно вечерами, – я страдала. Это было какое-то помешательство. Потому что впервые в жизни я встретила человека, созданного для меня. В то же время я старалась не давать воли чувствам и держаться в рамках приличий. Мы оба знали, в какую опасную игру ввязались и какие страшные последствия ожидают нас обоих, если вокруг нас поползут сплетни… или, хуже того, если обо всем узнает Джейн. Поэтому на работе мы демонстрировали полный официоз. Он ловко маскировался и перед женой – никогда не задерживался у меня дольше положенного, чтобы не вызвать лишних подозрений, держал у меня тот же набор мыла, шампуней и прочей парфюмерии, что и у себя дома, никогда не разрешал мне впиваться ногтями в спину. С каким удовольствием я это сделаю в первую ночь нашей совместной жизни, – сказала я, поглаживая его голые плечи. Был декабрьский вечер незадолго до Рождества. Мы лежали в постели, среди скомканных простыней, наши тела еще были влажными после бурного секса. Ловлю тебя на слове, – сказал он, награждая меня чувственным поцелуем. – Потому что я решил все рассказать Джейн. Я едва не задохнулась от волнения: Ты серьезно? Серьезнее не бывает. Я посмотрела ему в глаза: Ты абсолютно уверен? Без тени колебания он произнес: Да, абсолютно. Мы договорились, что он поговорит с Джейн только после Рождества – в конце концов, четыре недели можно было подождать. И еще мы договорились, что я сейчас же начну подыскивать для нас квартиру. Изрядно оттоптав ноги, я наконец нашла замечательную двухкомнатную квартиру с боковым видом на реку на пересечении Риверсайд и 112-й улицы. Это случилось незадолго до Рождества Я решила устроить Питеру грандиозный сюрприз, пригласив его на следующий день (когда мы, как обычно, должны были встретиться у меня около шести) в наш будущий дом. Он задержался на час. Едва он переступил порог, как мне стало страшно. Я поняла: случилось, что-то очень плохое. Он тяжело опустился на диван. Я тут же подсела к нему, взяла его за руку: Рассказывай, дорогой. Он избегал смотреть мне в глаза. Кажется… я переезжаю в Лос-Анджелес. До меня не сразу дошло. В Лос-Анджелес? Ты? Я не понимаю. Вчера вечером, около пяти, мне в офис позвонили. Секретарша Боба Хардинга. Попросила зайти к боссу. Вроде как toutde suited Tout de suite (фр.) – срочно. Я поднялся на тридцать второй этаж, в кабинет нашего главного. Там уже сидели Дэн Дауни и Билл Малоуни из департамента корпоративной политики. Хардинг пригласил меня присоединиться к ним и перешел сразу к делу. Крейтон Андерсон – глава лос-анджелесского офиса – объявил о своем переезде в Лондон, где ему предложили возглавить крупное подразделение «Саатчи энд Саатчи» Рекламное агентство. . Таким образом, место главы лос-анджелесского офиса освободилось, и Хардинг, оказывается, уже давно имеет на меня виды, так что… Тебе предложили работу? Он кивнул Я сжала его руку: Но это же здорово, дорогой. Это именно то, чего мы хотели. Начать с чистого листа. Построить новую жизнь вместе. Конечно, если устроить меня на работу в лос-анджелесский офис проблематично – это не беда. В Лос-Анджелесе масса возможностей, я что-нибудь подыщу себе. Я бы могла… Он прервал мой сбивчивый, взволнованный монолог: Кейти, пожалуйста… Его голос звучал еле слышно. Наконец он повернулся ко мне. Его лицо осунулось, глаза были красные. Мне вдруг стало не по себе. Ты сказал ей первой, да? – спросила я. Он снова отвернулся: Я должен был. Она моя жена. Я тебе не верю. Боб Хардинг сказал, что я должен дать ответ до конца сегодняшнего дня, и он понимает, что мне прежде всего нужно обсудить это с Джейн… Но ведь ты собирался уйти от Джейн, ты не забыл? Тогда почему ты не поговорил в первую очередь с той, с кем собирался строить новую жизнь? Со мной . Он печально пожал плечами и сказал: Ты права. Ну и что именно ты сказал ей? Я рассказал ей о предложении, о том, что это отличная возможность для карьерного роста… И ничего про нас? Я собирался… но она расплакалась. Начала говорить, что не хочет меня терять, давно замечает, что мы отдалились друг от друга, но боялась даже заикнуться об этом. Потому что… Он замолчал. Питер – мой уверенный в себе, надежный, бесстрашный мужчина, всегда четко формулирующий свои мысли, – вдруг проглотил язык и поджал хвост. Потому что что ? – спросила я. Потому что, – он с трудом сглотнул, – она подумала, что у меня кто-то есть. И что ты сказал? Он упорно смотрел в сторону – как будто ему было невыносимо видеть меня. Питер, ты должен сказать мне. Он встал и подошел к окну, уставившись в декабрьскую темень. Я заверил ее… что в моей жизни нет никого, кроме нее. Мне понадобилось какое-то время, чтобы переварить это. Ты не мог так сказать, – глухо прозвучал мой голос. – Скажи мне, что ты этого не говорил. Он продолжал смотреть в окно, стоя спиной ко мне. Мне очень жаль, Кейти. Извини. Извини… Какое пустое слово. Я люблю тебя… И вот тогда я бросилась в ванную, хлопнула дверью, заперлась на замок, осела на пол и разрыдалась. Питер стучал в дверь, умоляя впустить его. Но, вне себя от горя и отчаяния, я не хотела даже слышать его. Постепенно удары в дверь стихли. Мне удалось успокоиться. Я заставила себя подняться, открыла дверь и, шатаясь, добрела до дивана. Питер уже ушел. Я сидела на краешке дивана, пребывая в состоянии, близком к тому, что наступает после автокатастрофы, – тупой шок и где-то в подсознании бьется мысль: неужели это наяву? Помню, как я на автопилоте надела пальто, схватила ключи от квартиры и вышла. Потом было такси, и я ехала куда-то, но подробности той поездки не отложились в памяти. Однако, когда мы остановились на углу 42-й улицы перед старинным жилым комплексом Тьюдор-Сити, я, хотя и не сразу, все-таки вспомнила, почему я здесь и кого собираюсь навестить. Я вышла из такси и зашла в подъезд. Когда лифт остановился на седьмом этаже, я прошла по коридору и нажала кнопку звонка у двери под номером 7Е. Мне открыла Мег, в выцветшем бледно-голубом махровом халате, с извечной сигаретой в углу рта. Ну, и чем я заслужила такой сюрприз…? – сказала она. Но тут она вгляделась в меня внимательнее и резко побледнела. Я сделала шаг к ней и уронила голову^га ее плечо. Она обняла меня. О, дорогая моя… – тихо произнесла она. – Только не говори мне, что он был женат. Я прошла в комнату. И снова разрыдалась. Она налила мне виски. Я пересказала ей всю эту глупую сагу. Ночь я провела на ее диване. На следующее утро я и думать не могла о том, чтобы явиться в офис, поэтому попросила Мег позвонить мне на работу и сказать, что я больна. Она поспешила в свою спальню, где стоял телефон. Вскоре она вышла и сказала: Можешь считать меня надоедливой старухой, сующей нос не в свои дела… но хочу тебя обрадовать: в офисе тебя не ждут раньше второго января. Что ты там наговорила, черт возьми, Мег? Я говорила с твоим боссом… Ты звонила Питеру? Да. О боже, Мег… Выслушай меня. Я позвонила ему и просто объяснила, что ты слегка не в форме. Он сказал, что «учитывая обстоятельства», ты можешь спокойно отдыхать до второго января. Так что радуйся – одиннадцать дней отпуска. Неплохо, а? Особенно для него – это здорово облегчает ему жизнь. Ему не придется встречаться со мной до отъезда в Лос-Анджелес. А ты что, хочешь увидеть его? Нет. Защите нечего добавить. Я опустила голову. Должно пройти время, – сказала Мег. – Много времени. Больше, чем ты думаешь. Я и сама это знала. Так же как знала и то, мне предстоят самые долгие в моей жизни рождественские каникулы. Горе накатывало на меня волнами. Иногда его провоцировали какие-то совершенно глупые и банальные вещи – например, целующаяся парочка на улице. Или я ехала в метро (в бодром расположении духа после праздного шатания по Музею современного искусства или шопинг-терапии в «Блумингдейлз») – и вдруг, совершенно неожиданно, возникало ощущение, будто я лечу в глубокую пропасть. Я перестала спать. Я резко похудела. Каждый раз, как я пыталась себя увещевать, эмоции снова брали верх, и я впадала в отчаяние. Я поклялась, побожилась, зареклась больше никогда не терять голову из-за мужчины и не выказывала ни малейшей симпатии (а наоборот, демонстрировала презрение) к подругам, которые превращали свои любовные неудачи во вселенскую трагедию: манхэттенский вариант «Тристана и Изольды». Но бывало так, что я просто не знала, как прожить настушющий день. В такие минуты я чувствовала себя заложницей глупой и избитой драмы. Помню, как-то на воскресном завтраке с матерью в местном ресторанчике я вдруг разревелась. Пришлось выйти в туалет и отсидеться там, пока не улеглись мелодраматические всплески в духе Джоан Кроуфорд. Вернувшись за столик, я заметила, что мама уже заказала нам кофе. Меня очень беспокоит твое состояние, Кэтрин, – тихо сказала она. Просто была очень тяжелая неделя, не обращай внимания. Это мужчина, не так ли? – спросила она. Я села за стол, залпом выпила кофе и кивнула головой. Должно быть, все это очень серьезно, раз ты так расстраиваешься. Я пожала плечами. Не хочешь рассказать мне? – спросила она. Нет. Она опустила голову – и я поняла, что глубоко обидела ее. Кто это однажды сказал, что матери готовы разбиться в лепешку ради своих детей? Мне бы очень хотелось, чтобы ты мне доверяла, Кейт. Мне тоже. Тогда я не понимаю, почему… Так уж сложились между нами отношения. Ты огорчаешь меня. Извини. Она потянулась ко мне и пожала мою руку. Мне захотелось сказать ей так много – что мне трудно пробиться сквозь защитную оболочку ее врожденного аристократизма; что я никогда не смела откровенничать с ней, потому что боялась ее суровой критики; что я безумно люблю ее… но между нами висел груз прошлого. Да, это был один из тех редких моментов (в духе Голливуда), когда мать и дочь могли бы преодолеть разделявший их барьер и, вместе всплакнув, примириться. Но жизнь идет по своему сценарию, не так ли? В такие решающие минуты мы почему-то тормозим, колеблемся, робеем. Возможно, потому, что в семейной жизни окружаем себя броней. С годами она становится все прочнее. И пробиться сквозь нее бывает трудно не только окружающим, но и нам самим. Это наш способ защитить себя – и самых близких – от суровой правды жизни. Остаток каникул я провела в кинотеатрах и музеях. Второго января я вернулась на работу. В офисе с большим сочувствием отнеслись к моему «ужасному гриппу» – и тут же вывалили на меня последние новости: «Ты слышала о переводе Питера Харрисона в Лос-Анджелес?» Я была сдержанна, тщательно выполняла свою работу, приходила домой, тихо страдала. Горе утратило свою остроту, но ощущение утраты не прошло. В середине февраля одна из моих коллег-копирайтеров, Синди, предложила сходить на ланч в маленький итальянский ресторанчик по соседству с офисом. За столом мы только и говорили, что о рекламной кампании, в которой обе участвовали. Когда принесли кофе, Синди сказала: Думаю, ты слышала сплетню из лос-анджелесского офиса? Что за сплетня? Питер Харрисон ушел от жены и детей к какой-то бухгалтерше. Кажется, ее зовут Аманда Коул… Новость оглушила меня, подобно взрыву гранаты. Я была в шоке. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Синди взяла меня за руку и сказала: – С тобой все в порядке, Кейт? Я со злостью отняла руку: Конечно, в порядке. А почему ты спрашиваешь? Да так просто, – нервно произнесла она. Обернувшись, она поискала глазами официантку и сделала знак, чтобы принесли счет. Я уставилась в чашку с кофе. Ты знала, да? – спросила я. Она капнула в свою чашку заменитель сахара, принялась размешивать кофе. Пожалуйста, ответь на вопрос, – попросила я. Она прекратила вращать ложкой. Дорогая, – сказала она, – все знали. Я написала три письма Питеру – награждая его всяческими на лестными эпитетами, обвиняя в том, что он разрушил мою жизнь. Ни одно из них я так и не отослала. Я отчаянно боролась с желанием позвонить ему в четыре утра. В конце концов, я написала ему открытку. Всего несколько слов. Как тебе не стыдно. Я порвала открытку за пару секунд до того, как опустить ее в почтовый ящик… и тут же разревелась – так и стояла, всхлипывая, как дурочка, на углу 48-й улицы и Пятой авеню, вызывая живейший интерес у спешащих на ланч клерков. Когда мы стали встречаться с Мэттом, я все еще не оправилась от депрессии, и он знал об этом. Прошло восемь месяцев с тех пор, как Питер переехал на Запад. Я поменяла место работы – перешла в крупное рекламное агентство «Хайки, Фергюсон энд Ши». С Мэттом я познакомилась, когда однажды он появился в нашем офисе со съемочной группой Пи-би-эс. Они снимали сюжет для новостной программы «Макнейл-Лерер Ньюс Ауэр» об агентствах, которые все еще рекламировали дьявольскую траву, табак. Я была одним из копирайтеров, у кого он брал интервью, – а потом мы еще долго трепались. Я была удивлена, когда он предложил мне встретиться – ведь в нашей болтовне не было и намека на флирт. Мы встречались около месяца, и я удивилась еще больше, ком он признался мне в любви. По его словам, я была самой остроумной женщиной из всех, кого он знал. Он обожал мою «нетерпимость к глупости». Уважал мое «сильное чувство личной автономии», мои «мозги», мою «спокойную самоуверенность» (ха!). Все сошлось – он встретил женщину, с которой мечтал соединить свою жизнь. Разумеется, я не капитулировала вот так сразу. Наоборот, меня очень смутило это внезапное признание в любви. Да, мне нравился этот парень. Он был умен, честолюбив, эрудирован. Мне импонировал его столичный лоск… как и то, что он сумел достучаться до меня – разумеется, прежде всего потому, что мы оба были детьми большого города. Он, как и я, вырос на Манхэттене. Окончил дорогую частную школу, университет. Был всезнайкой и – что очень по-нью-йоркски – обладал самомнением мирового класса. Говорят, что характер определяет судьбу. Возможно, но правильно выбранный момент тоже нельзя сбрасывать со счетов. Нам обоим было по тридцать шесть. Он только что освободился от длившихся пять лет отношений с гиперамбициозной корреспонденткой Си-эн-эн, Кейт Браймер (она променяла его на «говорящую голову» какого-то крупного информационного агентства), – так что мы оба имели представление о том, как терпят катастрофу романтические чувства. Так же, как и я, он терпеть не мог пустое и нервное занятие под названием «ухаживание». Так же, как и я, он страшно боялся вступать в сорокалетие одиноким. Он даже хотел детей – что во сто крат повышало его привлекательность, поскольку до меня уже доносилось предсказуемо зловещее тиканье моих биологических часов. Теоретически мы, должно быть, выглядели великолепной парой. Идеальное сочетание двух половинок, Образцовая нью-йоркская ячейка общества. Существовала лишь одна проблема: я не была влюблена в него. Я это знала. Но убеждала себя в обратном. Этот самообман усугублялся настойчивыми просьбами Мэтта выйти за него замуж. Ему довольно изящно удавалось преподносить эту идею – и в конце концов я все-таки поддалась на его лесть. Потому что после истории с Питером мне необходимо было чувствовать себя желанной, купаться в обожании и комплиментах. Ну и, чего уж скрывать, втайне я очень боялась остаться одинокой и бездетной. Очаровательный молодой человек, – сказала моя мать после знакомства с Мэттом. – Думаю, он сделает тебя очень счастливой. Это означало, что она одобряет его статус и аристократические замашки. Мег была более сдержанна. Он очень приятный парень, – сказала она. Кажется, ты не в восторге, – заметила я. Это потому, что ты не в восторге. Так мне кажется. Я выдержала паузу, потом сказала: Я очень счастлива. Да, любовь – это замечательная штука. Ты ведь любишь его? Конечно, – безучастно произнесла я. Звучит очень убедительно. Едкий комментарий Мег вновь всплыл в моей голове спустя четыре месяца. Я была в отеле на острове Невис в Карибском море, Было три часа ночи. Рядом со мной в постели спал мой вот уже тридцать шесть часов как муж. Это была наша первая брачная ночь. Я лежала, уставившись в потолок, и думала: «Что я здесь делаю?» И тут накатили воспоминания о Питере. Слезы хлынули из глаз, И я ругала себя последними словами за то, что оказалась такой идиоткой. Мы ведь сами загоняем себя в угол, не так ли? Я пыталась сделать наш брак успешным. Мэтт серьезно работал в том же направлении. Но наше сосуществование не складывалось, Мы бесконечно спорили из-за всякой ерунды. Потом как-то договаривались, но вскоре разногласия вспыхивали с новой силой. Я открыла для себя, что союз двух людей возможен, только если им удается достичь компромисса. А для этого нужна огромная воля. У нас обоих она отсутствовала. Неудивительно, что очень скоро нам обоим стало понятно: мы! несовместимы. Наутро после ссор мы покупали друг другу дорогие подарки. Или мне в офис доставляли букет цветов с остроумной примирительной запиской: Говорят, что первые десять лет самые трудные. Я люблю тебя. Мэтт. Пару раз, в попытке реанимировать чувства, мы устраивали романтические уик-энды с выездом в Беркшир, Западный Коннектикут или Монток. В одной из таких поездок Мэтт, подвыпив, уговорил меня расстаться на одну ночь с противозачаточной диафрагмой. Я тоже изрядно нагрузилась – и пошла ему навстречу. Так в нашей жизни появился Этан. Бесспорно, он оказался самой счастливой случайностью, возможной по пьянке. Любовью с первого вздоха. Но послеродовая эйфория прошла, и вернулись привычные бытовые дрязги. Этан отказывался верить в целебные свойства сна. Первые полгода своей жизни он спал урывками часа по два – что быстро ввергло нас обоих в ступор. Если в вашем распоряжении нет Мэри Поппинс, физическая усталость обязательно выльется в раздражение, которое – в нашем случае – приняло форму открытых военных действий. Как только я отняла Этана от груди, у меня созрело решение установить график ночных кормлений. Мэтт отказывался, мотивируя это тем, что его напряженная работа требует полноценного восьмичасового сна. Для моих ушей это было сродни барабанной дроби, призывающей к атаке, – и я тут же обвинила его в том, что он ставит свою карьеру выше моей. Что, в свою очередь, спровоцировало новую вспышку конфронтации с упреками в игнорировании родительских обязанностей, призывами вести себя по-взрослому и риторическими вопросами, почему мы все время ссоримся. Разумеется, если в семье есть дети, именно женщине приходится взваливать на себя основную ношу – так что, когда однажды вечером Мэтт пришел домой и объявил, что принял предложение о трехмесячной командировке в вашингтонское бюро Пи-би-эс, мне оставалось лишь съязвить: Надо же, как ты подсуетился. Правда, он пообещал нанять (и оплатить) дневную няню – поскольку к тому времени я вышла на работу. Обещал приезжать домой каждый уик-энд. И еще он надеялся, что разлука пойдет на пользу нашим отношениям – снимет напряженность. Так что я осталась с ребенком на руках. Что, впрочем, было для меня огромной радостью – и не просто потому, что я не могла надышаться на Этана (тем более что мое общение с ним отныне было ограничено лишь вечерними часами), но еще и потому, что я слишком устала от бесконечной вражды с Мэттом. Удивительно, но сразу после его отъезда в Вашингтон произошли две метаморфозы: а) Этан стал спать по ночам; б) мы с Мэттом начали спокойно общаться. Нет, это не было классической ситуацией «разлука укрепляет чувства»; скорее речь шла о взаимном смягчении. Теперь, когда мы были освобождены от постоянного присутствия друг друга, наше противоборство прекратилось. Мы как будто заново научились разговаривать – вести беседу, которой не грозит перерасти в злобную перепалку. Когда он приезжал домой на выходные, сознание того, что нам отведено всего сорок восемь часов, держало нас обоих в узде. Постепенно между нами установились товарищеские взаимоотношения, пришло понимание того, что мы вполне можем ладить, что нам действительно приятно общество друг друга, что у нас есть будущее. Или, по крайней мере, я так думала. В последний месяц «вашингтонской ссылки» Мэтта разразился Уайт-уотерский скандал Дело Уайт-Уотер – скандал 1993 года, когда президента Клинтона обвинили в том, что его семья, в бытность его губернатором штата Арканзас, пыталась подзаработать на махинациях с недвижимостью. , и эта горячая новость задержала его в округе Колумбия еще на целых три недели. Когда он наконец вернулся на Манхэттен, я заподозрила неладное, едва он переступил порог. Он старался вести себя естественно, но стоило мне задать ему пару невинных вопросов о том, чем он занимался в Вашингтоне, почему-то смутился и залепетал что-то невнятное. Потом нервно перевел разговор на другую тему. И вот тогда мне все стало понятно. Мужчины думают, что умеют ловко заметать следы, но, когда дело касается неверности, они прозрачны, как полиэтиленовая пленка. После того как мы уложили Этана в постель и устроились в гостиной с бутылкой вина, я решила рискнуть и задать вопрос в лоб. Как ее зовут? Лицо Мэтта приобрело известковый оттенок, ассоциирующийся у меня со средством от расстройства желудка «Каопектейт». Я тебя не понимаю… – пробормотал он. Тогда я повторю свой вопрос медленно: как… ее… зовут? Я действительно не понимаю, о чем ты. Еще как понимаешь, – сказала я, выдерживая спокойный тон. – Я просто хочу знать имя женщины, с которой ты встречался. Кейт… Так зовут меня. Я хочу знать ее имя. Пожалуйста. Он шумно выдохнул: Блэр Бентли. Спасибо, – произнесла я вполне удовлетворенно. Можно, я объясню? Объяснишь что? Что это была всего лишь мимолетная интрижка? Или что ты напился однажды ночью, а когда очнулся, обнаружил эту женщину на кончике своего пениса? Или, может быть, это любовь… Это любовь. Я оцепенела. Дар речи вернулся ко мне не сразу. Ты это серьезно? – наконец вымолвила я. Совершенно серьезно, – сказал он. Негодяй. Он ушел из дома в тот же вечер. Больше он никогда не ночевал в нем. Мне было очень горько. Может, он и не был любовью всей моей жизни, но ведь у нас был ребенок. Ему следовало бы подумать о сыне. Точно так же как и признать, что временная разлука пошла на пользу нашим отношениям – мы сложили оружие и установили перемирие. Я бы даже сказала, любовное примирение – ведь я действительно начала скучать по Мэтту. Все говорят, что первые год-два брака – это сущий ад. Но, черт возьми, мы же преодолели этот рубеж. И стали обычной супружеской парой. Когда же я обнаружила, что мисс Блэр Бентли – двадцатишестилетняя стриженая блондинка с ногами от ушей, идеальной кожей и белоснежной улыбкой (к тому же ведущая новостей на канале Эн-би-си в округе Колумбия с перспективой перевода на прайм-тайм в Нью-Йорке), моя досада возросла в геометрической прогрессии. Мэтт нашел себе жену-трофей. Но, разумеется, больше всего я злилась на себя. Я сама все разрушила. Я делала именно то, чего клялась не делать никогда – начиная от романа с женатым мужчиной и заканчивая послушным исполнением воли этих чертовых биологических часов. Мы часто говорим о том, что необходимо «построить свою жизнь» – реализовать себя в карьере, в семье, найти правильный баланс личного и профессионального. Глянцевые журналы наперебой предлагают фальшивые рецепты строительства этого безупречного, скроенного по индивидуальной мерке существования. Но на самом деле, когда сталкиваешься с серьезными потрясениями (вроде тех, что испытала я, когда один мужчина разбил мое сердце, а другой оставил с ребенком), понимаешь, что ты просто-напросто неудачница. Что, если бы я не попала в агентство «Хардинг, Тайрелл и Барни»? Что, если бы не согласилась пойти с Питером в бар? Или не поменяла работу и Мэтт никогда бы не зашел в наш офис? Случайная встреча здесь, поспешное решение там… и вот однажды утром ты просыпаешься женщиной средних лет, разведенной и с ребенком на руках. И задаешься вопросом: какого черта я так распорядилась своей жизнью? Зазвонил телефон, и я резко очнулась от грез. Я посмотрела на часы. Почти девять утра. Как это мне удалось так надолго выпасть из жизни? Это ты, Кейт? Голос удивил меня. Это был мой брат. Впервые за долгие годы он позвонил мне домой. Чарли? Да, это я. Ты ранняя пташка. Что-то не спится. Мм… я просто хотел, мм… я рад был повидать тебя, Кейт. Понимаю. И я не хочу, чтобы прошло еще семь лет… Как я уже сказала вчера, все зависит от тебя, Чарли. Я знаю, знаю. Он замолчал. Что ж, – сказала я, – ты знаешь мой телефон. Так что звони, когда захочется. А если не захочется, я переживу. Ты сам прервал наше общение. И если хочешь возобновить его, все в твоих руках. Справедливо? Ээ… да, конечно. Вот и хорошо. И опять эта нервная пауза. Ну тогда… я, пожалуй, пойду, Чарли. До встречи… Он оборвал меня на полуслове, выпалив в трубку: Ты не можешь одолжить мне пять тысяч долларов? Что? Его голос задрожал. Я… ээ… мне очень стыдно… я знаю, ты, наверное, возненавидишь меня за эту просьбу, но… ты помнишь, я говорил тебе про собеседование… на должность торгового представителя «Пасифик Флорал Сервис». Крупнейшая на Западном побережье компания по доставке цветов. Это единственное, что мне удалось найти здесь, учитывая, что мне далеко за пятьдесят… сегодня на рынке труда такие сложности, особенно для тех, кто уже предпенсионного возраста. Не напоминай мне. Так разве у тебя не сегодня собеседование? Должно было быть. Но когда я вчера вечером вернулся домой, меня ожидало сообщение из отдела кадров «Пасифик Флорал». Они решили заполнить вакансию кем-то из своих, так что собеседование отменяется. Мне очень жаль. А мне тем более. Ты не представляешь, как мне жаль, потому что… потому что… это была должность даже не менеджера… какого-то чертова торгового агента… Он замолчал. Ты в порядке, Чарли? Я слышала, как он тяжело вздохнул. Нет. Не в порядке. Потому что если до пятницы я не найду пяти тысяч долларов, банк угрожает забрать мой дом. А пять тысяч решат твою проблему? Не совсем… потому что на самом деле я должен банку еще семь. Господи, Чарли. Я знаю, знаю, но, когда полгода сидишь без работы, начинают накапливаться такие вот долги. И, поверь мне, я пытался занять денег везде, где только можно. Но начать с того, что на дом уже две закладных… А что говорит Холли? Она… она до конца не понимает, насколько все плохо. Ты хочешь сказать, что не говорил ей об этом? Нет… просто… просто я не хочу волновать ее. Ну, положим, поволноваться ей придется, когда вас вышвырнут из дома. Не произноси этого слова – вышвырнут . И что ты собираешься делать? Я не знаю. Все небольшие сбережения, что у нас были… и кое-какие акции… все потрачено. Пять тысяч долларов. Я знала, что у меня на сберегательном счете восемь тысяч… и у мамы на депозите примерно одиннадцать c половиной, что было частью моего наследства, в которое я должна была вступить после официального утверждения завещания. Пять тысяч долларов. Для меня это были серьезные деньги. С их помощью можно было частично покрыть стоимость семестра обучения Этана в «Алан-Стивенсон». И почти три месяца аренды за квартиру. На пять тысяч долларов у меня были большие планы. Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Чарли. – После стольких лет молчания первый звонок, и сразу с просьбой дать денег. Да, Чарли, именно об этом я думаю. И еще о том, как больно ты обидел маму. Я был неправ. Да, Чарли. Ты был очень неправ. Прости. – Его голос опустился до шепота. – Я не знаю, что еще сказать. Я не прощаю тебя, Чарли. Не могу простить. Я хочу сказать, да, я знаю, иногда она бывала слишком назойлива и властна. Но ты просто вычеркнул ее из своей жизни. Я слышала, как у него перехватило дыхание, будто он пытался сдержать рыдания. Ты права, – произнес он. Мне все равно, права я или нет – сейчас уже поздновато спорить об этом. Единственное, что я хочу знать, Чарли, почему это произошло. Мы никогда не ладили. Это было правдой – в моих воспоминаниях из детства сохранились бесконечные споры между матерью и братом. Казалось, они не могли ни в чем согласиться друг с другом, к тому же у мамы была привычка постоянно вмешиваться в чужие дела. Но в то время как я приноровилась отражать (или даже игнорировать) ее попытки вторжения в мою жизнь, Чарли постоянно находился под этим гнетом. Его положение усугублялось тем, что он отчаянно скучал по отцу (и нуждался в нем). Ему было почти десять, когда умер отец, – и, судя по тому, что я слышала от брата, он боготворил отца и отчасти винил мать в его преждевременной смерти. Она никогда не любила его, – однажды сказал он мне, тринадцатилетней. – Сделала его жизнь такой несчастной, что он почти не бывал дома. Но мама говорила, что он все время был в разъездах. Да, его никогда не было в городе. А все потому, что он просто не хотел быть с ней. Поскольку отец умер, когда мне было всего полтора года, у меня не сохранилось никаких воспоминаний о нем (не говоря уже о том, чтобы я его знала). Так что, когда бы Чарли ни заговорил об отце, я ловила каждое его слово… тем более что мама постоянно пресекала разговоры о покойном Джеке Малоуне – то ли ей было слишком больно говорить о нем, то ли попросту не хотелось. Так и получилось, что со слов Чарли у меня сложилось мнение о несчастливом браке родителей, и я втайне винила в этом мать. В то же время мне было не понятно, почему Чарли так и не смог выстроить отношения с матерью. Видит Бог, я же постоянно сражалась с ней. Меня она тоже сводила с ума своей назойливостью. Но я бы никогда не посмела вычеркнуть ее из своей жизни, как это сделал Чарли. Правда, у меня сложилось впечатление, что мама была несколько противоречива в своих чувствах к единственному сыну. Конечно, она любила его. Но я не переставала задаваться вопросом, не видит ли она в нем причину, заставившую ее согласиться на заведомо неудачный брак с Джеком Малоуном. В свою очередь, Чарли так и не оправился от потери отца. И ему совсем не улыбалась роль единственного мужчины в доме. Так что, как только это стало возможным, он сбежал – прямо в объятия женщины настолько властной и деспотичной, что в сравнении с ней мама показалась бы либералкой. Я знаю, что вы никогда не ладили, Чарли, – сказала я. – И да, у нее бывали заскоки. Но все равно она не заслужила того наказания, которое вы с Принцессой ей назначили. Долгая пауза. Нет, – наконец заговорил он. – Не заслужила. Но что я могу сказать, Кейт? Кроме того, что позволил себе подпасть под влияние… – Он не закончил фразу и понизил голос: – Скажем так: мне был поставлен ультиматум «Или я, или она». А я дал слабину и не стал сопротивляться. Снова пауза. Я первой нарушила молчание: Хорошо, я перешлю тебе через «Федэкс» чек на пять тысяч долларов. До него не сразу дошло. Ты серьезно? Мама одобрила бы это. О господи, Кейт… Даже не знаю, что… Ничего не говори… Я потрясен… Не надо. Это же наше семейное дело. Я обещаю, клянусь, я верну, как только… Чарли… довольно . Чек будет у тебя завтра. И когда у тебя появится возможность, тогда и отдашь. А теперь мне нужно попросить тебя… Что угодно. Я весь в твоем распоряжении. Да нет, мне просто нужно, чтобы ты ответил мне на один вопрос, Чарли. Конечно, конечно. Ты был знаком с Сарой Смайт? Никогда не слышал этого имени. А почему ты спрашиваешь? Я получила от нее письмо с соболезнованиями, и она пишет, что знала маму и папу еще до моего рождения. Нет, я не припоминаю. Хотя я вообще мало кого помню из их друзей того времени. Ничего удивительного. Я сама не помню, с кем встречалась месяц назад. Но все равно спасибо. Нет, это тебе спасибо, Кейт. Ты даже не представляешь, что значат для всех нас эти пять тысяч… Думаю, догадываюсь. Благослови тебя Господь, – тихо произнес он. Когда я повесила трубку, меня пронзила мысль: а ведь я скучаю по брату. Остаток утра я посвятила уборке квартиры и прочим домашним делам. Вернувшись из прачечной, расположенной в подвале нашего дома, я обнаружила оставленное на автоответчике сообщение: Здравствуй, Кейт… Голос был мне незнаком; он был приятным и аристократическим, с легким акцентом, характерным для жителей Новой Англии. Это Сара Смайт. Надеюсь, ты получила мое письмо, и прошу извинить, что звоню тебе домой. Но я подумала, что хорошо бы нам встретиться. Как ты уже знаешь из моего письма, я была близким другом вашей семьи, когда еще был жив твой отец, и мне бы очень хотелось возобновить общение с тобой после стольких лет. Я знаю, как ты занята, поэтому, если у тебя будет возможность, позвони мне, пожалуйста. Мой телефон 555.0745. Сегодня днем я дома, если что. Еще раз хочу сказать тебе, что мысленно я с тобой в столь трудный для тебя час. Но я знаю, что ты упорная и сильная, поэтому справишься. Я очень жду нашей встречи. Я дважды прослушала сообщение, чувствуя, как нарастает во мне тревога (и раздражение). Мне бы очень хотелось возобновить общение с тобой после стольких лет… Я знаю, как ты занята… Я знаю, что ты упорная и сильная… Боже правый, эта женщина говорила так, будто она была старым добрым другом нашей семьи или как будто я залезала к ней на колени, когда мне было пять лет. И неужели ей не хватает такта понять, что, лишь вчера похоронив свою мать, я не в том настроении, чтобы устраивать светские посиделки? Я схватила письмо, которое она прислала мне поутру. Прошла в комнату Этана Включила его компьютер. И написала: Дорогая мисс Смайт! Я очень тронута как вашим письмом, так и сообщением. Как вы, я уверена, знаете, горе по-разному влияет на людей. Сейчас мне просто хочется сделать передышку и побыть наедине со своим сыном и своими мыслями. Я очень надеюсь на ваше понимание. Еще раз прошу принять мою благодарность за ваше участие в столь печальный для меня момент. Ваша, Кейт Малоун. Я два раза перечитала письмо, прежде чем распечатать его. Потом я поставила свою подпись, вложила письмо в конверт, надписала имя и адрес Смайт и заклеила. Вернувшись на кухню, я сняла трубку и позвонила своему секретарю в офис. Она обещала доставить письмо курьером. Я знала, что могла бы отправить его и почтой, но побоялась, что она вновь позвонит мне сегодня вечером. А мне больше не хотелось ее слышать. Через полчаса консьерж сообщил, что курьер ждет меня внизу. Я схватила пальто и выбежала из квартиры. Выйдя из подъезда, я вручила письмо мотоциклисту. Он заверил меня, что доставит письмо по адресу в течение получаса. Я поблагодарила его и направилась в сторону Лексингтон-авеню. По пути зашла в местное отделение «Кинкос» на 78-й улице. Достала из кармана пальто еще один конверт и положила его в пакет «Федэкс». Потом заполнила регистрационную форму с пометкой гарантированной доставки на следующий день по адресу Чарльза Малоуна в Ван-Найс, Калифорния. Опустила пакет в почтовый ящик «Федэкс». Котда он завтра вскроет конверт, то обнаружит в нем чек на пять тысяч долларов и короткую записку. Надеюсь, это поможет. Удачи. Кейт. Я вышла из офиса «Кинкос» и еще час бродила по округе. Сделала кое-какие покупки в «Д'Агостинос», попросив доставить их ко мне на квартиру во второй половине дня. Заглянула в детский магазин «Гэп» и вышла оттуда с новой джинсовой курткой для Этана. Потом прошла еще два квартала и скоротала полчаса в книжном магазине на Мэдисон-авеню. Внезапно осознав, что со вчерашнего дня у меня во рту не было даже маковой росинки, я зашла в «Суп Бург» на углу Мэдисон и 73-й улицы, где заказала себе двойной чизбургер с беконом и фри. Проглотив все это, я начала терзаться чувством вины за перебор калорий. Но все равно ощущение сытости было приятным. Когда я уже допивала кофе, зазвонил мой сотовый. Это ты, Кейт? О боже, только не это. Опять эта женщина Кто это? – спросила я, хотя и знала ответ на вопрос. Это Сара Смайт. Откуда у вас этот номер, мисс Смайт? Я позвонила в справочную сотовой компании «Белл Атлантик». Вам так срочно нужно переговорить со мной? Я только что получила твое письмо, Кейт. И… Я не дала ей договорить: Я удивлена тем, что вы называете меня по имени, хотя я не помню, чтобы мы с вами когда-либо встречались, мисс Смайт… О, на самом деле встречались. Очень давно, когда ты была маленькой… Может быть, и встречались, но это не отложилось у меня в памяти. Что ж, когда мы увидимся, я смогу… Я снова оборвала ее: Мисс Смайт, вы ведь прочитали мое письмо, не так ли? Да, конечно. Поэтому я тебе и звоню. Разве я не ясно дала понять, что мы не увидимся? Не надо так говорить, Кейт. И пожалуйста, прекратите называть меня Кейт. Если бы только я могла объяснить… Нет, я не хочу слышать никаких объяснений. Я просто хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Все, о чем я прошу, это… Я так понимаю, это вы названивали мне вчера, не оставляя сообщений… Пожалуйста, выслушай меня… И что это за заявления, будто вы давний друг моих родителей? Мой брат Чарли сказал, что не знает вас… Чарли? – Она оживилась. – Значит, вы все-таки помирились с Чарли? Я вдруг занервничала: Откуда вам известно, что мы были в ссоре? Все прояснится, если мы только встретимся… Нет. Прошу, будь благоразумной, Кейт… Хватит. Разговор окончен. И больше не звоните мне. Потому что я не хочу разговаривать с вами. На этом я нажала отбой. Ну да, я перегнула палку. Но… назойливость этой женщины… И откуда, черт возьми, ей известно о размолвке с Чарли? Я вышла из ресторана, еще не остыв от ярости. Остаток дня я решила провести в кино. Я двинулась на 72-ю улицу и убила два часа в кинотеатре, где крутили какой-то боевик. Межгалактические террористы атаковали американский шаттл и порешили весь экипаж – за исключением качка-астронавта, который, естественно, сокрушил всех злодеев и в одиночку привел поврежденный шаттл на землю, приземлившись на вершину скалы Маунт-Рашмор. Уже через десять минут этой белиберды я задалась вопросом, какого черта я вообще притащилась в кинотеатр. И тут же ответила себе: потому что сегодня явно не мой день. Домой я вернулась уже ближе к шести. К счастью, Константин сменился, и вместо него на вахте был ночной консьерж Тедди, славный малый. Для вас пакет, мисс Малоун, – сказал он, вручая мне пухлый манильский конверт. Когда это пришло? – спросила я. С полчаса назад. Доставили нарочным. Я мысленно застонала. Старушка в такси? – спросила я. Как вы догадались? Тебе лучше не знать. Я поблагодарила Тедди и поднялась к себе. Сняла пальто. Села за обеденный стол. Вскрыла конверт. Просунула руку и достала открытку. Та же самая серо-голубая почтовая бумага О господи, все сначала… 346 Вест 77-я улица Кв. 2В Нью-Йорк, Нью-Йорк 10024 (212) 555.0745 Дорогая Кейт! Я все-таки думаю, что тебе стоит позвонить мне. Сара. Я снова полезла в конверт. И достала оттуда большую прямоугольную книгу. При ближайшем рассмотрении это оказался фотоальбом. Я открыла его и уставилась на черно-белые детские фотографии, аккуратно разложенные под прозрачной бумагой. Фотографии были явно из пятидесятых – поскольку новорожденный младенец спал в огромной старомодной коляске, которые были популярны в то время. Я перевернула страницу. Здесь ребенок уже был на руках у отца – настоящего отца из далеких пятидесятых, в пиджаке из ткани в «елочку», репсовом галстуке, с короткой стрижкой и крупными белыми зубами. Отец определенно был из тех, кто восемью годами ранее громил врага в Германии. Как мой отец. Я снова вгляделась в снимки. И мне вдруг стало не по себе. Это был мой отец. И у него на руках была я. Я перевернула страницу. Там на фотографиях была я в возрасте двух, трех, пяти лет. Вот мой первый день в школе. А вот я уже в когорте «Брауни», в коричневой форме. Вот снимки, сделанные в пору моего пребывания в скаутах. И фотографии, на которых мы с Чарли позируем у входа в Рокфеллеровский центр, это примерно в 1963 году. Не тот ли это был день, когда Мег и мама привели нас на рождественское шоу в мюзик-холл «Радио Сити»? Я принялась лихорадочно листать страницы. Я на сцене школьного театра в Бреарли. Я в летнем лагере в Мэне. Я в танце. Я на Тоддс Пойнт Бич в Коннектикуте, во время летних каникул. Я с Мег на выпускном вечере в старшей школе. Передо мной была история моей жизни в фотографиях – включая учебу в колледже, мою свадьбу, рождение Этана. Последние страницы альбома были заняты газетными вырезками. Здесь были заметки, которые я писала для стенгазеты колледжа Смита Вырезки из той же газеты с моей фотографией на сцене студенческого театра (в пьесе «Убийство в соборе»). Подборка моих слоганов для рекламных кампаний. Было даже объявление, напечатанное в «Нью-Йорк таймс», о моей свадьбе с Мэттом. И такое же объявление о рождении Этана… Я продолжала бешено листать страницы. Когда добралась до предпоследней, у меня уже голова шла кругом. Я перевернула последнюю страницу. И вот оно… Нет, в это невозможно было поверить. Там была вырезка из школьной газеты «Алан-Стивенсон» с фотографией Этана в спортивной форме, когда он бежал кросс на соревнованиях прошлой весной. Я захлопнула альбом. Сунула его под мышку. Схватила пальто. Выбежала за дверь. Бросилась к лифту, спустилась на первый этаж, пронеслась мимо консьержа и уже в следующее мгновение сидела в такси. Я назвала водителю адрес: «Вест, семьдесят седьмая улица». 4 Она жила в особняке с облицовкой из коричневого песчаника, типичном для городской застройки прошлого века. Я расплатилась с таксистом и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ее имя значилось на нижней клавише домофона Я нажала ее и удерживала секунд десять. Потом в микрофоне раздался ее голос. Да? – осторожно произнесла она. Это Кейт Малоун. Откройте мне. Последовала короткая пауза, и она впустила меня в дом. Ее квартира находилась на первом этаже. Она уже стояла в дверях, поджидая меня. На ней были серые фланелевые брюки и серая водолазка, выгодно подчеркивающая ее длинную изящную шею. Седые волосы аккуратно зачесаны в тугой пучок. При ближайшем рассмотрении ее кожа оказалась еще более сияющей и гладкой – и лишь мелкие «гусиные лапки» вокруг глаз намекали на ее истинный возраст. У нее была идеальная осанка, прекрасно дополняющая ее благородный облик и стать. Взгляд, как всегда, был ясным – и глаза сияли радостью от встречи со мной… Во мне шевельнулось недоброе предчувствие. Как вы посмели, – сказала я, потрясая фотоальбомом. Добрый день, Кейт, – невозмутимо произнесла она. – Я рада, что ты пришла. Кто вы, черт возьми? И что все это значит? – Я вновь затрясла фотоальбомом, как вещественным доказательством в зале суда. Почему бы тебе не зайти в квартиру? Я не хочу к вам заходить, – произнесла я, пожалуй, чересчур громко. Она по-прежнему была спокойна. Но мы же не можем разговаривать здесь, – сказала она. – Прошу тебя… Она жестом пригласила меня переступить порог. После недолгих колебаний я сказала: Только не думайте, что я задержусь надолго… Вот и хорошо, – ответила она. Я проследовала за ней. Мы оказались в небольшой прихожей. Одну стену целиком занимали книжные полки, заставленные томами в твердом переплете. Рядом стоял гардероб. Она открыла его и спросила: Можно твое пальто? Я передала ей пальто. Пока она вешала его, я отвернулась и вдруг почувствовала, что мне нечем дышать. Потому что на противоположной стене были развешаны фотографии в рамках, и на них были я и мой отец. Здесь был и тот самый портрет отца в армейской форме. И увеличенный снимок, где отец держит на руках меня, новорожденную. Моя фотография времен учебы в колледже и фотография, где я держу за руку годовалого Этана. Были две черно-белые фотографии отца вместе с молодой Сарой Смайт. На одной из них, «домашней», отец обнимал ее у рождественской елки. На другой фотографии пара была запечатлена у входа в Мраморный мемориал Линкольна в Вашингтоне. Судя по качеству этих фотографий и стилю одежды, можно было предположить, что они сделаны в начале пятидесятых. Я обернулась и широко раскрытыми глазами уставилась на Сару Смайт. Я не понимаю… – пробормотала я. Меня это не удивляет. Вы должны дать какие-то объяснения, – сказала я, вдруг разозлившись. Да, – тихо произнесла она. – Непременно. Она тронула меня за локоть, увлекая в гостиную. Садись. Кофе? Чай? Или чтб-нибудь покрепче? Покрепче, – ответила я. Красное вино? Бурбон? Ликер «Харви Бристол»? Боюсь, что больше мне нечего предложить. Бурбон. Со льдом? С водой? Чистый. Она позволила себе легкую улыбку. Вся в отца, – сказала она. Она жестом указала мне на громоздкое кресло. Оно было обито рыжевато-коричневой тканью. Так же, как и большой диван. Между ними стоял современный шведский журнальный столик, на котором аккуратными стопками были разложены альбомы по искусству и серьезная периодика («Нью-Иоркер», «Харперз», «Атлантик Мансли», «Нью-Йорк ревью оф букс»). Гостиная была маленькая, но в ней царил идеальный порядок. Выскобленный деревянный пол, белые стены, книжные полки, солидная коллекция дисков с классической музыкой, большое окно, выходящее на южную сторону, с видом на патио в заднем дворе. На выходе из комнаты имелся альков, где был оборудован домашний мини-офис – изящный письменный стол, на нем компьютер и факс, пачка бумаги. Напротив алькова была спальня с огромной кроватью (выцветшая деревянная спинка, стеганое покрывало в старомодном американском стиле), строгий деревянный комод. Обстановка спальни, как и всей квартиры, говорила о хорошем вкусе и элегантности хозяйки. Было совершенно очевидно, что Сара Смайт отказывалась уступать старости и уж точно не хотела прожить остаток жизни в ветхости и убожестве. Дом был отражением ее внутреннего благородства и достоинства. Сара вышла из кухни с подносом в руках. На подносе были бутылка бурбона «Хайрам Уокер», бутылка ликера «Бристол», бокал для шерри, стакан под виски. Она поставила все это на журнальный столик, наполнила бокалы. «Хайрам Уокер» был любимым бурбоном твоего отца, – сказала она. – Лично я терпеть его не могла. Виски я пила лет до семидесяти, а потом организм распорядился по-своему. Теперь мне остается довольствоваться скучными женскими напитками вроде шерри. Твое здоровье. Она подняла свой бокал. Я не ответила на ее тост. Молча и залпом опрокинула виски. Оно обожгло горло, но сняло тревогу, которая все никак меня не отпускала. И опять легкая улыбка пробежала по губам Сары Смайт. Твой отец тоже так пил – когда нервничал. Яблоко от яблони… – сказала я, показывая на бутылку. Пожалуйста, наливай еще, – сказала она. Я налила себе виски, но на этот раз лишь пригубила. Сара Смайт устроилась на диване, положила свою ладонь на мою руку. Я хочу попросить прощения за те крайние меры, к которым мне пришлось прибегнуть, чтобы вытащить тебя ко мне. Я знаю, ты, должно быть, считаешь меня надоедливой старухой, но… Я резко отдернула руку: Я только хочу выяснить одну вещь, мисс Смайт… Сара, пожалуйста. Нет . Никаких фамильярностей. Мы не подруги. Мы даже не знакомые… Кейт, я знаю тебя всю жизнь. Откуда? Откуда вы меня знаете? И какого черта вы начали беспокоить меня после смерти моей матери? Я швырнула на стол фотоальбом, раскрыла его на последней странице. Еще мне хотелось бы знать, откуда у вас это? – Я ткнула в вырезку из школьной газеты с фотографией Этана. У меня оформлена подписка на эту газету. Что? Точно так же я подписывалась на газету колледжа Смита, когда ты там училась. Вы сумасшедшая… Позволь, я объясню… С чего вдруг вы нами так интересуетесь? Судя по фотоальбому, который был состряпан явно не вчера, вы следили за нами все эти годы. И откуда у вас старые фотографии моего отца? Она в упор посмотрела на меня. И сказала: Твой отец был любовью всей моей жизни. Часть вторая Сара 1 Что первое всплывает в памяти, когда я думаю о нем? Взгляд. Беглый взгляд через плечо, которым он окинул битком набитую, в клубах дыма, комнату. Он стоял у стены: в руке наполненный стакан, в зубах сигарета. Уже потом он признался мне, что чувствовал себя не в своей тарелке и выискивал в толпе того парня, что притащил его в эту компанию. Ему на глаза случайно попалась я. Наши взгляды встретились. Всего лишь на мгновение. Или на два. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Он отвернулся, продолжая искать своего приятеля. И больше ничего не было. Лишь один короткий взгляд. Вот уже пятьдесят пять лет минуло, но я могу воспроизвести это мгновение в мельчайших подробностях. Я до сих пор вижу его глаза – светло-голубые, ясные, слегка усталые. Его рыжеватые волосы, коротко подстриженные машинкой. Армейскую форму цвета хаки, которая безупречно сидела на его долговязой фигуре. И он выглядел таким молодым (собственно, ничего удивительного, ведь в ту пору ему было чуть за двадцать). Таким невинным. Таким спокойно-задумчивым. Таким красивым. И, черт возьми, таким ирландцем. Взгляд – это ведь такая эфемерность, не правда ли? Всего лишь мимика. Ничего не значащая. И вот что мне до сих пор не дает покоя: как это возможно, чтобы такая мимолетность перевернула твою жизнь? Каждый день мы встречаемся глазами со множеством людей – в метро или автобусе, в супермаркете, на улице. Вот кто-то идет тебе навстречу, ваши взгляды на миг соприкасаются, повинуясь какому-то импульсу, но уже в следующее мгновение вы проходите мимо. Все, конец истории. Так почему… почему?., именно тот случайный взгляд должен был стать роковым? Нет ответа. Даже приблизительного. Кроме того, что он действительно перевернул нашу жизнь. Изменил все. Безвозвратно. Хотя, конечно, никто из нас тогда об этом не догадывался. Потому что, в конце концов, это был всего лишь взгляд. Мы были на вечеринке. В канун Дня благодарения. Был 1945 год, В апреле умер Рузвельт. В мае Верховное командование Германии объявило о капитуляции. В августе Трумэн сбросил бомбу на Хиросиму. Спустя восемь дней капитулировала Япония. Какой насыщенный событиями год. Для тех, кто был в ту пору молодым, да к тому же американцем – и не потерял в той войне любимых, – наступила настоящая эйфория от побед. В числе таких счастливчиков были и мы – человек двадцать, собравшиеся в тесной квартирке на Салливан-стрит, чтобы отпраздновать первый мирный День благодарения. Было много выпивки, много танцев. Средний возраст нашей компании составлял лет двадцать восемь… так что я в свои двадцать три года была среди них ребенком (хотя парень в армейской форме выглядел еще моложе), А высокопарные беседы, которые мы вели в тот вечер, были посвящены, ни много ни мало, Будущему Безграничных Возможностей. Потому что победа в войне означала еще и то, что мы наконец одолели экономического врага, имя которому было Великая депрессия. Все ждали дивидендов от наступившего Мира. Впереди были лучшие времена. И мы считали, что имеем полное право распорядиться их благами. В конце концов, мы были американцы. И это был наш век. Даже мой брат Эрик верил в превосходство американской нации… а ведь он был из тех, кого наш отец называл «красными», Я всегда говорила отцу, что он слишком строго судит своего сына, потому что на самом деле Эрик скорее придерживался старомодных идей Прогрессивной партии. И еще он был неисправимым романтиком – боготворил Юджина Дебса Деятель рабочего движения США. , подписался на еженедельник «Нейшн», когда ему было шестнадцать, мечтал стать вторым Клиффордом Одетсом Клиффорд Одетс (1906–1963), американский драматург, один из /наиболее ярких представителей соцргальной драматургии 1930-х годов. . Да-да, Эрик был драматургом. По окончании Колумбийского университета в 1937 году он нашел работу помощника режиссера в театре «Меркюри» Орсона Уэллса, ему удалось выпустить и пару антреприз в театральных мастерских Нью-Йорка. Это было время, когда благодаря «Новому курсу» Рузвельта неприбыльный драматический театр Америки получал государственные субсидии – так что спрос на «театральных работников» (как называл себя Эрик) был велик, не говоря уже о том, что многие мелкие театры с удовольствием приглашали молодых драматургов вроде моего брата. Правда, ни одна из поставленных им пьес не стала событием сезона. Но он никогда и не стремился на Бродвей. Он не уставал повторять, что его работа «заточена под нужды и устремления рабочего класса» (как я уже сказала, он был романтиком). И буду откровенна – как бы я ни любила, ни обожала своего старшего брата, его трехчасовая эпическая драма о профсоюзном диспуте 1902 года на железной дороге Эри-Лакавана никак не тянула на шедевр. Тем не менее сам он считал себя великим драматургом. К сожалению, его жанр (все эти пьесы в стиле «В ожидании Лефти» Одетса) умер к началу сороковых годов. Орсон Уэллс уехал в Голливуд. За ним последовал и Клиффорд Одетс. Федеральный театральный проект был объявлен коммунистическим – постаралась группка узколобых конгрессменов, – и в тридцать девятом его все-таки закрыли. Так что в сорок пятом Эрик зарабатывал на жизнь, сочиняя пьесы для радио. Он написал сценарий первых двух эпизодов сериала «Бостон Блэки». Но продюсер уволил его, когда в очередной серии герой принялся за расследование убийства работодателя. Его убили по приказу какого-то крупного промышленника – который, как потом выяснилось, был копией владельца радиостанции, транслировавшей постановку. Эрик был большим проказником… даже если это угрожало его карьере. И у него было потрясающее чувство юмора. Кстати, это помогло ему найти новую работу в юмористическом шоу Джо И. Брауна. На что угодно готова спорить, что никто из нынешних актеров моложе семидесяти пяти лет в подметки не годится Джо И. Брауну. Заявляю это с полным основанием. Рядом с ним даже такой гигант, как Джерри Льюис, кажется пигмеем. Но вернемся к той вечеринке. Она проходила на квартире Эрика на Салливан-стрит: однокомнатная, узкая и длинная, с окнами на одну сторону, мне она, так же, как и Эрику, всегда казалась верхом богемного шика. Ванна стояла на кухне. Светильниками служили пустые бутылки из-под кьянти. Старые потертые коврики на полу гостиной. И повсюду горы книг. Это были сороковые… в Виллидже еще не наступила эра битников. Впрочем, Эрик опережал время – одним из первых стал носить черные водолазки, тусовался с поклонниками Делмора Шварца и журнала «Партизан ревью», курил «Житан», таскал свою младшую сестру слушать модерновый бибоп в клубе на 52-й улице. Кстати, всего за пару недель до Дня благодарения мы с ним были в какой-то забегаловке на Бродвее, и на сцену вышел саксофонист Чарльз Паркер в сопровождении своих музыкантов. Когда они отыграли свою первую композицию, Эрик повернулся ко мне и сказал: «Эс, можешь похвастаться тем, что присутствовала на этом концерте. Только что мы были свидетелями настоящей революции. Отныне ритм уже никогда не будет таким, как прежде». Эс. Так он называл меня. Эс вместо Сара или Сис. С тех пор как Эрику исполнилось четырнадцать, он стал называть меня именно так – и, хотя родители ненавидели это прозвище, мне оно ужасно нравилось. Потому что им меня наградил мой старший брат. И потому что для меня мой старший брат был самым интересным и не обычным человеком на всей планете… не говоря уже о том, что он| был моим покровителем и защитником, особенно от наших глубоко консервативных предков. Мы оба родились и выросли в Хартфорде, штат Коннектикут. Как любил повторять Эрик, в Хартфорде отметились лишь две интересные личности: Марк Твен (который потерял кучу денег из-за обанкротившегося местного издательства) и Уоллес Стивене, который глушил тоску от работы в страховой компании сочинением экспериментальной поэзии. Кроме Твена и Стивенса, – сказал Эрик, когда мне было двенадцать, – никто из известных людей здесь не жил. Пока мы с тобой не появились на свет. О, он был так великолепен в своем высокомерии. С удовольствием отвешивал всякие колкости, лишь бы позлить нашего отца, Роберта Бидфорда Смайта-третьего. Отец идеально соответствовал своему напыщенному имени. Он был очень правильным, очень набожным служащим страховой компании; всегда носил шерстяные костюмы-тройки, почитал бережливость, ненавидел экстравагантность во всех ее проявлениях и терпеть не мог смутьянов. Наша мать, Ида, была из того же теста: дочь пресвитерианского священника из Бостона, практичная до педантизма, образцовая домашняя хозяйка. Они были крепкой парой, наши родители. Четкие и предсказуемые, деловые и серьезные, презирающие сентиментальность, в чем бы она ни выражалась. Публичные проявления нежности были большой редкостью в семейном укладе Смайтов. Потому что в душе и отец, и мать были настоящие пуритане Новой Англии, корнями увязшие в девятнадцатом веке. Нам они всегда казались стариками. Консервативными и упертыми стариками. Противоположностью веселья. Конечно, мы все равно любили их. Все-таки они были нашими родителями – и, если только родители не какие-нибудь чудовища, ты должен любить их. Это было одним из условий так называемого «социального контракта» – по крайней мере, в то время. Точно так же приходилось мириться с многочисленными ограничениями, которые устанавливали для нас родители. Я часто думаю, что по-настоящему взрослым ты становишься только тогда, когда наконец прощаешь своих родителей и признаешь, что все их поступки были продиктованы исключительно заботой о тебе. Но любовь к родителям вовсе не означает, что ты готов принять их мировоззрение. Эрик еще подростком делал все, чтобы насолить oтцу (да, он настаивал на том, чтобы мы именно так обращались к нему, на викторианский манер. Ни в коем случае не папа. И уж тем более не папочка. В общем, никакой фамильярности. Только отец). Иногда я думаю, что политический радикализм Эрика родился не из идеологических убеждений, а скорее из желания поиграть у отца на нервах. Ругались они так, что пух и перья летели. Особенно после того, как отец нашел под кроватью сына книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Или когда Эрик подарил ему на День отца пластинку Пола Робсона. Мать не вмешивалась в конфликты отца и сына. Считала, что политические дебаты – не женское дело (кстати, это была одна из причин ее ненависти к миссис Рузвельт, которую она называла «Лениным в юбке»). Она постоянно читала нотации Эрику, призывая его уважать отца. Но к тому времени как он собрался поступать в колледж, она поняла, что ее суровые проповеди уже бесполезны: сына она потеряла. Это глубоко огорчало ее. И я чувствую, что она до конца своих дней пребывала в смятении – как это так вышло, что ее единственный сын, которого она так правильно воспитывала,! превратился в оголтелого революционера! Тем более что он был таким незаурядным мальчиком. Пожалуй, единственное, что радовало родителей в Эрике, так это его исключительный ум. Он обожал книги. К четырнадцати годам он читал на французском, а к моменту поступления в Колумбийский университет одолел и итальянский. Он мог со знанием дела рассуждать о таких абстрактных и трудных для понимания материях, как философия Декарта или квантовая механика. Или исполнять буги-вуги на фортепиано. Он был одним из тех юных вундеркиндов, которые с легкостью получали в школе только высшие баллы. Ему светил Гарвард. Принстон. Браун. Но он выбрал Колумбийский университет. Потому что мечтал о Нью-Йорке с его безграничной свободой. Поверь мне, Эс, однажды я поселюсь на Манхэттене. И Хартфорд больше никогда не увидит меня. Это он, конечно, преувеличил – потому что, несмотря на свою строптивость, он все-таки оставался послушным и ответственным сыном. Он писал домой раз в неделю, наезжал в Хартфорд на День благодарения, Рождество и Пасху, никогда не забывал родителей. В Нью-Йорке он просто открыл себя заново. Начать с того, что он сменил имя – вместо Теобольда Эриксона Смайта стал обычным Эриком Смайтом. Он избавился от респектабельной одежды в стиле «Лиги плюща» Ассоциация частных американских университетов на северо-востоке США. Отличается респектабельностью и высоким качеством образования. , которую ему покупали родители, и начал одеваться в местном магазине, торгующем армейской формой. От его долговязой фигуры остались кожа да кости. Черные волосы стали длинными и густыми. Он купил себе узкие очки без оправы. И сделался похож на Троцкого – тем более что предпочитал ходить в армейской шинели и поношенном твидовом пиджаке. В моменты редких встреч с сыном родители приходили в ужас от его нового вида. Но его успеваемость в университете затыкала им рты. Одни высшие баллы. По итогам первого года учебы принят в студенческое общество «Фи-бета-каппа». Лучший студент по английскому языку. При желании он мог запросто поступить в юридическую школу или продолжить учебу в магистратуре любого университета страны. Но вместо этого он поселился в центре города, на Салливан-стрит, и стал батрачить на Орсона Уэллса за двадцать долларов в неделю, мечтая писать пьесы мирового масштаба. К 1945 году эти мечты уже умирали. Никто не хотел даже взглянуть на его пьесы – потому что они были из другой эпохи. Но Эрик был полон решимости пробиться как сценарист… пусть даже это означало литературную поденщину в шоу Джо И. Брауна ради куска хлеба и крыши над головой. Пару раз я заикнулась ему о том, что, может, было бы неплохо подыскать преподавательскую работу в колледже – мне казалось, что это более достойное талантов Эрика занятие, нежели сочинительство юморесок для игрового шоу. Но Эрик не поддержал мою идею, сказав: «Когда писатель начинает обучать своему ремеслу, считай, он кончен. Переступая порог академии, он хлопает дверью перед лицом реального мира… мира, о котором должен писать». Но шоу Брауна никак нельзя назвать реальным миром, – возразила я. В нем реальности куда больше, чем в преподавании азов сочинения чопорным дамочкам из Брин-Мора. Эй, полегче! – воскликнула я, выпускница Брин-Морскоского колледжа. Ты знаешь, что я имел в виду, Эс. Да… что я чопорная дамочка, удел которой – выйти замуж за унылого банкира и поселиться в каком-нибудь респектабельней пригороде Филадельфии… Что говорить, именно такую жизнь планировали для меня родители. Но я вовсе к ней не стремилась. Когда в сорок третьем: окончила Брин-Морский колледж, мать и отец надеялись, что я выйду замуж за моего тогдашнего ухажера – выпускника Хаверфордского колледжа по имени Гораций Кауэтт. Его только что npиняли в юридическую школу Ю. Пенн, и он сделал мне предложение. Но хотя Гораций и не был таким же чопорным и солидным как его имя (на самом деле он был довольно начитанным парнем и даже писал вполне приличные стихи для хаверфордского литературного журнала), я все-таки не была готова к брачному заточению – к тому же с человеком, который мне нравился, но и только. Страсти к нему я не испытывала. Как бы то ни было, я не собиралась тратить свои молодые годы на старую унылую Филадельфии, поскольку у меня были виды на город, расположенный в девяносто милях севернее. И никто не мог остановить меня на пути к Нью-Йорку. Как и следовало ожидать, родители всячески пытались препятствовать моему переезду. Когда я – недели за три до окончани колледжа – объявила о том, что мне предложили работу стажеров журнале «Лайф», они пришли в ужас. Я приехала домой на уик-энд (специально объявить им новость о предложенной мне paботе и сообщить о том, что не выйду замуж за Горация). Минут через десять после начала разговора накал страстей в нашем семеисл достиг точки кипения. Я не позволю, чтобы моя дочь жила сама по себе в этом пр! дажном, вульгарном городе, – провозгласил мой отец. Нью-Йорк вряд ли можно назвать вульгарным, а журнал «Лайф» – это не «Конфиденшл», – возразила я, имея в виду скандальную желтую газету того времени. – Я-то думала, вы порадуетесь за меня. «Лайф» принимает лишь по десять стажеров в год. Это невероятно престижное предложение. И все равно отец прав, – сказала мать. – Нью-Йорк – это не место для молодой женщины без семьи. Разве Эрик не моя семья? Твоего брата нельзя считать образцом морали, – ответил отец. И что это значит? – разозлилась я. Отец вдруг зарделся, но скрыл свое смущение за отговоркой: Не важно, что это значит. Главное то, что я просто не позволю тебе жить на Манхэттене. Мне двадцать два года, отец. Дело не в этом. Не груби отцу, – одернула меня мать. – И я должна сказать тебе, что ты совершаешь непоправимую ошибку, отказываясь выйти замуж за Горация. Я так и знала, что ты это скажешь. Гораций – блестящий молодой человек, – сказал отец. Гораций – потрясающий молодой человек, с потрясающе скучным будущим. Ты слишком заносчива, – заметил он. Нет, просто говорю, что думаю. Я не хочу, чтобы меня заталкивали в жизнь, которая мне неинтересна. Я никуда тебя не заталкиваю… – сказал отец. Своим запретом ехать в Нью-Йорк ты лишаешь меня возможности распоряжаться своей судьбой. Твоя судьба ! – с иронией воскликнул отец. – Ты действительно думаешь, что у тебя есть судьба ? Что за дурные романы ты читала в Брин-Море? Я пулей вылетела из комнаты. Побежала наверх, упала на кровать, вся в слезах. Никто из родителей не подошел утешить меня. Да я и не ждала этого. Таков был их стиль жизни. Старозаветный взгляд на родительский долг. Наш отец был домашним наместником Всевышнего – и когда Он говорил, все другие молчали. Так что до конца того уик-энда к разговору больше не возвращались. Вместо этого мы вели натянутую беседу о недавних происках японцев в Тихом океане, и я держала рот на замке, когда отец вновь пустился в привычное брюзжание в адрес Франклина Рузвельта. В воскресенье он отвез меня на вокзал. Когда мы подъехали к станции, он взял меня за руку: Сара, дорогая, я вовсе не хочу с тобой ссориться. Хотя мы и разочарованы тем, что ты не выйдешь за Горация, мы все-таки уважаем твое решение. И если тебя действительно так интересует журналистика, у меня есть кое-какие связи в «Хартфорд курант». Думаю, можно было бы найти там кое-что для тебя… Я приму предложение от «Лайф», отец. Он сделался белым как полотно – чего с ним никогда не бывало. Если ты примешь это предложение, у меня не останется иного выбора, кроме как отречься от тебя. Тебе же хуже. И с этим я вышла из машины. Меня трясло всю дорогу до Нью-Йорка – и было страшно. Впервые в жизни я открыто бросила вызов отцу. Хотя я и храбрилась, меня пугала мысль о том, что я могу потерять родителей. Но в то же время мне становилось не по себе, стоило только представить, что я – следуя отцовской воле – буду до конца своих дней вести колонку «Новости церкви» в газете «Хартфорд курант», проклиная себя за то, что позволила родителям силой затащить меня в эту жалкую жизнь. Да, я действительно верила в судьбу. Я знаю, это, наверное, звучит хвастливо и отдает дешевой романтикой… но тогда, в начале так называемой взрослой жизни, я пришла к твердому убеждению: у будущего есть возможности …но только если ты дашь себе шанс их опробовать. Однако большинство моих сверстников предпочитало идти проторенной дорогой, делая то, чего от них ожидали. Почти половина моих сокурсниц по Брин-Мору строили планы на замужество по окончании колледжа. Те мальчишки, что тянулиси домой с войны, думали о том, где бы найти работу и осесть. Таким оно было, наше поколение, вступающее в послевоенное изобилие. Поколение, перед которым (в отличие от наших родителей) были открыты безграничные возможности. Но вместо того, чтобы ими воспользоваться, большинство из нас выбрало – что? Мы стали хорошими клерками, хорошими домохозяйками, хорошими потребителями. Мы сузили свои горизонты, заточили себя в рамках обыденности. Конечно, все это я осознала гораздо позже (все мы сильны задним умом, не так ли?). Возвращаясь к весне сорок пятого, скажу, что в ту пору мне хотелось сделать свою жизнь интересной – и для меня это означало не выйти замуж за Горация Кауэтта и конечно же взяться за работу в «Лайф». Но когда я сошла с поезда на Пенсильванском вокзале после того ужасного уик-энда с родителями, у меня сдали нервы. Пусть я четыре года, пока училась в колледже, жила вдали от дома, отец все равно очень много значил в моей жизни. Я до сих пор отчаянно нуждалась в его одобрении, хотя и знала, что добиться этого невозможно. Я нисколько не сомневалась в том, что он откажется от меня, если я все-таки перееду в Нью-Йорк. И как я смогу жить без родителей? О, пожалуйста , – сказал Эрик, когда я поделилась с ним своими тревогами. – Отец не посмеет отказаться от тебя. Он в тебе души не чает. Да нет, что ты… Поверь мне, старый дурак просто решил поиграть в сурового викторианского отца семейства – но в душе он испуганный шестидесятичетырехлетний старик, которого на будущий год компания отправит на пенсию, и он с ужасом ждет этого. Неужели ты думаешь, что он захлопнет дверь перед своей обожаемой дочерью? Мы сидели в лаунж-баре отеля «Пенсильвания», напротив Пенсильванского вокзала. Мы заранее договорились, что Эрик встретит меня (у меня было два свободных часа до проходящего поезда в Брин-Мор, через Филадельфию). Едва завидев его на платформе, я бросилась к нему, уткнулась в плечо и заплакала, в душе ненавидя себя за этот приступ слабости. Эрик не отпускал меня, пока я не; успокоилась, потом сказал: Ну что, повеселилась дома? Я не смогла удержаться от смеха. Да, от души, – сказала я. Могу себе представить. Слушай, здесь рядом отель «Пенсильвания». И тамошний бармен отменно готовит коктейль «Манхэттен». Отменно – это было мягко сказано. После двух таких «Манхэттенов» я почувствовала себя так, будто мне ввели наркоз – что, должна признать, оказалось весьма кстати. Эрик пытался уговорить меня и на третий коктейль – но я заупрямилась и настояла на имбирном пиве. Мне не хотелось ничего говорить, но я забеспокоилась, когда мой брат залпом осушил свой третий «Манхэттен» и вдогонку заказал следующий. Хотя мы регулярно переписывались (дальние междугородные звонки – даже из Нью-Йорка в Пенсильванию – по тем временам были дорогим удовольствием), виделись мы в последний раз давно, на Рождество. И честно говоря, я была шокирована тем, как он выглядит. Его долговязая фигура как будто расплылась. Цвет лица стал нездоровым. Наметился небольшой, но заметный второй подбородок. Он курил одну за другой сигареты «Честерфилд» и громко кашлял. Ему было всего двадцать восемь, но в нем уже проступал одутловатый мужчина, преждевременно состарившийся от разочарований. Да, он по-прежнему сыпал остротами и шутками, но я видела, что он очень переживает из-за своей неустроенности. Из писем я знала, что его новую пьесу (что-то о бунте рабочих-иммигрантов на юго-западе Техаса) не принял ни один театр Нью-Йорка и его единственным заработком стали рецензии на любительские рукописи, присылаемые в Театральную гильдию («Работа меня угнетает, – написал он мне в марте, – потому что приходится все время отказывать начинающим писателям. Но платят тридцать долларов в неделю, и этого как раз хватает, чтобы оплатить счета»), И когда он жадными глотками опрокинул свой четвертый «Манхэттен», я решила, что больше не могу молчать. Еще один «Манхэттен», и ты начнешь танцевать на столе, распевая «Янки Дудл Денди». Не будь пуританкой, Эс. Сейчас провожу тебя в красавицу Филадельфию, вернусь на метро в свою студию на Салливан-стрит и буду строчить до рассвета. Поверь мне, пять «Манхэттенов» – это всего лишь легкий допинг для вдбхновения. Хорошо, но тебе стоит подумать и о том, чтобы перейти на сигареты с фильтром. Они гораздо мягче для горла. О боже! Послушайте только этого Брин-Морского аскета! Имбирное пиво, сигареты с фильтром. Еще скажи, что на следующих выборах ты будешь голосовать не за Рузвельта, а за Дьюи, если его выдвинут кандидатом в президенты. Ты же знаешь, что я бы никогда этого не сделала. Кажется, это была шутка, Эс. Хотя должен сказать, отец был бы шокирован, если бы ты не проголосовала за республиканца. Он продолжает настаивать на том, чтобы я, как примерная девочка, вернулась в Хартфорд. Но ты ведь не вернешься туда после колледжа? Он поставил меня перед жестким выбором, Эрик. Нет, он просто разыгрывает старый, как мир, покерский прием. Ставит по-крупному, делая вид, будто у него на руках стрит-флеш, и берет тебя на испуг. Ты можешь разоблачить его блеф, согласившись на работу в «Лайф». И хотя он будет скрипеть зубами и стонать – а может, даже и побряцает оружием в стиле Тедди Рузвельта, – в конечном итоге он смирится с твоим выбором. Вынужден будет смириться. В любом случае, он ведь знает, что я присмотрю за тобой в этом огромном и развратном городе. Вот это его и пугает, – сказала я и тотчас пожалела об этом. Почему? О, ты сам знаешь… Нет, – совершенно серьезно произнес Эрик. – Я не знаю. Наверное, он думает, что ты сделаешь из меня неистовую марксистку. Эрик снова закурил. Его взгляд стал сосредоточенным, и он пытливо разглядывал меня. Мне показалось, что он вмиг протрезвел. Он не так сказал, Эс. Именно так, – ответила я, но не очень убедительно. Пожалуйста, скажи мне правду. Я сказала тебе… …ему не понравилась идея, что я буду присматривать за тобой в Нью-Йорке. Но, разумеется, он объяснил, почему считает, будто я могу дурно влиять на тебя. Я действительно не помню. А вот теперь ты мне лжешь. А ведь мы не лжем друг другу, Эс. – Брат взял меня за руку и тихо сказал: – Ты должна сказать мне. Я подняла голову и выдержала его взгляд. Он сказал, что не считает тебя образцом морали. Эрик промолчал. Он лишь глубоко затянулся сигаретой и слегка закашлялся. Конечно, я так не думаю, – сказала я. В самом деле? Ты же знаешь. Он затушил сигарету в пепельнице и залпом допил коктейль. Но если бы это было правдой… если бы я «не был образцом морали»… это имело бы для тебя значение? Теперь настала его очередь выдержать мой взгляд. Я знала, о чем мы оба думаем: этот вопрос мы всегда обходили стороной… хотя он постоянно витал в воздухе. Так же, как и у родителей, у меня были свои подозрения насчет сексуальной ориентации брата (усугубляемые тем, что в его жизни не было ни одной девушки). Но в те времена было не принято говорить об этом вслух. Дело было интимным. Буквально. И фигурально. Открыто признаться в гомосексуализме в Америке сороковых – это было подобно самоубийству. Даже если признаться своей младшей сестре, которая тебя обожает. Так что наши разговоры на эту тему сплошь состояли из кодовых слов. Для меня ты человек самой высокой морали, – сказала я. Но отец употребляет слово «мораль» в ином смысле. Ты это понимаешь, Эс? Я накрыла его руку ладонью: Да, понимаю. И тебя это беспокоит? Ты мой брат. И только это имеет значение. Ты уверена? Я сжала его руку: Уверена. Спасибо. Заткнись, – сказала я с улыбкой. Он в ответ пожал мне руку: Я всегда буду на твоей стороне, Эс. Помни это. И не переживай из-за отца. На этот раз у него ничего не выйдет. Спустя неделю мне в Брин-Мор пришло письмо. Дорогая Эс! После нашей встречи в прошлую субботу я решил, что пора бы мне смотаться на денек в Хартфорд. Так что на следующее утро я прыгнул в поезд. Нет нужды говорить, что мать и отец были слегка удивлены, увидев меня на пороге. Хотя поначалу отец и отказывался, но ему ничего не оставалось, кроме как выслушать меня от твоего имени. В первый час наших «переговоров» (иначе это и не назовешь) он все твердил одно и то же: «Она возвращается в Хартфорд, и это решено». Поэтому я попытался разыграть другую карту: «Будет жаль, если ты потеряешь обоих детей». Причем старался придать своим словам оттенок трагизма, а не угрозы. Когда он уперся и сказал, что от своего решения не отступит, я бросил: «Тогда ты обречен коротать остаток жизни одиноким старцем». С этим и уехал, вернувшись обратным поездом в Нью-Йорк. На следующее утро, ровно в восемь (что для меня непозволительно рано), меня разбудил телефонный звонок. Это был наш дражайший отец. Его голос был по-прежнему сердитым и твердым, но тональность явно изменилась. Вот что я готов принять. Пусть Сара устраивается на работу в «Лайф», но только при условии, что она будет жить в женском отеле «Барбизон» на 63-й улице в Ист-Энде. Мне его рекомендовал один из моих партнеров. В отеле строгий распорядок, по ночам действует комендантский час, никаких посетителей в темное время суток. Если мы с матерью будем знать, что в «Барбизоне» за ней будет надлежащий присмотр, тогда мы уступим ее просьбе жить на Манхэттене. Поскольку ты, кажется, принял на себя роль посредника, я излагаю тебе свое предложение, чтобы ты передал его Саре. И прошу информировать ее, что она может рассчитывать на нашу любовь и поддержку, но больше мы к этому вопросу не вернемся. Естественно, я ничего не сказал – кроме того, что передам тебе его предложение. Но если ты хочешь знать мое мнение, я считаю, что это почти капитуляция с его стороны. Так что можешь выпить пять «Манхэттенов» и распрощаться с Пенсильванией. Ты едешь в Нью-Йорк… с родительского благословения. И не переживай насчет «Барбизона». Перекантуешься там месяц-другой, а потом тихонечко переедешь в собственную квартиру. Там придумаем, что сказать отцу и матери, чтобы не нарваться на враждебную реакцию. Да поможет нам Бог. Твой «высокоморальный» брат, Эрик. Я едва не завизжала от восторга, когда дочитала его письмо; Прибежав к себе в комнату, я схватила листок бумаги, ручку и написала: Дорогой Э.! Сегодня же напишу письмо Ф.А.Р. и попрошу назначить тебя главой Лиги наций (если ее реформируют после войны). Ты просто гений дипломатии! И самый лучший на свете брат. Скажи всей банде с 42-йулицы, что я скоро буду с вами… С любовью, Эс. Заодно я написала и короткую записку отцу, сообщив ему о том, что принимаю его условия, и заверив в том, что им не придется за меня краснеть (так я намекала на то, что останусь «хорошей девочкой», даже проживая в этом Содоме и Гоморре под названием Манхэттен). Я так и не получила от отца ответа на свое письмо. Да я, в общем-то, и не рассчитывала. Так уж он был устроен. Но на вручение дипломов в колледже он все-таки приехал, вместе с матерью. Эрик тоже вырвался на целый день, примчавшись на поезде. После церемонии мы всей семьей пошли пообедать в местном отеле. Атмосфера за столом была напряженной. Я видела, что отец старается не смотреть на нас и сидит поджав губы. Хотя Эрик по случаю был в пиджаке и при галстуке, я знала, что пиджак этот у него единственный (потертый, из харрисского твида, купленный в комиссионке). Рубашка на нем была армейская, цвета хаки. Он выглядел, как профсоюзный лидер, и весь обед курил одну сигарету за другой (но, по крайней мере, сократил потребление алкоголя до двух «Манхэттенов»). Я была одета в строгий костюм, но отец все равно поглядывал на меня настороженно. После того как я посмела подать голос, я перестала быть его маленькой послушной девочкой. И я догадывалась, что он чувствует себя неловко в моем присутствии (хотя, по правде говоря, отец никогда не расслаблялся в компании своих детей). Мать вела себя как обычно: нервно улыбалась и смотрела отцу в рот. В конце концов – после натянутой беседы о прелестях Брин-Морского кампуса, отвратительном сервисе в поезде из Хартфорда и о том, в каком уголке Европы или Тихоокеанского побережья служат сыновья наших соседей, – отец вдруг взял слово: Я просто хочу, чтобы ты знала, Сара, что мы с матерью очень довольны твоим дипломом cum laude Диплом с отличием (лат.). . Это большое достижение. Но до summa cum laude Высшее отличие (лат.). , как у меня, все-таки не дотянула, – усмехнулся Эрик, театрально выгнув брови. Большое спасибо, – сказала я. Всегда пожалуйста, Эс. Мы гордимся вами обоими, – сказала мать. В том, что касается учебы, – добавил отец. Да, – поспешила подтвердить мать, – в том, что касается вашей учебы, мы самые счастливые родители. Это был последний раз, когда мы собрались всей семьей. Спустя шесть недель, вернувшись в отель «Барбизон» после трудового дня в «Лайф», я с удивлением увидела стоявшего в лобби Эрика Его лицо было белым, как мел, и осунувшимся. Он испуганно посмотрел на меня – и я тотчас догадалась, что он принес плохую весть. Привет, Эс, – тихо произнес он, взяв меня за руки. Что случилось? Сегодня утром умер отец. Сердце забилось так сильно, что я даже слышала его стук. На какое-то мгновение я потеряла ощущение реальности. Потом почувствовала твердое пожатие рук брата. Он увлек меня к дивану, помог сесть, сам устроился рядом. Как? – наконец сумела выдавить я из себя. Сердечный приступ, прямо в офисе. Секретарша нашла его мертвым за столом. Должно быть, мгновенная смерть… и слава богу. Кто сообщил матери? Полиция. А потом мне позвонили Дэниелы. Сказали, что мама вне себя от горя. Еще бы, – услышала я собственный голос. – Ведь он был ее жизнью. Я почувствовала, как комом подступили рыдания. Но сдержалась. Потому что в голове вдруг отчетливо прозвучал голос отца. « Слезы – это не выход , – сказал он мне однажды, когда я разрыдалась из-за плохой отметки по латыни. – Слезы – это проявление жалости к самому себе. А жалость к себе ничего не решает ». Как бы то ни было, я не знала, что нужно чувствовать в такой момент – кроме горечи утраты. Я любила отца. Я боялась отца. Я жаждала его нежности. Мне всегда ее не хватало. В то же время я знала, как мы дороги ему. Он просто не умел это показывать. А теперь уже и не научится. Почему-то больнее всего было думать о том, что у нас больше не будет возможности сломать барьер, разделявший нас; и память об отце будет омрачена сознанием того, что нам так и не удалось поговорить по душам. Наверное, это самое тяжелое в утрате – примириться с мыслью, что все могло быть иначе, если бы в свое время ты поступил правильно. Эрик взял на себя все заботы, и мне оставалось лишь подчиниться ему. Он помог мне собрать вещи. Потом мы на такси отправились на Пенсильванский вокзал и поездом в 8.13 утра выехали в Хартфорд. Мы устроились в вагоне-ресторане и всю дорогу выпивали. Он держался стойко, не выказывад своего горя, – я чувствовала, что он хочет быть сильным в моих глазах. Что удивительно, мы почти не говорили об отце или матери. Болтали о чем угодно – о моей работе в «Лайф», о работе Эрика в Театральной гильдии; обсуждали просачивающиеся из Восточной Европы слухи о нацистских лагерях смерти и пьесу Лилиан Хелман «Стража на Рейне» (Эрик со знанием дела утверждал, что это полный провал); гадали, пойдет ли Рузвельт на предстоящих выборах в паре с вице-президентом Генри Уоллесом. Мы как будто все еще не могли проникнуться осознанием потери отца – тем более что оба испытывали к нему сложные и противоречивые чувства. Пока мы ехали в поезде, лишь однажды речь зашла о семье… когда Эрик сказал: Что ж, я думаю, теперь ты можешь переехать из «Барбизона». А мама не будет возражать? – спросила я. Поверь мне, Эс, у мамы сейчас голова занята совсем другим. Каким же провидцем оказался Эрик. Мама была не просто убита горем – она была безутешна. Все три дня до похорон она так страдала, что наш семейный доктор держал ее на транквилизаторах. Она сумела продержаться на панихиде в местной епископальной церкви, но у могилы ей стало совсем плохо. Настолько, что доктор порекомендовал поместить ее в интернат для престарелых под наблюдение врачей. Она уже не покинула стен этого заведения. После недели пребывания там у нее проявилось преждевременное старческое слабоумие, и мы потеряли ее окончательно. Ее осмотрел целый ряд специалистов, и все пришли к единому заключению: смерть отца вызвала у нее такое сильное потрясение, что случился удар, приведший к потере речи, памяти и моторики. Первые месяцы ее болезни мы с Эриком каждый уик-энд ездили в Хартфорд, сидели возле ее постели, все надеялись на какие-то признаки пробуждения сознания. Но по прошествии полугода врачи сказали, что вряд ли она когда-либо выйдет из этого состояния. В тот уик-энд нам пришлось принять трудное, но необходимое решение. Мы выставили наш дом на продажу. Договорились о том, чтобы личные вещи родителей были распроданы либо переданы в благотворительный фонд. Сами мы практически ничего не взяли из родительского дома. Эрик захотел оставить себе лишь маленький письменный стол из отцовской спальни. Я забрала фотографию родителей, сделанную в 1913 году, в их медовый месяц в Беркшире. Мать сидела на стуле с высокой спинкой, в белом льняном платье с длинными рукавами, ее волосы были зачесаны наверх и собраны в тугой пучок. Отец стоял рядом. Он был в темном сюртуке-визитке, жилете и рубашке с высоким накрахмаленным воротом. Левую руку он держал за спиной, а правую на плече у матери. В их лицах не было ни проблеска нежности, ни страсти, ни романтического возбуждения, да даже простого удовольствия от близости друг друга. Они выглядели напряженными, официальными, совсем не молодоженами. В тот вечер, когда мы с Эриком разбирали личные вещи родителей – и на чердаке наткнулись на эту фотографию, – мой брат разрыдался. В первый раз после смерти отца и болезни матери я видела его слезы (в то время как я регулярно запиралась в дамской комнате редакции «Лайф» и ревела там как дурочка). Я прекрасно поняла, почему сейчас он не выдержал. Потому что эта фотография идеально точно воссоздавала тот суровый образ, ко-торкей родители являли миру… и, что самое печальное, своим детям. Мы всегда думали, что та же холодность царит и в их отношениях, поскольку на людях они не демонстрировали ни нежности, ни пылкости. Только теперь мы поняли, что за этой внешней сдержанностью скрывалась страсть – любовь и привязанность столь сильные, что мать не смогла пережить разлуку с отцом. Поразительно, что мы никогда не видели эту страсть, не замечали даже ее искорки. Чужая душа потемки, – сказал мне Эрик в ту ночь. – Ты думаешь, что хорошо знаешь человека, – но в итоге жестоко обманываешься. Особенно если дело касается любви. Сердце – самый загадочный орган в анатомии человека. Моим лекарством в то время была работа. Я обожала свой «Лайф». Особенно с тех пор, как четыре месяца тому назад меня перевели из стажеров на должность младшего редактора. Еженедельно я писала не менее двух коротких статей для журнала. Задания мне давал старший редактор – Леланд Макгир, журналист старой школы, заядлый курильщик. В прошлом редактор отдела городских новостей в «Нью-Йорк дейли миррор», он перешел в «Лайф» из-за денег и свободного графика работы, но на самом деле очень скучал по бешеному ритму издательства боевой ежедневной газеты. Он явно симпатизировал мне – и вскоре после того, как, я оказалась в его редакции, пригласил на ланч в «Ойстер бар», что на Центральном вокзале. Хочешь профессиональною совета? – спросил он, когда мы расправились с рыбной похлебкой и дюжиной ракушек. Конечно, мистер Макгир. Зови меня Леланд, пожалуйста. Ну хорошо, тогда слушай. Если ты действительно хочешь стать настоящим журналистом, бросай к черту эти «Тайм» и «Лайф» и устраивайся репортером в какую-нибудь крупную ежедневную газету. Думаю, я мог бы помочь тебе в этом. Подыскать место в «Миррор» или «Ньюс». Вы не довольны моей работой? Наоборот – я думаю, ты потрясающе талантлива. Но давай начистоту: «Лайф» – это прежде всего иллюстрированный журнал. Наши старшие редакторы – сплошь мужчины, и именно их посылают освещать крупные события, вроде бомбежки Лондона, Гуадал-канала, будущей президентской кампании Ф.Д.Р. Все, что я могу поручить тебе, – это халтурка: статейки по пятьсот слов о кинопремьере месяца или модном показе, а то и просто кулинарные советы. А вот если бы ты, скажем, пошла в отдел городской хроники «Миррор», ты бы, возможно, выезжала на операции с копами, вела репортажи из зала суда, а то и получила бы какое-нибудь вкусное задание вроде очерка о заключенных-смертниках в Синг-Синге. Я не уверена, что освещение смертной казни – это мое, мистер Макгир. Леланд! Похоже, ты слишком хорошо воспитана, Сара. Еще «Манхэттен»? Боюсь, что мой лимит для ланча исчерпан. Тогда тебе действительно не стоит идти в «Миррор». А может, и наоборот – потому что, поработав там с месяц, ты научишься выпивать за ланчем по три «Манхэттена» и как ни в чем не бывало продолжать работать. Но мне действительно очень нравится в «Лайф». И я многому учусь здесь. Значит, ты не хочешь стать суперпрофи вроде Барбары Стенвик? Я хочу писать беллетристику, мистер Макгир… извините, Леланд. О черт… Я что-то не так сказала? Да нет. Беллетристика – это здорово. Классно. Если ты справишься. Я все-таки попытаюсь. А дальше, я так понимаю, у тебя в планах муженек, дети и чудный домик в Территауне. Не могу сказать, что это в списке моих приоритетов. Он допил свой мартини. Мне уже доводилось слышать подобное. Я в этом даже не сомневаюсь. Но в моем случае это правда. Конечно, кто спорит. Пока ты не встретишь какого-нибудь парня и не решишь, что устала от ежедневной рутины с девяти до пяти и тебе пора осесть, спрятаться за широкой спиной того, кто будет оплачивать твои счета, и красавчик из «Лиги плюща» покажется тебе вполне достойным кандидатом на окольцевание, и… Я вдруг расслышала собственный голос с довольно жестким» интонациями: Спасибо за то, что опустили меня на землю. Он опешил от моего тона: Черт, я, кажется, сморозил чушь. Конечно. Я не хотел тебя обидеть. Никаких обид, мистер Макгир . Похоже, ты всерьез рассердилась на меня. Не рассердилась. Я просто не люблю, когда меня представляют примитивной хищницей. А ты крепкий орешек. Разве орешек не должен быть крепким? – легко парировала я, сопроводив это саркастически сладкой улыбкой. Твой сорт именно таков. Напомни мне, чтобы я не смел приглашать тебя на вечерние свидания. Я не встречаюсь с женатыми мужчинами. Тебе трудно подыскать пару. Твой бойфренд должен иметь огнеупорные мозги. У меня нет бойфренда. Это для меня сюрприз. Бойфренда у меня не было по очень простой причине: в то время я была слишком занята. У меня была работа. Появилась первая в моей жизни квартира: маленькая студия, в чудесном зеленом уголке Гринвич-Виллидж, на Бедфорд-стрит. Но главное, у меня был Нью-Йорк – и с ним у меня сложился самый красивый роман. Хотя я не раз бывала в нем наездами, жить в этом городе – это было совсем другое, и иногда мне казалось, будто я наконец попала в настоящий взрослый мир. Для меня, выросшей в степенном и консервативном Хартфорде, Манхэттен действительно был головокружительным открытием. Начать с того, что он был анонимным. В нем можно было затеряться, стать невидимкой и не бояться того, что кто-то проводит тебя осуждающим или неодобрительным взглядом (любимая привычка жителей Хартфорда). Можно было всю ночь гулять по городу. Или полсубботы провести в книжном лабиринте магазина на улице Стрэнд. Или послушать Энцио Пинца в заглавной партии Дон Жуана в Метрополитен-опера за пятьдесят центов (если ты не прочь слушать стоя). А можно было перекусить в «Линдис» в три часа ночи. Или проснуться на рассвете в воскресенье, пройтись пешком в Нижний Ист-Сайд, купить свежих бочковых разносолов на Деланси-стрит, а потом завалиться в закусочную Катца за пастрами на ржаном хлебе, приготовленными в лучших еврейских традициях. А можно было просто ходить пешком – что я и делала бесконечно, с упоением. Совершая марш-броски с Бедфорд-стрит на север, через весь город, к Колумбийскому университету. Или через Манхэттенский мост, вверх по Флэтбуш-авеню до Парк Слоуп. Во время этих прогулок я ловила себя на мысли, что Нью-Йорк напоминает тяжеловесный викторианский роман, который заставляет тебя пробираться сквозь густую пелену эпического замысла, блуждая в побочных сюжетных линиях. Будучи пытливым читателем, я с радостью погружалась в это повествование, с нетерпением ожидая, куда заведет меня следующая глава. Ощущение свободы было сумасшедшее. Никакого тебе контроля со стороны родителей. Я сама зарабатывала на жизнь. Ни перед кем не отчитывалась. И благодаря Эрику, мне были открыты самые экзотические места Манхэттена, известные лишь посвященным. Казалось, он был знаком со всеми загадочными обитателями этого города. Среди них были чешские переводчики средневековой поэзии. Диск-жокеи ночных джаз-клубов. Скульпторы – эмигранты из Германии. Начинающие композиторы, сочиняющие атональные оперы о похождениях рыцаря Гавейна… короче, персонажи, которых никогда не встретишь в Хартфорде. Было и много типов, повернутых на политике… они преподавали в колледжах, пописывали для малотиражных левых изданий, создавали благотворительные фонды, которые поставляли еду и одежду для «наших братских советских товарищей, самоотверженно сражающихся с фашизмом»… или просто занимались демагогией на эту тему. Естественно, Эрик пытался вовлечь меня в свою левацкую деятельность. Но меня это попросту не интересовало. Я уважала позицию Эрика и его страстную убежденность. Точно так же я разделяла его ненависть к социальной несправедливости и экономическому неравенству. Но я не могла согласиться с тем, что он и его единомышленники превратили свои убеждения в религиозные догмы и возвели себя в ранг первосвященников. Слава богу, в сорок первом Эрик вышел из партии. Я встречалась с некоторыми его «товарищами», когда приезжала к нему на Манхэттен еще во время учебы в колледже, и мне было предельно ясно, что они из себя представляют. Они искренне полагали, что только их взгляды единственно верные… а другие мнения не в счет. Вскоре и Эрику все это надоело, и он покинул их ряды. Хорошо хоть никто из его приятелей-радикалов не пытался за мной ухаживать. Потому что, по большому счету, это была угрюмая и мрачная компания. А среди твоих знакомых нет веселых коммунистов? – спросила я его однажды за ланчем в закусочной «Катц». «Веселый коммунист» – это оксюморон, – ответил он. Но ты ведь веселый коммунист. Потише, – прошептал он. Я не думаю, что агенты Гувера пасутся в «Катце». Как сказать. К тому же я уже бывший коммунист. Но ты все равно придерживаешься левых взглядов. Левоцентристских. Я демократ из числа сторонников Генри Уоллеса. Что ж, могу тебе пообещать только одно: я никогда не буду встречаться с коммунистом. Из патриотических соображений? Нет, исключительно из тех соображений, что он никогда не сможет меня развеселить. А что, Горацию Кауэтту это удается? Иногда. Разве человек по имени Гораций Кауэтт способен развеселить хоть кого-нибудь? Эрик был отчасти прав – хотя на самом деле Гораций не выглядел таким нелепым, как его имя. Он был высоким и долговязым, с густой черной шевелюрой, носил очки в роговой оправе. В одежде предпочитал твидовые пиджаки и вязаные галстуки. Он был скромным, почти стеснительным, но очень умным, к тому же отменным рассказчиком, с которым всегда было интересно общаться. Мы познакомились на совместном вечере Хаверфордского и Брин-Морского колледжей и встречались весь год, пока я училась на последнем курсе. Мои родители всерьез считали его прекрасной партией – в то время как я сомневалась в этом, хотя у Горация было немало достоинств, особенно если речь заходила о романах Генри Джеймса или портретах Джона Сингера Саржента (его любимого писателя, его любимого художника). Пусть его нельзя было назвать жизнелюбом, но мне он нравился… хотя и не настолько, чтобы лечь с ним в постель. Впрочем, Гораций и не особенно настаивал на этом, Мы оба были слишком хорошо воспитаны. Но все-таки за месяц до окончания колледжа он сделал мне предложение. Когда неделю спустя я ответила отказом, он сказал: Надеюсь, ты отказываешь мне только потому, что еще не готова к замужеству. Может быть, пройдет год или около того, и ты передумаешь. Я и сейчас знаю, что будет через год. Ничего не изменится. Потому что я просто не хочу замуж за тебя. Он поджал губы и постарался скрыть обиду. Но ему это не удалось. Извини, – наконец произнес он. Это лишнее. Я не хотел показаться тебе грубияном. Перестань. Да нет, я болван. Что ты, в самом деле… ты просто был обстоятельным. Обстоятельным? Я бы сказал, прямолинейным. А я бы сказала… назидательным . Откровенным. Искренним. Честным. Но ведь все это не имеет значения, не так ли? Ну, с лингвистической точки зрения… Если до этого разговора у меня еще были какие-то сомнения в правильности моего решения, то теперь они окончательно рассеялись. Мои родители – как и многие подруги по Брин-Мору – считали, что я совершаю ошибку, отказываясь выйти замуж за Горация. В конце концов, он был таким надежным. Но я была уверена в том, что обязательно встречу кого-то, в ком будет и огонек, и страсть. И потом, в двадцать два года мне совсем не хотелось бросаться в омут замужества, так и не воспользовавшись шансом познать другие возможности. Вот почему, когда я приехала в Нью-Йорк, поиски бойфренда значились последним пунктом в списке моих приоритетов. Тем более что мне предстояло столько всего узнать в этот первый год самостоятельной взрослой жизни. Родительский дом был продан к Рождеству – но почти все вырученные средства ушли на тоу чтобы оплатить врачей и интернат для матери. Новый, 1944 год мы с Эриком встречали в убогом отеле Хартфорда, куда примчались накануне по вызову из интерната. Мама подхватила инфекцию, которая переросла в пневмонию, и никто не мог сказать с уверенностью, справится ли она с болезнью. К тому времени, как мы приехали в Хартфорд, врачам удалось стабилизировать ее состояние. Мы просидели час возле ее постели. Она была в коматозном состоянии и отсутствующим взглядом смотрела на своих детей. Мы поцеловали ее на прощание. Поскольку мы опоздали на последний поезд до Манхэттена, нам пришлось ночевать в этой привокзальной дыре. Остаток вечера мы провели в баре отеля, где пили дрянной «Манхэттен». В полночь мы спели «Доброе старое время» в компании бармена и нескольких несчастных, застрявших в пути коммивояжеров. Так мрачно начался для нас новый год. А утром последовало еще более мрачное продолжение – мы как раз выписывались из гостиницы, когда в нашем номере раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Звонил дежурный врач: Мисс Смайт, я очень сожалею, но ваша мать скончалась полчаса назад. Странно, но я не испытала шока и горечи (это пришло несколькими днями позже). Скорее в тот момент на меня нашло какое-то оцепенение, и в сознании промелькнула мысль: отныне моя семья – это Эрик. Его тоже застала врасплох эта новость. Мы взяли такси и отправились в интернат. По дороге он расплакался. Я обняла его. Она всегда терпеть не могла Новый год, – произнес он сквозь слезы. Похороны состоялись на следующий день. В церковь пришли двое наших соседей и секретарша отца. С кладбища мы вернулись на вокзал. В поезде, по дороге в Нью-Йорк, Эрик сказал: «Больше ноги моей не будет в Хартфорде». Наследства как такового не было – лишь два страховых полиса. Каждый из нас получил по пять тысяч долларов – по тем временам вполне приличные деньги. Эрик тотчас оставил работу в Театральной гильдии и на год уехал в путешествие по Мексике и Южной Америке. С собой он прихватил портативный «ремингтон» – поскольку за эти двенадцать месяцев планировал написать свою главную пьесу и, возможно, собрать материал для дневника путешественника. Он и меня приглашал в эту поездку, но я уж точно не собиралась бросать «Лайф», где успела проработать всего лишь семь месяцев. Но если ты поедешь со мной, у тебя будет возможность сосредоточиться на беллетристике, – сказал он. Я многому учусь, работая в «Лайф». Учишься чему? Писать статейки в пятьсот слов о бродвейской премьере «Феминистки» или об ошейниках как модном аксессуаре года? Я горжусь тем, что написала и о том, и о другом, пусть даже мое имя не значится под этими статьями. О чем я и говорю. Как правильно тебе сказал тот парень, редактор, тебе никогда не дадут написать что-либо стоящее, потому что этим занимаются старшие редакторы, мужики. Ты ведь хочешь писать рассказы. Так что тебя останавливает? У тебя есть деньги и свобода. Мы могли бы вскладчину снять гасиенду в Мексике… писать целыми днями, и никто бы нас не беспокоил. Это чудесная мечта, – сказала я, – но я пока не собираюсь покидать Нью-Йорк. Я еще не готова стать вольным писателем. Сначала мне нужно найти свой путь. И работа в «Лайф» поможет мне в этом. Господи, какая же ты благоразумная. Не сомневаюсь, что ты максимально практично распорядишься своими пятью тысячами. Да, вложу в государственные облигации. Эс, ты меня поражаешь. Ты стала маленькой Мисс Рассудительность. Окончательно и бесповоротно. Итак, Эрик подался на юг, а я осталась на Манхэттене. Днем трудилась в «Лайф», а по ночам пыталась писать короткие рассказы. Но нервотрепка на работе – вкупе с удовольствиями Манхэттена – мешала подойти к «ремингтону», который по большей части напрасно пылился в моей квартире-студии. Каждый раз, усаживаясь за машинку, я ловила себя на мысли: «Мне ведь совершенно нечего сказать». Или же в голове шептал предательский голос: «А в кинотеатре на 58-й улице двойной сеанс: „Пять гробниц на пути в Каир" и „Военно-воздушные силы."». Или же звонила подружка, предлагая субботний ланч в «Шраффтс». Или мне срочно нужно было дописать статью для «Лайф». Или убраться в ванной. Или… я всегда находила подходящее оправдание из миллиона тех, к которым прибегают начинающие писатели в попытке сбежать из-за письменного стола. В конце концов я решила, что хватит обманывать саму себя. Я убрала со стола «ремингтон» и спрятала его в шкаф. Потом написала Эрику длинное письмо, объясняя, почему временно откладываю свои писательские амбиции. Я никогда не путешествовала. Я не была нигде южнее Вашингтона… не говоря уже об остальном мире. Я никогда не испытывала смертельной опасности. Я не знакома ни с кем, кто побывал в тюрьме или был осужден по приговору присяжных. Я никогда не работала в трущобах или на походной кухне. Я никогда не ходила по Аппалачской тропе, не взбиралась на гору Катадин, не сплавлялась по озеру Саранак на каноэ. Я могла бы пойти на войну добровольцем от Красного Креста. Могла бы устроиться через Администрацию общественных работ школьным преподавателем в пострадавшую от засухи Оклахому. Я могла бы заняться чем-то куда более интересным, чем занимаюсь сейчас, – и набраться жизненного опыта, которым можно было бы поделиться с людьми. Черт возьми, я даже ни разу не влюблялась! Поэтому неудивительно, что ничего не происходит, когда я сажусь за машинку. Я отослала письмо до востребования на адрес почтового отделения в Зихуантанехо. Эрик временно жил в этом тропическом уголке Мексики, арендуя домик на побережье. Спустя семь недель я получила ответ – написанный убористым почерком на почтовой открытке со штемпелем Тегусигальпы, Гондурас. Эс! Из твоего письма я понял только одно: тебе не о чем писать. Поверь мне, каждому есть что рассказать, потому что жизнь сама по себе есть увлекательный рассказ. Но, даже зная это, нелегко преодолеть творческий кризис (это состояние мне слишком хорошо знакомо). Тут правила игры просты: если ты хочешь писать, ты будешь писать. И еще знай: если ты хочешь влюбиться, то обязательно найдешь того, кто достоин твоей любви. Но послушайся своего старшего, битого жизнью братца: никогда не ставь себе задачу влюбиться во что бы то ни стало. Потому что такие романы неизменно оборачиваются дешевой мелодрамой. Настоящая любовь сама настигнет тебя… оглушит и заставит забыть обо всем на свете. Мне не стоило уезжать из Мексики. Самое лучшее впечатление от Тегусигальпы. – это обратный автобус из Тегусигальпы. Сейчас двигаюсь на юг. Напишу сразу, как только осяду где-нибудь. С любовью, Э. В течение следующих десяти месяцев – пока я упорно трудилась в «Лайф» и каждую свободную минуту посвящала Нью-Иорку – я старалась не слишком-то горевать о своей несостоявшейся литературной карьере. И я так и не встретила никого, в кого можно было бы влюбиться. Но я регулярно получала открытки от Эрика, отправленные из Белиза, Сан-Хосе, Панама-Сити, Картахены и наконец, из Рио. Он вернулся в Нью-Йорк в июне сорок пятого, без цента в кармане. Мне пришлось ссудить ему двести долларов на первое время, пока он, устроившись на прежней квартире, искал работу. Как ты умудрился спустить все деньги? – спросила я. Жил красивой жизнью, – глуповато произнес он в ответ. Но мне казалось, что красивая жизнь противоречит твоим политическим принципам. Да, было такое. И есть . Так что же произошло? Думаю, всему виной обилие солнца. Оно превратило меня в исключительно щедрого и очень тупого loco gringo Чокнутый иностранец (исп.). . Но я обещаю немедленно исправиться, облачившись в привычную власяницу. Вместо этого он засел за сценарии для сериала «Бостон Блэки». Когда его оттуда выгнали, он принялся строчить шутки для шоу Джо И. Брауна. Он ни словом не обмолвился о пьесе, которую собирался написать за время добровольного изгнания – а я и не спрашивала. Его молчание говорило само за себя. Он снова влился в широкий круг своих богемных приятелей. И в ночь на День благодарения сорок пятого года закатил для всех вечеринку. Я уже была приглашена на ежегодную вечеринку, которую устраивал один из старших редакторов «Лайф». Он жил на 77-й улице, между Центральным парком и Колумбийским университетом, – на той самой улице, где надували воздушные шары и игрушки для парада «Мейси» в День благодарения. Я обещала Эрику, что заскочу к нему по пути домой. Но вечеринка у редактора затянулась. Из-за церемонии надувания шаров (и толп зрителей) все улицы вокруг Центрального парка оказались перекрыты, так что мне пришлось целых полчаса искать такси. Наступила полночь. Я смертельно устала. И попросила таксиста отвезти меня на Бедфорд-стрит. Как только я зашла к себе домой, зазвонил телефон. Это был Эрик. Судя по звукам, доносившимся из трубки, вечеринка была в самом разгаре. Где тебя черти носят? – спросил он. Вела офисно-политическую игру на Сентрал-парк-Вест. Давай срочно сюда. Слышишь, как у нас тут весело? Думаю, я пас… Мне нужно выспаться. У тебя впереди целый уик-энд для этого. Пожалуйста, позволь мне разочаровать тебя сегодня. Нет. Я настаиваю на том, чтобы ты срочно села в такси и предстала tout de suite chez тог Немедленно у меня (фр.). , готовая пить до рассвета. Черт возьми, это первый День благодарения без войны. Думаю, достойный повод надраться… Я тяжело вздохнула и сказала: Ты меня поутру снабдишь аспирином? Даю слово патриота Америки. Скрепя сердце я снова надела пальто, спустилась вниз, вызвала такси и через пять минут оказалась в гуще толпы на квартире Эрика. Здесь действительно было не протолкнуться. Громко звучала танцевальная музыка. Низкое облако табачного дыма зависало над головами. Кто-то впихнул мне в руку бутылку пива. Я обернулась. И вот тогда я увидела его. Парня лет двадцати пяти, одетого в армейскую форму цвета темного хаки, с узким лицом и резко очерченными скулами. Его взгляд блуждал по комнате. И неожиданно упал на меня. Мы встретились глазами. Всего на мгновение. Или на два. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Он отвернулся. И больше ничего не было. Лишь один мимолетный взгляд. Меня не должно было быть там. Мне давно следовало быть дома и видеть десятый сон. С тех пор я часто спрашивала себя: если бы не обернулась в тот момент, мы бы так никогда и не встретились? Судьба – это все-таки случайность, не правда ли? 2 Хлопнула входная дверь. В квартиру ввалилось еще с десяток гостей. Все они были очень шумными, очень возбужденными и очень пьяными. К тому времени в гостиной стало уже так тесно, что невозможно было двигаться. Я все никак не могла отыскать в толпе своего брата – и начинала злиться на себя за то, что согласилась прийти на эту дурацкую вечеринку. Я любила друзей Эрика, но только не в массовом скоплении. Эрик это знал и частенько подтрунивал надо мной, упрекая в необщительности. Я не против общения, – возражала я. – Я всего лишь против толпы. Особенно – можно было бы добавить – толпы в крохотной квартирке. Мой брат, наоборот, обожал шумные сборища. Друзей у него всегда было предостаточно. Тихий вечер в домашней обстановке даже не рассматривался как вариант времяпрепровождения. Ему непременно нужно было встречаться с приятелями в барах, заваливаться к кому-то на вечеринку, бежать на джазовую сходку или (при самом плохом раскладе) убивать вечер в одном из круглосуточных кинотеатров на 42-й улице, где крутили сразу по три фильма всего за двадцать пять центов. С тех пор как он вернулся из Южной Америки, его стадный инстинкт обострился до предела, и я уже начала задумываться, как он находит время для сна. Чтобы получить работу в программе Джо И. Брауна, ему пришлось изменить имидж, как он ни сопротивлялся этому. Он подстриг волосы и перестал одеваться, как Троцкий, потому что знал, что ни один работодатель не захочет иметь с ним дело, пока он не облачится в консервативный костюм по моде того времени. Отец, наверное, закатывается от хохота в гробу, – сказал он однажды, – видя, как его сын, который всегда был краснее всех красных, ныне одевается у «Брукс Бразерс». Одежда ничего не значит, – сказала я. Не пытайся подсластить пилюлю. Одежда значит больше, чем ты думаешь. Все мои знакомые, видя меня в таком наряде, понимают: это неудачник. Не говори так о себе. Любой, кто поначалу мыслит себя вторым Бертольдом Брехтом, а заканчивает тем, что строчит репризы для радиовикторины, имеет полное право называть себя неудачником. Ты напишешь еще одну великую пьесу, – сказала я. Он грустно улыбнулся: Эс, я в жизни не написал ни одной великой пьесы. Ты этоьзнаешь. Я не написал даже хорошей пьесы. И это ты тоже знаешь. Да, я действительно знала – хотя никогда бы не посмела сказать об этом. Точно так же я знала и то, что безумно насыщенная светская жизнь Эрика была своего рода анестезией. Она притупляла боль разочарования. Я знала, что у него творческий кризис. И знала причину этого кризиса: он полностью разуверился в своем таланте Но Эрик не терпел сочувствия – и переводил разговор на другую тему всякий раз, когда я пыталась поднять этот больной вопрос Конечно, я поняла намек и перестала лезть с расспросами, сожалея лишь о том, что не могу вывести его на откровенность, и чувствовала себя совершенно беспомощной, когда видела, как он пытается заполнить каждую минуту своей жизни кутежами и пирушками, вроде той вечеринки, которая была очередным эпизодом нескончаемого загула. Когда шум в гостиной достиг апогея, я решила, что уйду, если не увижу брата в следующую минуту. И тут я почувствовала, как чья-то рука коснулась моего плеча, и за спиной прозвучал мужской голос: У вас такой вид, будто вы ищете выход. Я обернулась. Это был парень в армейской форме. Он стоял в паре шагов от меня, в одной руке у него был наполненный стакан, в другой – бутылка пива. Вблизи он выглядел еще более типичным ирландцем. Может, все дело было в особенном румянце кожи, квадратной челюсти, смешинке в глазах… в этом лице падшего ангела, одновременно невинном и мужественном. Он чем-то напоминал Джимми Кагни, только без присущей тому драчливости. Будь он актером, наверняка прошел бы кастинг на роль молодого священника, соборовавшего Кагни, когда того изрешетил пулями конкурирующий гангстер. Вы слышали, что я сказал? – прокричал он сквозь шум. – Вы как будто ищете выход отсюда. Да, я вас слышала. И да, вы очень наблюдательны, – сказала я. А вы краснеете. Я вдруг почувствовала, что у меня горят щеки. Должно быть, это из-за духоты. Или из-за того, что я самый красивый парень, которого вы когда-либо видели. Я осторожно взглянула на него и заметила, что он игриво вздернул брови. Вы красивы, это правда., но не сногсшибательны. Он окинул меня восхищенным взглядом и произнес: Отличный контрудар. Это не вас я видел на ринге с Максом Шеллингом в «Гарден»? Вы имеете в виду ботанический сад «Бронкс Гарденс»? А ваше имя случайно не Дороти Паркер Дороти Паркер (1893–1967), американская писательница и поэт, известная своим юмором и проницательностью. ? Лесть вам не поможет, солдат. Тогда я попытаюсь напоить вас, – сказал он, впихивая мне в свободную руку бутылку. – Выпейте пивка. У меня уже есть, – сказала я, поднимая бутылку «Шлитца», которую держала в другой руке. Значит, будете пить с двух рук. Мне это нравится. А вы, часом, не ирландка? Боюсь, что нет. Странно. Мне показалось, что в вас больше от О'Салливан из Лимерика… чем от какой-то там лошадиной Кейт Хепберн… Я не езжу верхом, – перебила я его. Но вы ведь из тех, кого называют «белой костью», не так ли? Я смерила его суровым взглядом. Так улыбается аристократия, я угадал? Я попыталась удержаться от смеха. Ничего не вышло. Вы только посмотрите! У нее есть чувство юмора. А я-то думал, что это не входит в набор аристократа. Из всякого правила есть исключение. Рад слышать. Так что… будем выбираться отсюда? Простите? Вы сказали, что ищете выход. Я предлагаю вам его. Со мной. Но почему я должна идти с вами? Потому что вы находите меня забавным, обаятельным, интригующим, соблазнительным… Нет, вовсе нет. Лжете. Как бы то ни было, есть еще одна причина, по которой вы должны пойти со мной. Дело в том, что мы понравились друг другу. Кто сказал? Я. И вы тоже. Я ничего не говорила… – И в следующее мгновение расслышала собственный голос: – Я даже не знакома с вами. А это имеет какое-то значение? Разумеется, нет. Потому что я уже была без ума от него. Но, естественно, не собиралась объявлять ему об этом. Хотя бы имя назвали, – буркнула я. Джек Малоун. Или сержант Джек Малоун, если вы предпочитаете официоз. И откуда вы родом, сержант? О, это рай, Валгалла, уголок, куда белые англосаксонские протестанты боятся ступить ногой… И называется он…? Бруклин. Флэтбуш, если быть точным. Первый раз слышу. Вот видите! О чем я и говорю. Для аристократов Бруклин всегда был запретной зоной. Ну почему же, я была на Бруклинских высотах. А в глубинах? Это туда вы меня тащите? Он просиял: Значит, по рукам? Я никогда не сдаюсь так легко. Тем более когда оппонент забывает спросить мое имя. О, черт! Итак, продолжайте. Задавайте свой вопрос. Как фас звать? – спросил он, шутливо копируя немецкий акцент. Я сказала. Он поджал губы. Смайт через ай ? Впечатляет. О, знаете ли, нас в Бруклине тоже учат правильно произносить слова. Смайт … Он как будто пробовал мое имя на вкус, повторяя его с нарочитым английским акцентом. Смайт … Готов спорить, что когда-то, давным-давно, это было старое доброе Смит . Но потом один из ваших напыщенных новоанглийских предков решил, что Смит – это слишком просто, и переделал его в Смайт … Откуда вы знаете, что я родом из Новой Англии? Вы, должно быть, шутите. Если бы я был по натуре игроком, я бы поставил десятку на то, что ваше имя Сара пишется с одной «р». И выиграли бы. Я же говорил вам, что я крепкий орешек. Сара . Очень мило… если кому по душе новоанглийские пуритане. Я расслышала голос Эрика у себя за спиной: Ты хочешь сказать, вроде меня? А ты кто такой, черт возьми? – спросил Джек, слегка раздраженный тем, что кто-то посмел прервать наш остроумный диалог. Я ее пуританский брат, – сказал Эрик, обнимая меня за плечи. – Лучше скажи, кто ты такой? Я – Улисс С. Грант Американский политический и военный деятель. . Очень смешно, – сказал Эрик. Это так важно, кто я? Просто не помню, чтобы приглашал тебя на эту вечеринку, вот и все, – разулыбался Эрик. Так это твой дом? – добродушно произнес Джек, ничуть не смутившись. Браво, доктор Ватсон, – сказал Эрик. – Может, еще расскажешь, как ты здесь оказался? Парень, с которым я познакомился в армейском клубе «USOI» на Таймс-сквер, сказал, что у него есть друг и друг этого друга знает о гулянке на Салливан-стрит. Но послушай, я никому не хочу доставлять неудобств, поэтому ухожу сию минуту, если не возражаете. Зачем вам уходить? – произнесла я так поспешно, что Эрик наградил меня вопросительной и ехидной улыбкой. Действительно, – сказал Эрик, – зачем тебе уходить, если кое-кто явно хочет, чтобы ты остался. Ты точно не возражаешь? Друзья Сары… Приятно слышать. Где ты служил? В Германии. И если быть точным, то я не служил. Я был репортером. «Старз энд Страйпс»? – спросил Эрик, имея в виду официальную газету американской армии. И как это ты догадался? – с наигранным изумлением произнес Джек Малоун. Думаю, помогла твоя форма. Где базировался? Какое-то время в Англии. Попом, после капитуляции немцев, был в Мюнхене. Ну или в том, что от него осталось. А на Восточном фронте удалось побывать? Я пишу для «Старз энд Страйпс»… а не для «Дейли уоркер». Должен тебе заметить, что я вот уже десять лет читаю «Дейли уоркер», – важно произнес Эрик. Поздравляю, – сказал Джек. – Я тоже раньше увлекался комиксами. Не вижу связи, – сказал Эрик. Все мы родом из детства. «Дейли уоркер» в твоем представлении – это чтиво для малолеток? Причем плохо написанное … собственно, как большинство пропагандистских листовок. Я хочу сказать, что, если уж тебе хочется писать иеремиады о классовой борьбе, по крайней мере, делай это профессионально. Иеремиады , – съязвил Эрик. – Надо же. Мы знаем красивые слова? Эрик… – Я сурово посмотрела на брата. Я что-то не так сказал? – слегка заплетающимся языком произнес он. Вот тогда я поняла, что он попросту пьян. Да нет, – ответил Джек. – С классовой точки зрения все верно. В самом деле, как еще разговаривать с полуграмотным бруклинским ирландцем… Я этого не говорил, – сказал Эрик. Нет, просто имел в виду. Впрочем, я уже привык к тому, что всякие парвеню смеются над моим топорным выговором… Нас вряд ли можно назвать парвеню, – возмутился Эрик. Но мой французский тебя впечатлил, n'est-ce pas Не так ли? (Фр.). ? Над акцентом неплохо было бы поработать. А тебе над чувством юмора. Кстати, представляя низшую прослойку интеллектуалов, тех, что из Бруклина, замечу, что нахожу забавным, когда самые великие снобы мира насвистывают «Интернационал». А может, ты и «Правду» читаешь в оригинале на русском, товарищ? Готов поспорить, что ты один из самых преданных поклонников отца Кофлина. Эрик, ради всего святого, – вмешалась я, ужаснувшись тому, что он позволил себе столь провокационную реплику. Отец Чарльз Эдуард Кофлин был печально известен как глашатай правых сил, предтеча Маккарти. В своих еженедельных радиопроповедях он выступал с яростной критикой коммунистов, иностранцев и всех, кто не прогибался и не целовал национальный флаг. Его ненавидел каждый, в ком была хоть капля ума и совести. Но я с облегчением заметила, что Джек Малоун не схватил наживку. По-прежнему невозмутимо он произнес: Считай, что тебе повезло, потому что я готов зачесть это в качестве шутки . Я толкнула брата локтем. Извинись, – сказала я. Поколебавшись, Эрик заговорил: Я неудачно выразился. Прошу прощения. Лицо Джека тут же расплылось в доброй улыбке. Значит, остаемся друзьями? – спросил он. Э-э… конечно. Что ж, тогда… с Днем благодарения. Эрик нехотя пожал протянутую руку Джека: Да. С Днем благодарения. И извини, что явился незваным гостем, – сказал Джек. Не стоит. Будь как дома. С этими словами Эрик поспешил удалиться. Джек повернулся ко мне. А что, мне даже понравилось, – сказал он В самом деле? – удивилась я. Точно. Я хочу сказать, армия не блещет эрудитами. И узв очень давно меня не оскорбляли так грамотно. Я искренне прошу у вас прощения. Его иногда заносит. Как я уже сказал, это было забавно. И теперь я знаю, откуда у вас левый крен. Очевидно, это семейное. Никогда об этом не задумывалась. Вы просто скромничаете. Как бы то ни было, Сара с одной «р»… Смайт… мне действительно пора откланяться, поскольку завтра ровно в девять ноль-ноль мне заступать на дежурство. Тогда пошли, – сказала я. Но я думал… Что? Не знаю. После того шоу, что мы устроили с вашим братом, я подумал, вы уже не захотите идти со мной. Вы ошиблись. Если только вы не передумали… Нет, нет… уходим отсюда. Он взял меня под локоть, увлекая к двери. У порога я обернулась и встретилась глазами с Эриком. Уже уходишь? – выкрикнул он из толпы, явно недовольный тем, что меня уводит Джек. Завтра на ланче «У Люхова»? – прокричала я в ответ. Если ты туда доберешься, – сказал он. Поверь мне, она там будет, – бросил Джек, закрывая за нами дверь. Когда мы спустились вниз, он притянул меня к себе и страстно поцеловал. Поцелуй длился долго. А потом я сказала: Ты не спросил моего разрешения. Ты права. Не спросил. Можно поцеловать тебя, Сара с одной «р»? Если только ты перестанешь добавлять к моему имени эту дурацкую присказку. Идет. На этот раз поцелуй длился целую вечность. Когда я наконец оторвалась от него, то едва могла устоять на ногах – так кружилась голова. Джек тоже казался пьяным. Он обхватил мое лицо ладонями. Ну, здравствуй, – сказал он. Да, здравствуй. Знаешь, я должен быть на Верфях… Ты говорил. Ровно в девять. А сейчас сколько? Еще нет и часа. Вычитаем время на дорогу до Бруклина, и у нас остается… Семь часов. Да, всего лишь семь часов. Достаточно, – сказала я и снова поцеловала его. – А сейчас купи мне что-нибудь выпить. 3 Мы оказались в «Львиной голове» на Шеридан-сквер. Накануне Дня благодарения народу в кафе было немного, и мы смогли уединиться за тихим столиком. Я быстро выпила два «Манхэттена» и позволила уговорить себя на третий. Джек предпочел «ерш»: чистый бурбон с пивом вдогонку. В «Львиной голове» всегда царил полумрак. На столиках горели свечи. Пламя нашей свечи прыгало взад-вперед, напоминая светящийся метроном. В отсветах пламени вспыхивало лицо Джека. Я не могла оторвать от него глаз. С каждой секундой он казался мне все красивее. Возможно, потому, что он и впрямь был чертовски хорош, в чем я уже успела убедиться. Великолепный рассказчик. И что самое ценное, внимательный слушатель. Мужчины становятся намного привлекательнее, когда они просто слушают. Он сумел меня разговорить. Казалось, ему хотелось знать обо мне все – о моих родителях, о детстве, школьных днях в Хартфорде, учебе в Брин-Море, работе в «Лайф», о рухнувших писательских амбициях, о моем брате Эрике. Неужели он и вправду десять лет читает «Дейли уоркер»?! Боюсь, что да. Он из «попутчиков»? Пару лет он состоял в компартии. Но в ту пору он писал пьесы для федерального театрального проекта и протестовал против всего, что пытались воспитать в нем родители. И хотя я никогда не говорила ему об этом, я действительно думаю, что своим членством в партии он просто отдавал дань моде. Красный был цветом годаи. стилем жизни всех его друзей… но, слава богу, он перерос этот период. Значит, он больше не состоит в партии? С сорок первого года. Уже кое-что. Но он по-прежнему симпатизирует «дяде Джо» «Дядя Джо» – прозвище И. В. Сталина ? Теряя веру, человек не обязательно становится убежденным атеистом, не так ли? Он улыбнулся: А ты действительно писатель. Автор одной умной мысли? Не думаю. А я знаю. Нет, ты не можешь знать, ведь ты не видел ничего из того, что я написала. Покажешь мне что-нибудь? Да вряд ли тебе понравится. Похоже, ты разуверилась в себе. Да нет, в себя я верю. Но только не как в писателя. И на чем основана твоя вера? Моя вера? Да. Во что ты веришь? Ну это слишком емкий вопрос. Ответь коротко. Что ж, попробую… – сказала я, вдруг ощутив прилив вдохновения (спасибо выпитым «Манхэттенам»). – Хорошо… прежде всего и самое главное, я не верю ни в Бога, ни в Иегову, ни в Аллаха, в Ангела Морони, ни даже в Дональда Дака. Он рассмеялся. Хорошо, – сказал он, – это мы выяснили. И при всей своей любви к родине я вовсе не собираюсь захлебываться в патриотизме. Оголтелый патриотизм сродни религеозному фанатизму: он пугает меня своим доктринерством. Настоящий патриотизм спокойный, осознанный, вдумчивый. Тем более если ты принадлежишь к новоанглийской аристократии. Я хлопнула его по руке: Ты прекратишь это?! Ни в коем случае. Но ты уклоняешься от ответа на вопрос. Потому что вопрос слишком сложный… да и напилась я что-то. Не думай, что я позволю тебе воспользоваться этой уловкой. Обозначьте свою позицию, мисс Смайт. Итак, во что вы верите? После короткой паузы я услышала собственный голос: В ответственность. Джек опешил: Что ты сказала? В ответственность. Ты спросил, во что я верю. Я отвечаю: в ответственность. О, теперь понял, – произнес он с улыбкой. – Ответственность . Великая идея. Один из краеугольных камней нашей нации. Если ты патриот. Я – да. Я уже догадалась. И уважаю тебя за это. Честно . Но… как бы так сказать, чтобы это не прозвучало глупо? Ответственность, о которой я говорю, в которую искренне верю… знаешь, наверное, это прежде всего ответственность перед самим собой. Я действительно не так много знаю про жизнь, я не путешествовала, не занималась чем-то по-настоящему интересным… но, когда я наблюдаю за тем, то происходит вокруг меня, прислушиваюсь к тому, что говорят мои современники, я понимаю, что мне предлагают готовые рецепты решения жизненных проблем. Ну, скажем, что к двадцати трем годам непременно нужно выскочить замуж, чтобы не думать, как заработать на жизнь, какой выбрать путь, даже как проводить свободное время. Но меня пугает перспектива доверить собственное будущее другому человеку. Разве он застрахован от ошибок? И разве не испытывает страха?.. Я замолчала. Наверное, все это звучит напыщенно? Джек опрокинул стопку бурбона и сделал знак бармену, чтобы принесли еще. Ты отлично излагаешь, – сказал он. – Продолжай. Да, собственно, я уже все сказала. Добавлю только, что, вверяя свое счастье другому человеку, ты убиваешь саму возможность счастья. Потому что снимаешь с себя ответственность, перекладываешь ее на другого человека. Ты словно говоришь ему: сделай так, чтобы я чувствовала себя цельной, совершенной, востребованной. Но сделать это можешь только ты сама. Он посмотрел мне в глаза: Значит, фактор любви не учитывается в этом уравнении? Я выдержала его взгляд. Любовь и зависимость – это разные вещи. Любовь не признает категорий: что ты можешь сделать для меня или ты мне нужен/я тебе нужна. Любовь должна быть… Я вдруг поняла, что мне не хватает слов. Пальцы наших рук переплелись. Любовь должна быть только любовью. Наверное, – сказала я и добавила: – Поцелуй меня. И он поцеловал. А теперь ты должен рассказать мне что-нибудь о себе, – попросила я. Что, например? Какой мой любимый цвет? Мой знак зодиака? Кто мне больше нравится – Фицджеральд или Хемингуэй? Ну и кто же? Конечно, Фицджеральд. Согласна – но почему? У него ирландские корни. Теперь ты увиливаешь от ответа. Да мне особо нечего рассказать о себе. Я простой парень Бруклина. Вот и все. Ты хочешь сказать, что мне ни к чему знать о тебе больше? Не совсем. Твои родители могли бы обидеться, если бы слышали это. Они оба умерли. Извини. Не стоит. Мама умерла двенадцать лет назад – незадолго до того, как мне исполнилось тринадцатв лет. Эмболия. Болезнь внезапная. И чудовищная. Моя мать была сущим ангелом… А отец? Отец умер, пока я служил за океаном. Он был копом, ужасно взрывной, вступал в перепалку по любому поводу. Особенно со мной. А еще любил выпить. Без виски и дня не мог прожить. Самоубийство в рассрочку. В конце концов, его желание осуществилось. Как и мое – отец любил охаживать меня ремнем, когда напивался… а это было постоянно. Кошмар. Пустяки, если рассуждать в масштабах Вселенной. Значит, ты один на белом свете? Нет, у меня есть младшая сестра, Мег. Она – гордость нашей семьи: сейчас учится на старшем курсе в колледже Барнарда. Получает стипендию. Впечатляющее достижение для выходца из семьи невежественных ирландцев. А ты не учился в колледже? Нет, сразу после школы я пошел в «Бруклин игл». Устроился копировальщиком. А к тому времени, как меня призвали на военную службу, уже был младшим репортером. Собственно, так я и оказался в «Старз энд страйпс». Конец истории. О, продолжай, пожалуйста. Ты ведь на этом не остановишься, правда? Не такая уж я интересная персона. Чувствую, как повеяло ложной скромностью, но меня этим не купишь. Каждому есть что рассказать о себе. Даже простому парню из Бруклина. Ты действительно готова выслушать длинную историю? Даже не сомневайся. Историю про войну? Если она и о тебе. Он выудил из пачки сигарету, закурил. Первые два года войны я просидел в вашингтонском бюро «Старз энд страйпс». Умолял о переводе за океан. В конце концов, меня отправили в Лондон – освещать работу штаба союзных войск. Я все рвался на фронт, но мне сказали, что нужно дожидаться своей очереди. Так что я пропустил и высадку союзнических войск в Нормандии, и освобождение Парижа, и падение Берлина, и освободительную миссию янки в Италии – в общем, все «вкусные» события, которые достались старшим репортерам, ребятам с университетским образованием, в званиях выше лейтенантском. Но после долгих уговоров мне все-таки удалось добиться приптски к Седьмой армии, которая входила в Мюнхен. Для меня это стал настоящим откровением. Как только мы прибыли на место, наш батальон послали в деревню милях в восьми от города. Я решил участвовать в рейде. Деревня называлась Дахау. Задача стояла простая: освободить узников концлагеря. Сам городок Дахау был довольно милым. Он почти не пострадал от бомбежек нашей и английской авиации, а центр практически был не тронут. Очаровательные пряничные домики. Ухоженные палисадники. Чистые улицы. И вдруг – этот лагерь. Ты что-нибудь читала про него? Да читала. Веришь ли, все ребята из нашего батальона притихли, когда вошли в ворота лагеря. Они ожидали встретить вооруженное сопротивление лагерной охраны – но последние ее бойцы сбежали минут за двадцать до нашего появления. И то, что они… мы … увидели… Он сделал паузу, как будто собираясь с духом. То что мы увидели… не передать словами. Потому что это не поддается описанию. Или пониманию. Или объяснению с точки зрения простейших гуманистических принципов. Это такое злодеяние – такой вандализм – что представить его невозможно даже в самом страшном сне… Как бы то ни было, вскоре после того, как мы вошли в лагерь поступил приказ из штаба союзников созвать в одно место всех взрослых жителей Дахау. Командир батальона – крутой парень по имени Дюпрэ, родом из Нового Орлеана, – поручил это дело двум сержантам. Хотя я провел всего несколько часов с этим батальонов, уже успел прийти к выводу, что Дюпрэ – самый большой в мире крикун. Выпускник военного колледжа «Цитадель» («Вест-Пойнт» Конфедерации», как он сам называл его), он был по-настоящоящему бесстрашным бойцом. Но после инспекционного тура по Дахау его лицо было белым как мел. А голос опустился до шепота. «Берите каждый по четыре человека, – приказал он сержантам, – и стучите во все двери домов и магазинов деревни. Все, кто старше шестнадцати лет – мужчины и женщины, без исключения, – должны выйти на улицу. Как только соберете всех взрослых жителей Дахау, выстроите их в колонну. Это понятно, джентльмен?.» Один из сержантов поднял руку. Дюпрэ кивком головы дал ему слово. «А если они окажут сопротивление, сэр?» – спросил сержант. Дюпрэ сощурился: «Сделай так, чтобы никакого сопротивления не было, Дэвис, чего бы это ни стоило». Но никто из жителей Дахау не оказал сопротивления американ ской армии. Когда наши ребята подходили к их дверям, они покорно выходили на улицу – руки за голову или вверх, женщины отчаянно жестикулировали, показывая на детей, обращаясь с мольбами на языке, которого мы не знали… хотя было совершенно очевидно, чего они все боятся. Одна молодая мама – ей было не больше семнадцати, и на руках у нее был крохотный младенец, – увидев мою форму и оружие, буквально упала к моим ногам и истошно закричала. Я пытался упокоить ее, повторяя снова и снова: «Мы не причиним вам вреда… мы не причиним вам вреда…», но она все билась в истерике. И разве можно было осуждать ее? В конце концов пожилая женщина схватила ее и влепила ей крепкую пощечину, а потом что-то яростно зашептала ей на ухо. Девушка попыталась успокоиться и, прижимая ребенка к груди, встала в шеренгу, тихо всхлипывая. Пожилая женщина посмотрела на меня с боязливым уважением, кротко кивнула мне головой, словно говоря: «Теперь она под контролем. Только, пожалуйста, не трогайте нас.» «Да кто вас тронет?! Кто вас тронет! – так и хотелось – мне крикнуть. – Мы же американцы. Мы хорошие парни. Мы не враги.» Но я ничего не сказал. Я просто кивнул ей в ответ и продолжал наблюдения Ушло около часа на то, чтобы собрать все взрослое населена Дахау. В колонне оказалось человек четыреста, если не больше. Когда процессия медленно двинулась в сторону лагеря, многие начали выть. Уверен, они думали, будто их ведут на расстрел. От центра городка до ворот лагеря было минут десять ходьбы. Десять минут. Расстояние в полмили, не больше. Всего десять минут отделяли эту уютную деревеньку – где все было так чисто, oпрятно и мирно – от настоящего ада. Вот почему Дахау был неповторим – жутко было представить, что всего в полумиле от его во рот продолжается обычная жизнь. У ворот лагеря нас поджидал капитан Дюпрэ. «Что делать с жителями, сэр?» – спросил у него сержант Дэвис. «Просто проведите их маршем по лагерю. По всему лагерю. Таков приказ Объединенного командования – ходят слухи, что от самого Айка Айк – прозвище Д. Эйзенхауэра. . Они должны увидеть все. Не щадите их нервы». «А потом, что делать потом, сэр?» «Распустите по домам». Сержанты выполнили приказ. Они провели колонну по всему лагерю, заглядывая в каждый уголок. Взорам четырехсот мирнн граждан предстали бараки с кучами экскрементов на полу. Печи. Секционные столы. Горы костей и черепов, сваленных у стен крематория. Пока длилась эта экскурсия, выжившие узники концлагеря – а их было человек двести – молча стояли во дворе. Они были настолько истощены, что казались ходячими скелетами. Скажу тебе честно, ни один житель города не посмел взглянуть в глаза узникам. Они шли, понуро опустив головы. И были такими же притхшими, как и бывшие смертники. Но вот у одного все-таки сдали нервы. Он был хорошо одет, упитан, вылитый банкир. На вид ему было лет под шестьдесят: добротный костюм, начищенные ботинки, золотые часы в нагрудном кармане. И вдруг он разрыдался. Горько и безутешно. В следуюпгун минуту он вышел из колонны и, шатаясь, двинулся к капитану Дюпрэ. Двое наших ребят тотчас вскинули ружья. Но Дюпрэ сделал им знак не стрелять. Банкир упал на колени перед капитаном истерично всхлипывая. И начал твердить одну и ту же фразу. Он повторял ее снова и снова, так что я заучил ее наизусть. «Ich habe nichts davon gewufit… Ich habe nichts davon gewufit… Ich habe nichts davongewufit…» Я этого не знал (нем.). Дюпрэ смотрел на него сверху вниз, явно озадаченный. Потом он позвал Гаррисона – переводчика при батальоне. Гаррисон был застенчивым малым, из тех начитанных умников, что робеют смотреть в лицо собеседнику. Сейчас он стоял рядом с капитаном, широко раскрытыми глазами уставившись на плачущего банкира. «Что он там несет, Гаррисон?» – спросил Дюпрэ. Речь банкира стала уже настолько невнятной, что Гаррисону пришлось присесть возле него на корточки. Через какое-то время он поднялся. «Сэр, он говорит: вЂћЯ не знал… Я не знал…"». Дюпрэ побелел от злости. Он вдруг нагнулся и, схватив банкира за лацканы пиджака, поднял его, так что они оказались лицом к лицу. «Как же не знал, черт тебя дери!» – прошипел Дюпрэ, потом плюнул ему в лицо и оттолкнул в сторону. Банкир поплелся обратно в строй. Пока жители городка маршировали по лагерю, я не спускал с него глаз. Он даже не попытался стереть с лица плевок Дюпрэ. И все бормотал себе под нос: «Ich habe nichts davon gewufit… Ich habe nichts davon gewuflt…» Стоявший рядом со мной солдат сказал: «Только послушай этого сукина сына. Он совсем свихнулся». Но я думал, что это все-таки слова раскаяния. «Аве Мария». Или что там еще, что говоришь самому себе, пытаясь покаяться, вымолить прощение. И я искренне сочувствовал тому человеку. Я чувствовал, что на самом деле он хочет сказать: «Да, я знал о том, что происходит в этом лагере. Но я ничего не мог поделать. Поэтому я просто закрыл на это глаза… и убедил себя в том, что жизнь в моей деревне течет, как и прежде». Джек выдержал паузу. Наверное, мне уже никогда не вычеркнуть из памяти этого толстяка в костюме, повторяющего «Ich habe nichts davon gewufit» снова и снова, снова и снова. Потому что это была отчаянная моль ба о прощении. И мольба эта основана на пугающей человеческое слабости: все мы делаем то, что должны делать, чтобы выжить. Джек потянулся за сигаретой, оставленной в пепельнице. Она уже потухла, он достал из пачки следующий «Честерфилд» и закурил. После первой затяжки я вытащила сигарету у него изо рта жадно затянулась. Я не знал, что ты куришь, – сказал он. Я не курю. Балуюсь. Особенно когда впадаю в задумчивость. У тебя сейчас такое настроение? Ты мне подкинул столько пищи для размышлений. Какое-то время мы молчали, по очереди передавая сигарету друг другу. Ты простил того немецкого банкира? – спросила я. Простил ли? Черт возьми, нет. Он заслуживал своей вины. Но ты ведь сочувствовал ему, не так ли? Конечно, сочувствовал. Но отпущения грехов не мог бы предложить. А вот представь себя на его месте. Скажем, ты бы управлял местным банком, у тебя были бы жена, дети, красивая и спокойная жизнь. Но, предположим, ты знал о том, что через дорогу от твоей пряничного домика находится скотобойня, где забивают невинных мужчин, женщин, детей – и все потому, что твое правительство решило, будто они враги государства. Ты бы поднял голос протеста? Или поступил бы так же, как он, – спрятал голову в песок и продолжал жить как ни в чем не бывало, притворяясь, будто ничего не замечаешь? Джек сделал последнюю затяжку и затушил сигарету в пепельнице. Хочешь честный ответ? – спросил он. Конечно. Тогда слушай: я не знаю, как бы я поступил. Это действительно честный ответ, – сказала я. Все любят рассуждать о том, что нужно «поступать правильно», отстаивать свою позицию, думать о так называемом всеобщем благе. Но все это пустые слова. Когда ты оказываешься на передовой, под артиллерийским обстрелом, то понимаешь, что ты вовсе не герой. И пригибаешься под пулями. Я погладила его по щеке: Значит, ты бы не назвал себя героем? Нет. Я всего лишь романтик. Он поцеловал меня глубоким и долгим поцелуем. Когда поцелуй закончился, я притянула его к себе и прошептала: Давай уйдем отсюда. Он замялся. Я спросила: Что-нибудь не так? Я должен кое-что прояснить, – сказал он. – Мне не просто на Бруклинские верфи нужно попасть сегодня. А куда? В Европу. В Европу? Но ведь война окончена. Зачем тебе в Европу? Я записался добровольцем… Добровольцем ? Так уже воевать негде, куда идти добровольцем. Войны, может, и нет, но в Европе все еще большой контингент американской армии, помогает урегулировать там всякие вопросы насчет беженцев, расчистки завалов после бомбежек, репатриации военнопленных. В «Старз энд страйпс» мне предложили контракт на освещение послевоенного обустройства Европы. Для меня это возможность досрочного получения звания лейтенанта, не говоря уже о приличных командировочных. Так что… И надолго этот наряд вне очереди? Он опустил голову, избегая моего взгляда: Девять месяцев. Я промолчала… хотя девять месяцев вдруг показались мне вечностью. Когда ты подписался на эту командировку? – тихо спросила я. Два дня назад. О боже, нет… Мне, как всегда, не везет, – сказала я. Мне тоже. Он снова поцеловал меня. Потом прошептал: Мне лучше сейчас сказать тебе «прощай». Я почувствовала, как мое сердце замерло, пропустив удар… или даже три. На какое-то мгновение я задалась вопросом, в какое безумство я ввязываюсь. Но это мгновение испарилось. И осталась одна только мысль: вот оно. Нет, – сказала я. – Не говори «прощай». Во всяком случае не сейчас. Еще нет девяти ноль-ноль. Ты уверена? Да. Я уверена. От Шеридан-сквер до моей квартиры на Бедфорд-стрит бьщ всего пять минут ходьбы. Мы не сказали ни слова, пока брели по пустынным улицам, лишь крепче прижимались друг к другу. Молча мы поднимались по лестнице. Я открыла дверь. Мы вошли. Я не предложила ему ни выпивки, ни кофе. А он и не спрашивал. Он даже не огляделся. Не позволил себе восхищенных восклицаний по поводу моей квартиры. Не было и нервной болтовни вместо прелюдии. Потому что нам в тот момент больше ничего не хотелось говорить. И потому что – как только за нами захлопнулась дверь – мы бросились раздевать друг друга. Он даже не спросил, в первый ли это раз у меня. Он просто бы исключительно нежным. И страстным. И слегка неуклюжим… впрочем, как и я. Потом от него повеяло холодком Он как будто прятался за завесой отчужденности, стесняясь того, что слишком открылся мне. Я лежала, прижимаясь к нему, среди смятых и влажных простыней. Мои руки обнимали его. Губы лениво блуждали по его загривку. Я первой нарушила молчание, длившееся вот уже час. Я никогда не выпущу тебя из этой постели. Это обещание? – спросил он. Хуже, – сказала я. – Клятва. Это уже серьезно . Любовь – дело серьезное, мистер Малоун. Он повернулся ко мне: Можно ли считать это объяснением в любви, мисс Смайт? Да, мистер Малоун. Именно так. Мои карты, что называется, открыты. Это пугает тебя? Наоборот… Я не собираюсь выпускать тебя из этой постели. Это обещание? На ближайшие четыре часа – да. А потом? А потом я снова стану собственностью американской армии, которая в настоящий момент задает курс моей жизни. Даже в вопросах любви? Нет, любовь – это не подконтрольная им территория. Мы снова замолчали. Я вернусь, – наконец произнес он. Я знаю, – сказала я. – Если ты выжил на войне, то справишься и с восстановлением мирового порядка. Вопрос в другом: вернешься ли ты ко мне? Едва я произнесла эту фразу, как тотчас возненавидела себя за это. Послушай, – поспешно сказала я. – Наверное, это звучит так, словно я предъявляю какие-то права на тебя. Извини, я глупая. Он крепче прижал меня к себе. Ты не просто глупая, – сказал он. – Ты глупая по определению. Зря смеешься, парень из Бруклина, – шутливо произнесла я, целясь ему в грудь пальцем. – Я не так-то легко отдаю свое сердце. Нисколько не сомневаюсь в этом, – сказал он, покрывая поцелуями мое лицо. – И можешь не верить, но я тоже. Там, в Бруклине, ты случайно не прячешь какую-нибудь девчонку? Нет. Даю слово. А может, какая-нибудь фрейлейн ждет тебя в Мюнхене? Опять мимо. Наверное, Европа манит тебя своей романтикой… Молчание. Как же я злилась на себя за свой острый язык. Джек улыбнулся: Я знаю, знаю. Просто… Черт возьми, это же несправедливо, что завтра ты уезжаешь. Послушай, если бы я встретил тебя два дня назад, я бы ни за что не подписался на эту командировку… Но мы встретились не два дня назад. Мы встретились сегодня И вот теперь… Речь всего лишь о девяти месяцах, не больше. Первого сентября тысяча девятьсот сорок шестого года я – дома. Но ты найдешь меня? Сара, я собираюсь писать тебе каждый день на протяжение этих девяти месяцев… Да ладно, это уж ты замахнулся. Можно и через день. Если я захочу писать тебе каждый день, я буду писать каждый день. Обещаешь? Обещаю, – сказал он. – А ты будешь здесь, когда я вернусь? Ты же знаешь, что буду. Вы просто прелесть, мисс Смайт. Вы тоже, мистер Малоун. Я опрокинула его на спину, села верхом на него. На этот раз мы уже были уже не такими робкими и неуклюжими. Напротив, мы потеряли всякий стыд. Хотя, признаюсь, мне было очень страшна. Ведь только что я отдала свое сердце незнакомцу… который к тому же собирался за океан на целых девять месяцев. Как бы я ни старалась заглушить в себе эту боль, я знала, что она будет невыносимой. Ночь растаяла. Сквозь шторы пробивался тусклый свет. Я покосилась на будильник, что стоял на прикроватной тумбочке. Семь сорок. Инстинктивно я крепче прижала его к себе. Я кое-что решила, – сказала я. Что? Оставить тебя своим пленником на следующие девять месяцев. А потом, когда ты меня отпустишь, армия засадит меня в тюрьму еще на пару лет. Ну, по крайней мере, ты будешь в моем полном распоряжении целых девять месяцев. Через девять месяцев ты сможешь держать меня возле себя, сколько пожелаешь. Хочется верить. Верь. Он спрыгнул с постели и принялся собирать раскиданную по полу одежду. Мне пора. Я провожу тебя до верфи, – сказала я. Это не обязательно… Обязательно. Еще целый час я смогу быть с тобой. Он потянулся и взял меня за руку. Туда долго ехать на метро, – сказал он. – И это все-таки Бруклин. Ты стоишь того, чтобы ради тебя совершить поездку в Бруклин, – ответила я. Мы оделись. Я засыпала кофе «Максвелл Хаус» в свой крохотный кофейник и поставила его на огонь. Когда коричневая жидкость закипела и грозно вспучилась, я разлила кофе по чашкам. Мы чокнулись, но ничего не сказали. Кофе был жидким и безвкусным. Хватило минуты, чтобы проглотить его. Джек посмотрел на меня. Пора, – сказал он. Мы вышли из квартиры. Утро Дня благодарения 1945 года было холодным и ясным. Слишком ясным для двух влюбленных, которые ночью не сомкнули глаз. Мы щурились всю дорогу до станции метро Шеридан-сквер. Поезд на Бруклин был пустым. Пока он мчался по Нижнему Манхэттену, мы сидели молча, прижавшись друг к другу. Как только пересекли Ист-Ривер, я сказала: У меня нет твоего адреса. Джек достал из кармана два спичечных коробка. Один вручил мне. Потом вынул из нагрудного кармана огрызок карандаша. Лизнув грифель, он нацарапал на картонке коробка армейский почтовый адрес и передал мне. Я написала свой адрес на другом коробке, который он тотчас положил в карман рубашки, застегнув для верности на пуговицу. Только попробуй потерять, – сказала я. Теперь это моя самая ценная вещь. А ты будешь мне писать? Постоянно. Поезд все мчался по дну реки, а потом по подземному Бруклину. Когда он остановился на станции Баро-Холл, Джек сказал: Вот мы и приехали. Мы снова выбрались на свет, прямо по соседству с верфями. Нас окружал унылый заводской пейзаж, в доках стояли фрегаты и боевые корабли. Все они были выкрашены в серый цвет, цвет морских баталий. Мы оказались не единственной парочкой у ворот верфи. Таких было шесть или семь. Одни обнимались у фонарного столба, другие шептали прощальные заверения в любви или просто смотрели друг на друга. Похоже, мы не одиноки, – сказала я. В этом проблема армии, – сказал он. – Никакой личной жизни. Мы остановились. Я развернула его к себе: Давай покончим с этим, Джек. Ты говоришь, как Барбара Стенвик, образец стойкости. Кажется, в фильмах про войну это называется «пытаться быть сильной». Что нелегко, правда? Правда. Поэтому поцелуй меня. И скажи, что любишь. Он поцеловал меня. Сказал, что любит. Я прошептала те же слсова ему. И последнее, – сказала я, вцепившись в лацканы его кителя. – Только посмей разбить мое сердце, Малоун… С этим я отпустила его. А теперь иди на свой корабль, – сказала я. Слушаюсь, мэм. Он развернулся и пошел к воротам. Я молча смотрела ему вслед призывая себя быть сдержанной и благоразумной. Охранники распахнули ворота. Джек обернулся и крикнул мне: Первого сентября. Я крепко закусила губу, потом прокричала в ответ: Да, первого сентября… без опоздания. Он приложил руку к фуражке и отдал мне честь. Я выдавила из себя улыбку. Он прошел на территорию верфи. Какое-то время я не могла двинуться с места. Я просто смотрела прямо перед собой, пока Джек не исчез из виду. У меня возникло ощущение, будто я падаю – как если бы шагнула в пустую шахту лифта В конце концов мне все-таки удалось вернуться к станции метро, спуститься вниз, сесть на поезд до Манхэттена. Одна из тех женщин, что встретились мне у ворот верфи, сидела сейчас передо мной. На вид ей было не больше восемнадцати. Как только поезд отъехал от станции, у нее началась истерика, и громкие безудержные рыдания долго сотрясали пустой вагон. Будучи дочерью своего отца, я не знала, что такое плакать на людях. Горе, печаль, страдания – все нужно было сносить молча: так было заведено у Смайтов. Расслабиться дозволялось только за закрытыми дверями, в уединении собственной комнаты. Так что всю дорогу до Бедфорд-стрит я держала себя в руках. Но как только за мной закрылась дверь квартиры, я рухнула на кровать и дала волю чувствам. Я плакала. Я ревела. Я выла. И все повторяла про себя: ты дура . 4 Ты действительно хочешь знать мое мнение? – спросил Эрик. Конечно, – ответила я. Значит, сказать честно? Я нервно кивнула головой. Тогда слушай: ты идиотка. Я судорожно глотнула воздух, потянулась к бутылке с вином, наполнила свой бокал и залпом отпила половину. Спасибо тебе, Эрик, – наконец произнесла я. Ты просила дать честный ответ, Эс. Да. Верно. Ты, конечно, молодец. Я осушила свой бокал, снова потянулась к бутылке (это была уже вторая) и долила себе вина Извини за тупость, Эс, – сказал он. – Но я не вижу повода напиваться. Каждый человек иногда имеет право выпить чуть больше положенного. Особенно если есть что праздновать. Эрик посмотрел на меня скептически: И что мы здесь празднуем? Я подняла бокал: День благодарения, конечно. Что ж, тогда поздравляю, – криво ухмыльнулся он и чокнулся со мной. И должна тебе сказать, что в этот День благодарения я счастлива, как никогда. Я просто с ума схожу от счастья. Да уж, сумасшествие здесь ключевое слово. Согласна, я была слегка навеселе. Не говоря уже о том, что взбудоражена от избытка чувств. Сказывалась и физическая усталость. Ведь мне удалось справиться со слезами всего за час до ланча с Эриком «У Люхова». Так что не было времени восстановить силы (хотя бы коротким сном). Пришлось наспех принять ванну, подогреть остатки кофе, сваренного еще утром, и попытаться не заплакать при виде забытой в раковине чашки, из которой недавно пил Джек. Взбодрившись прокисшим кофе, я поймала такси и рванула на 14-ю улицу. Ресторан «У Люхова» был нью-йоркской достопримечательностью: огромное германо-американское заведение, которое, как говорили знающие люди, было скопировано с «Хофбройхаус» в Мюнхене – хотя мне его экстравагантный интерьер всегда напоминал декорации фильмов Эриха фон Штрогейма Эрих фон Штрогейм (1885–1957), американский режиссер и актер, по национальности австриец. . Германский ар-деко… только, пожалуй, в превосходной степени. Думаю, своим абсурдом он и притягивал Эрика. К тому же брат (как и я) питал слабость к «люховским» шницелям, колбаскам и Frankenwein Вина, изготовляемые в долине реки Майн (нем.). … хотя во время войны администрация ресторана намеренно прекратила подавать германские вина. Я немного опоздала, поэтому застала Эрика уже за столиком. Он дымил сигаретой, зарывшись в утренний номер «Нью-Йорк таймс». Когда я подошла, он поднял голову и, как мне показалось, был изумлен. О, мой бог, – мелодраматично воскликнул он. – Любовь видна невооруженным глазом. Неужели так заметно? – спросила я, усаживаясь. О нет… ни чуточки. Только твои глаза краснее, чем губная помада, и от тебя исходит так называемое посткоитальное сияние … Шш… – шикнула я на него. – Люди услышат… Им нет нужды слушать меня. Достаточно взглянуть на тебя. И все сразу станет ясно. Похоже, ты влюбилась не на шутку? Да. Влюбилась. И где же, скажи на милость, твой Дон Жуан в гимнастерке. На военном корабле, следует в Европу. О, замечательно. Так у нас не просто любовь, а еще и разбитое сердце. Похвально. Просто похвально. Официант! Бутылочку чего-нибудь игристого, пожалуйста. Нам срочно нужно выпить… Потом он посмотрел на меня и сказал: Итак. Я весь внимание. Рассказывай все без утайки. Будучи круглой дурой, я так и сделала, уговорив при этом без малого две бутылки вина. Я всегда все рассказывала Эрику. Для меня он был самым близким человеком на свете. Он знал меня лучше чем кто бы то ни было. Вот почему я так боялась рассказывать ему про ночь с Джеком. Эрик очень трепетно относился ко мне и всегда стоял на страже моих интересов. Нетрудно было предположим как он мог бы интерпретировать эту историю. Отчасти поэтому я и пила так быстро и так много. Ты действительно хочешь знать мое мнение? – спросил| Эрик, когда я закончила свой рассказ. Конечно, – ответила я. Значит, сказать честно ? И вот тогда я услышала, что я идиотка. Я выпила еще немного вина, провозгласила тост в честь Дня благодарения и позволила себе неосторожную реплику о том, что схожу с ума от счастья. Да, сумасшествие здесь ключевое слово, – заметил Эрик. Я знаю, все это кажется бредом. И ты наверняка думаешь, что я веду себя как подросток… Эта штука любого превращает в пятнадцатилетнего недотепу. Что одновременно здорово и опасно. Здорово, потому что… как ни крути, только влюбленность дарит состояние блаженного вихря. Я решила рискнуть и развить эту щекотливую тему: Тебе знакомо это состояние? Он потянулся за сигаретой и спичками: Да. Знакомо. И часто ты его испытывал? Да нет, что ты, – сказал он закуривая. – Всего раз или два. И хотя поначалу это очень бодрит, самое главное – не разочароваться потом, после того, как пройдет первоначальное опьянение. Вот тогда действительно может стать очень больно. С тобой такое было? Если ты хоть раз в жизни любил по-настоящему, значит, страдал. Неужели всегда происходит именно так? Он принялся постукивать по столу указательным пальцем правой руки – верный признак того, что он нервничает. По своему опыту могу сказать, что да. Он бросил на меня взгляд, в котором явственно читалось: больше никаких вопросов. Что ж, эта сторона его жизни вновь оказалась для меня запретной территорией. Я просто не хочу видеть тебя страдающей, – сказал он. – Темболее что… мм… я так полагаю, это у тебя было впервые. Я кивнула головой и добавила: Но, предположим, если ты уверен в своих чувствах… Не сочти меня педантом, но уверенность – эмпирическая концепция. А эмпиризм, как тебе известно, не привязан к теории… в его основе метод проб и ошибок. Скажем, существует уверенность в том, что солнце встает на востоке и заходит на западе. Точно так же есть уверенность в том, что жидкость замерзает при температуре ниже нуля и что если ты выпрыгнешь из окна, то непременно окажешься на земле. Но нет никакой уверенности в том, что ты погибнешь в результате этого падения. Вероятность – да. Уверенность? Кто знает? То же самое и в любви… Ты хочешь сказать, что любовь можно сравнить с падением из окна? Если вдуматься, совсем не плохая аналогия. Тем более, если это coup de foudre Любовь с первого взгляда (фр.). . Представь: у тебя обычный день, ты вовсе не помышляешь ни о каком романе, и вдруг ты неожиданно оказываешься в каком-то месте, и там тебе на глаза попадается этот человек… все, шлеп . Шлеп? Какое очаровательное сравнение. Ну, это всего лишь конечный результат свободного падежа. Первый нырок действительно опьяняет. Но потом неизбежен шлепок . Иначе говоря, возвращение на землю. Но представь… только представь… что все это предопределено судьбой? Мы опять вторгаемся в неэмпирические сферы. Ты хочешь верить, что этот человек – любовь всей твоей жизни и вам суждено было встретиться. Но всякая вера – это всего лишь теория. Она не основана на фактах, не говоря уже о логике. Нет никаш эмпирических доказательств того, что этот Джек Малоун – та самый мужчина, который предназначен тебе судьбой. Только надежда на то, что это так. И если рассуждать чисто теоретически, надежда – еще более шаткая конструкция в сравнении с верой. Я уже была готова вновь потянуться к бутылке, но в последний момент передумала. А ты и впрямь педант, – сказала я. Когда это необходимо. К тому же я – брат, который очень любит тебя. Вот почему я призываю тебя к осторожности. Тебе не понравился Джек. Да не в этом дело, Эс… Но если бы он тебе понравился, возможно, ты бы не был таким скептиком. Я виделся с ним… ну, сколько?.. от силы пять минут. Так, перебросились какими-то колкостями. Разбежались. Вот и все. Когда ты познакомишься с ним поближе… Когда? Он вернется первого сентября. О боже, послушать тебя, так… Он обещал вернуться. Он поклялся… Эс, ты что, растеряла остатки здравого смысла? Где твое благоразумие? Из того, что ты мне тут наговорила, я могу сделать вывод, что этот парень тот еще фантазер… да и ловелас к тому же. Классическая ирландская комбинация. Ты несправедлив… Выслушай меня. Он в увольнительной, верно? Вламывается ко мне на вечеринку. Знакомится с тобой – возможно, самой образованной и самой элегантной женщиной из всех, кого он встречал до сих пор. И вот он включает свое ирландское обаяние. И прежде чем ты успеваешь опомниться, заверяет тебя в том, что именно ты девушка его мечты: «Та самая, назначенная мне судьбой». При этом он прекрасно сознает, что может нести всю эту чушь без всяких обязательств – потому что ровно в девять утра его рке здесь не будет. И, дорогая моя, если только я правильно все понял, ты больше никогда не услышишь о нем. Я очень долго молчала. Просто сидела опустив голову. Эрик попытался утешить меня. На худой конец, это всего лишь жизненный опыт. В каком-то смысле его исчезновение даже к лучшему. Потому что он навсегда останется «тем самым парнем», с которым ты провела незабываемый романтический вечер. И в твоей памяти сохранится его блистательный образ. В то время как, если бы вы поженились, ты вполне могла бы обнаружить, что он любит стричь ногти на ногах прямо в постели, или громко рыгает, или смачно сплевывает… Шлеп . Ты снова вернул меня на землю. А что еще остается брату? Как бы то ни было, готов спорить, что, хорошенько выспавшись, ты совсем по-другому оценишь все произошедшее. Но в этом он ошибся. Да, я отлично выспалась в ту ночь. Проспала десять часов. Но когда я проснулась поздним утром, то сразу же подумала о Джеке. Он завладел моим сознанием в тот самый миг, когда я открыла глаза… и уже не покидал меня. Я села в кровати и мысленно воспроизвела – кадр за кадром – ту ночь, когда мы были вместе. Я помнила все до мелочей – вплоть до интонаций его голоса, очертаний его лица, нежности его прикосновений. Хотя я и пыталась внять советам брата – снова и снова повторяя себе, что все это было лишь случайной встречей, – аргументы меня не убеждали. Да что там говорить, я и сама знала, почему не стоит обольщаться насчет Джека Малоуна. Проблема была в другом: я не хотела прислушиваться к голосу разума. Вот что было самое тревожное – упрямство, с которым я отвергала всякую логику, благоразумие, старый и добрый новоанглийский здравый смысл. Я напоминала себе адвоката, который пытается отстоять дело, в которое не верит. Как только мне начинало казаться, что я рке способна мыслить рационально, образ Джека всплывал в памяти… и я снова тонула в безрассудстве. Была ли это любовь? В ее самой чистой и первозданной форме? Во всяком случае, никакого другого определения своим чувствам я не находила – разве что могла сравнить этот внезапный, сбивающий с ног вихрь с острой вспышкой гриппа. Беда в том, что, в отличие от гриппа, любовная лихорадка не проходила. Более того, она усугублялась с каждым днем. Джек Малоун стал моей навязчивой идеей. Боль от разлуки с ним была невыносимой. Воскресным утром, в уик-энд Благодарения, мне позвонил Эрик. Это был наш первый разговор после встречи «У Люхова». А… привет, – безучастно произнесла я. О, дорогая… О, дорогая, что ? – довольно грубо спросила я. Дорогая, судя по голосу, ты не слишком рада моему звонку. Я рада. Да, радость так и сквозит в твоем голосе. Я просто звоню узнать, не спустились ли к тебе с небес боги равновесия и здравого смысла? Нет, не спускались. Что-нибудь eщe? Я все-таки замечаю некоторую грубость в твоем тоне. Хочешь я приеду к тебе? Нет! Отлично. И вдруг я услышала собственный голос: Да. Приезжай. Сейчас . Что, все так плохо? Я с трудом сглотнула: Да, плохо. Мне становилось все хуже. Нарушился сон. Каждую ночь – между двумя и четырьмя часами – я вдруг просыпалась. Лежала, уставившись в потолок, страдая от пустоты, одиночества и жуткой тоски. И не было никакого логического объяснения этой моей тяги к Джеку Малоуну. Она просто присутствовала. Дурманящая. Иррациональная. Абсурдная. Не в силах бороться с бессонницей, я вставала с постели, садилась за стол и писала Джеку. Я писала ему каждый день. Обычно я ограничивалась почтовой открыткой – но могла часами мучиться, перекраивая слова и фразы, прежде чем пять строчек ложились на бумагу. Все письма Джеку я писала под копирку. Иногда я доставала папку, в которой держала копии, и перечитывала этот пухнущий день ото дня том любовной переписки. Каждый раз, закрывая папку, я говорила себе: это какой-то бред . По прошествии нескольких недель ситуация стала казаться мне еще более бредовой. Потому что я так и не получила ни одного письма от Джека. Поначалу я пыталась найти какое-то рациональное объяснение отсутствию вестей от моего возлюбленного. Мысленно я следовала его маршрутом, высчитывала: дней пять на то, чтобы морем добраться до Европы, еще пара дней на дорогу до места назначения в Германии, потом недели две его письмо будет идти через Атлантику (следует помнить, что все это было задолго до появления авиапочты). Добавить к этому усталость после долгой дороги да рождественскую перегрузку на почте, а если еще и представить, сколько американских солдат расквартировано по всему миру… короче, до Рождества я так и не получила от него весточки. Но вот наступил Новый год. А от Джека по-прежнему не было ни строчки… хотя я и продолжала писать ему каждый день. Я ждала. Напрасно. Январь плавно сменился февралем. Каждый день я маниакально ждала письма. Мешок с почтой приносили примерно в половине одиннадцатого утра. Комендант часа два разбирал письма, потом раскладывал их у порога квартир. Я перестроила свой рабочий график в «Лайф» так, чтобы в половине первого забежать домой, проверить почту, потом на метро вернуться в офис к четверти второго (как раз заканчивался перерыв на ланч). Целых две недели я строго придерживалась этом расписания, каждый день теша себя бессмысленной надеждой на то, что вот сегодня наконец придет долгожданное письмо от Джека. Но я возвращалась в офис с пустыми руками. И с каждым днем надежды оставалось все меньше, зато усиливалось чувство утраты. Тем более что бессонница начала одолевать меня с беспощадно» силой. Однажды около полудня Леланд Макгир заглянул в мою та морку. Хочу подкинуть тебе выгодную работенку на уик-энд, – сказал он. О… в самом деле? – рассеянно произнесла я. Что ты думаешь о Джоне Гарфилде? Замечательный актер. Симпатичный. По своим политическим взглядам ближе к левым… Ну, что касается последнего аспекта, пожалуй, лучше обойдем его стороной. Не думаю, что мистера Люса приведут в восторг социалистические идеи Гарфилда, изложенные на страницах журнала «Лайф». Гарфилд – красавчик. Женщины без ума от него. Поэтому я хочу, чтобы ты обыграла именно эту его «сильную, но в то же время слабую» сторону… Извини, Леланд, но я что-то не пойму. Мне нужно будет написать про Джона Гарфилда? Ты не только будешь писать про Гарфилда, ты еще возьмешь у него интервью. Он сейчас в городе и согласился уделить нам час своего драгоценного времени. Так что рассчитывай к половине двенадцатого быть на месте, часок побудешь на киносъемках, а в половине первого у тебя будет шанс побеседовать с ним. Меня вдруг охватила паника. Я не могу в половине первого. Не понял? Извини, но я просто не могу завтра в половине первого. У тебя какие-то планы? Я услышала собственный голос: Я жду письма… Господи, как же я пожалела о том, что произнесла эту фразу. Леланд посмотрел на меня, как на сумасшедшую: Ты ждешь письма? Я не понимаю, при чем здесь интервью с Джоном Гарфилдом в двенадцать тридцать? Нет-нет, совсем ни при чем, мистер Макгир. Все в порядке. Я с радостью проведу это интервью. Он осторожно покосился на меня: Ты уверена, Сара? Абсолютно, сэр. Ну, хорошо, – сказал он. – Я попрошу пресс-секретаря Гарфилда позвонить тебе после ланча и организовать брифинг. Если только ты не будешь занята в это время, ведь ты ждешь письма… Я твердо выдержала его взгляд: Я буду ждать его звонка, сэр. Как только Леланд вышел за дверь, я поспешила в дамскую комнату, заперлась в кабинке и разревелась как дурочка. Потом посмотрела на часы. Десять минут первого. Я выбежала из туалета, из офисного здания «Тайм энд лайф» и бросилась в метро. После нескольких пересадок – и марш-броска от Шеридан-сквер – мне удалось добраться до своей квартиры к двенадцати сорока. Но коврик у моей двери был пуст. Я тут же бросилась обратно вниз по лестнице, постучала в дверь квартиры коменданта. Его звали мистер Коксис – миниатюрный венгр лет за пятьдесят (ростом он действительно не вышел), вечно угрюмый… разве что перед Рождеством он надевал маску любезности, рассчитывая на традиционные праздничные чаевые. Но сейчас была середина февраля, и включать обаяние ему не было никакого резона. Что вам нужно, мисс Смайт? – произнес он на ломаном английском, открывая дверь. Мою почту, мистер Коксис. Вам сегодня нет почты. Я вдруг разнервничалась. Этого не может быть, – сказала я. Это правда, это правда. Вы абсолютно уверены? Вы хотите сказать, что я лгу? Мне должно быть письмо. Должно быть… Если я говорю «писем нет», значит, писем нет. Понятно? Он захлопнул дверь перед моим носом. Я снова поднялась к себе, рухнула поперек кровати и лежала так, уставившись в потолок… пару минут, как мне показалось. Но когда я взглянула на будильник, стоявший на прикроватной тумбочке, мне стало дурно. Два сорок восемь. О боже, о боже , пронеслось в голове. Я горю . Я соскочила с кровати, выбежала из квартиры, села в первое подвернувшееся такси. К редакции я подъехала в три пятнадцать. На своем рабочем месте я обнаружила четыре розовых слипа «Пока тебя не было», приклеенные к пишущей машинке. Первые три были сообщениями от «Мистера Томми Глика – пресс-секретаря Джона Гарфилда». Сообщения были оставлены соответственно в половине второго, в два и в два тридцать. Четвертое сообщение зарегистрированное в два пятьдесят – было от Леланда «Зайди к мне сразу, как вернешься». Я села за стол. Схватилась за голову. Я пропустила звонки пресс-секретаря. Мы потеряли интервью с Гарфилдом. И это грозило мне увольнением. Я знала, что это должно было случиться. И вот теперь это случилось. Я сделала все, чтобы восторжествовала глупость, и теперь мне предстояло заплатить за это непомерно высокую цену. Но в голове почему-то зазвучал голос отца: «Бессмысленно оплакивать свою ошибку, юная леди. Просто прими ее последствия с ством и покорностью – и извлеки для себя урок». Поэтому я встала, пригладила волосы, сделала глубокий вдох и медленно пошла по коридору, готовая «встретить» наказание. Я два раза постучала в дверь. «Леланд Макгир: Художественный редактор» – было выведено на матовом стекле. Входите, – сказал он. Еще не переступив порог кабинета, я начала говорить: Мистер Макгир, я так виновата… Пожалуйста, закрой за собой дверь, Сара, и присаживайся. Его тон был холодным, чужим. Я сделала, как он просил: опустилась на жесткий деревянный стул и так и сидела лицом к нему, аккуратно сложив руки на коленях, – нерадивая ученица, вызванная в кабинет директора. Только в моем случае облеченный властью человек, восседавший напротив меня, мог не только погубить мою карьеру, но и лишить меня средств к существованию. С тобой все в порядке, Сара? – спросил он. Да, все отлично, мистер Макгир. Просто замечательно. Если бы только я могла объяснить… Нет, Сара, с тобой не все в порядке. И давно, не так ли? Я даже не могу передать вам, как мне жаль, что я пропустила звонки мистера Глика. Но сейчас всего лишь полчетвертого. Я могу перезвонить ему немедленно и получить всю информацию по Гарфилду… Леланд не дал мне договорить: Я уже передал интервью с Гарфилдом другому сотруднику. Лоуис Радкин займется им. Ты знакома с Лоуис? Я кивнула. Лоуис, недавняя выпускница колледжа Маунт-Холиок, пришла в нашу редакцию в сентябре. Она тоже была довольно честолюбивой журналисткой. Я знала, что меня она рассматривает как свою главную соперницу во внутрикорпоративной борьбе… хотя я никогда и не играла в такие игры (наивно полагая, что хороший работник всегда пробьется сам). Сейчас я знала, что последует дальше: судя по всему, Леланд решил, что художественной редакции требуется только одна писательница, и это будет Лоуис. Да, – тихо прозвучал мой голос, – я знакома с Лоуис. Талантливая журналистка. Если бы я желала немедленного увольнения, то могла бы добавить: «Да, и я видела, как она с тобой заигрывает». Но вместо этого я лишь кивнула головой. Не хочешь рассказать мне, в чем дело, Сара? – спросил он. Разве вы не удовлетворены моей работой, мистер Макгир? У меня нет серьезных претензий к тебе. Ты пишешь дейтельно неплохо. И быстро. Если не считать сегодняшнего дня, на тебя всегда можно было положиться. Но меня волнует то, что в последнее время ты постоянно выглядишь усталой, какой-то отсуствующей и работаешь просто на автомате. Кстати, я не единственный, кто это заметил… Понимаю, – как-то неопределенно произнесла я. У тебя какое-то горе? Нет… ничего страшного. Тогда, может… дела сердечные? Возможно. Ты явно не хочешь говорить об этом… Извините… Извиняться совсем не обязательно. Твоя личная жизнь это твоя личная жизнь. Но только до того момента, пока она не затрагивает работу. И хотя я, как старый газетчик, выступаю против корпоративной идеологии, мои боссы полагают, что каждый кто трудится в этих стенах, должен быть «командным игроком», по-настоящему преданным журналу. Ты же, боюсь, отстранилась от коллектива – до такой степени, что многие считают тебя высокомерной и заносчивой. Для меня это было новостью, и я глубоко огорчилась. Я вовсе не пытаюсь быть высокомерной, сэр. Ощущение, Сара, это всё, тем более в коллективе. А у твой коллег есть ощущение, что тебе лучше быть где угодно, только не в «Лайф». Вы собираетесь уволить меня, мистер Макгир? Я не настолько суров, Сара. Да и ты не сделала ничего такого, чтобы заслуживать увольнения. Однако я бы попросил тебя подумать о том, чтобы работать на нас независимо… скажем, на дому. Тем же вечером, накачиваясь красным вином у Эрика дома, я посвятила брата в подробности своего разговора с Леландом Макгиром. Так вот, после того, как он оглушил меня предложением paботать дома, он изложил свои условия. Полгода он будет держать меня на полной ставке – и за это я должна буду каждые две недели приносить по рассказу. Меня больше не будут считать сотрудницей «Тайм энд лайф», я буду просто фрилансером, так что никаких благ и преимуществ. Поверь мне, это и есть самое большое благо – не ходит по утрам в офис. Я уже думала об этом. Но все-таки не представляю, как я смогу работать сама по себе. Ты же говорила, что давно мечтаешь писать беллетристику. Теперь у тебя появляется отличный шанс… Я уже отказалась от этой идеи. Какой из меня писатель… Тебе всего лишь двадцать четыре. Не надо списывать себя раньше времени. Тем более что ты толком еще и не пыталась писать. Понимаешь, в этом вся проблема: я никак не могу начать. Ну тогда напой первые строчки. Очень смешно… Но я неудачница не только в творчестве, я еще, как говорит Леланд Макгир, не командный игрок. Интересно, а кому охота быть «командным игроком»? Во всяком случае, это лучше, чем прослыть высокомерной аристократкой . Но я ведь не такая правда? Эрик рассмеялся: Скажем так: тебя не примут по ошибке за выходца из Бруклина. Я наградила его кислой улыбкой: Спасибо. Извини. Я как-то не подумал. Да уж. Это точно. От него по-прежнему никаких вестей? Ты ведь знаешь, что я бы сказала, если бы… Знаю. И я просто не хотел лишний раз спрашивать… Потому что… дай-ка угадаю… ты считаешь меня романтической дурочкой, которая втрескалась в негодяя после единственной ночи тупой страсти. Считай, что угадала. Но я благодарен твоему бруклинскому ирандскому негодяю хотя бы за то, что он спровоцировал твой уход из «Лайф». Пойми, Эс, мы с тобой – не командные игроки. И это означает, что мы всегда будем в стороне от толпы. Поверь мне, это не так уж плохо… если только ты справишься с этим. Так что считай, у тебя появилась возможность убедиться в том, что ты для себя – самая лучшая компания. Интуиция мне подсказывает: ты действительно сможешь работать сама на себя. Есть в тебе этот талант отшельника . Я легонько ущипнула его за плечо. Ты все-таки невозможный, – сказала я. Но ты мне даешь такие замечательные поводы быть невозможным. У меня вырвался грустный вздох. Я, наверное, так и не дождусь от него письма? Наконец-то до тебя что-то доходит. Я вот все думаю… не знаю… а вдруг с ним что-то случилось его перевели в какое-то отдаленное место, куда и письма не доходят. Да и вообще он может находиться на сверхсекретном задании вместе с Матой Хари, пусть даже французы имели неосторожность расстрелять ее в семнадцатом году. Хорошо-хорошо, я все поняла. Забудь его, Эс. Пожалуйста . Ради своего же блага. Видит Бог, как я хочу этого. Просто… он не уходит. Что-то произошло в ту ночь. Необъяснимое и в то же время главное. И хотя я все пытаюсь убедить себя в том, что это глупость и безрассудство знаю одно: он был моим мужчиной. На следующее утро я расчистила свой стол в редакции «Лайф». Прошла по коридору и заглянула в кабинет Леланда. Я просто зашла попрощаться, – сказала я. Он не пригласил меня ни войти, ни присесть, да даже не поднялся из-за стола. Казалось, он немного нервничал в моем присутствии. Ну, речь не идет о прощании, Сара. Мы по-прежнему будешь сотрудничать. Вы подумали о моем первом задании как фрилансера? Он избегал встречаться со мной взглядом. Еще нет… но я обязательно свяжусь с тобой через пару дней, мы кое-что обсудим. Значит, мне ждать вашего звонка? Конечно, конечно. Я позвоню, как только мы расправимся текущим номером. А пока ты можешь насладиться коротким отдыхом. Он потянулся к стопке бумаг и погрузился в работу. Это был намек на то, что мне пора уходить. Я подхватила картонную коробку со своими нехитрыми пожитками и направилась к лифту. Когда двери лифта разъехались, кто-то похлопал меня по плечу. Это была Лоррен Тьюксберри. Высокая худая брюнетка лет за тридцать, с клювообразным носом и короткой стрижкой, она работала дизайнером в редакции искусств и слыла первой сплетницей нашего офиса. Мы зашли в лифт вместе. Как только двери закрылись, она наклонилась и прошептала мне на ухо (чтобы не слышал лифтер): «Через пять минут встречаемся в кафе на углу Сорок шестой и Мэдиссон». Я вопросительно взглянула на нее. Она лишь подмигнула мне, приложила к губам палец и, как только лифт открылся в вестибюле, поспешила к выходу. Я оставила свою коробку у консьержа и зашла за угол здания, где находилось кафе. Лоррен уже сидела за столиком в дальней кабинке. Я не задержу тебя, потому что времени у меня не больше минуты. Сегодня очень напряженный день. Что-то случилось? – спросила я. Ну это если взять твою ситуацию. Я просто хочу, чтобы ты знала: многие из нас сожалеют о твоем уходе. Надо же, а мистер Макгир сказал, что все считают меня заносчивой и высокомерной. Конечно, он тебе это скажет. С тех пор как ты отказалась встречаться с ним, он затаил на тебя злобу. Откуда ты знаешь, что он предлагал мне встречаться? Лоррен закатила глаза. Офис у нас не такой уж большой, – сказала она. Но он лишь однажды предложил мне это… и я отказалась в довольно вежливой форме. Но факт остается фактом – ты его отвергла. И с того самого момента он стал искать повод избавиться от тебя. Господи, уже почти два года прошло. И все это время он просто ждал, когда ты оступишься. Мне неприятно говорить тебе об этом, но в последние пару месяцев ты действительно была немного не в себе. Не обидишься, если я спрошу: у тебя неприятности с парнем? Боюсь, что да. Выкинь его из головы, дорогая. Все мужчины болваны. Возможно, ты и права. Поверь мне, я на этом собаку съела. И еще я знаю вот что: отныне Леланд не даст тебе ни одного задания. Он специально закинул эту идею фриланса, только чтобы выжить тебя из редакции и чтобы все лакомые кусочки достались мисс Лоуис Радкин… которая как ты, возможно, слышала, сегодня не только любимая журналистка Леланда, но и делит с ним постель. А я все думала… И правильно думала. Потому что, в отличие от тебя, маленькая лизунья мисс Радкин не отвергла ухаживаний глубоко женатого мистера Макгира. Из того, что я слышала, одно привело к другому, и вот теперь… ты осталась без работы. Я с трудом сглотнула: И что же мне делать? Если хочешь знать мое мнение… тебе не следует ни говорить что-то, ни делать. Просто бери деньги мистера Люса за полгода и садись писать Великий Американский Роман, если охота, конечно. Или езжай в Париж. А то запишись на какие-нибудь курсы. Или просто отсыпайся. Пока не кончатся деньги. Но знай одно: тебе больше не светит писать для «Лайф». Он об этом позаботится. А рез полгода официально тебя уволит. Несколькими годами позже я услышала, что в китайском языке иероглиф «кризис» имеет два значения: опасность и возможность. Жаль, что тогда я этого не знала – потому что слова Лоррен отозвались во мне дикой паникой и ощущением беспросветного кризиса. Я забрала у консьержа свою коробку, взяла такси до дома, захлопнула за собой дверь квартиры, плюхнулась на кровать, обхватила голову руками и решила, что мой мир рухнул. И снова накатила скорбная тоска по Джеку – словно он умер. Да, собственно, так и получалось, что для меня он умер. На следующее утро я позвонила в Вашингтон, в Министерство сухопутных сил. Оператор наконец переключила меня на редакцию «Старз энд страйпс». Я объяснила, что пытаюсь отыскать Джозефа Малоуна, который в настоящее время откомандирован в Европу. Мы не даем такую информацию по телефону, – сказала секретарь. – Вы должны прислать письменный запрос в департамент срочнослужащего персонала. Но ведь не так много журналистов по имени Джек Малоун пишут для вашей газеты. Воинский устав есть воинский устав. Пришлось звонить в департамент срочнослужащего персонала. Клерк дал мне адрес, по которому следовало запросить поисковую форму. По получении от меня заполненной формы департамент должен был ответить в течение шести – восьми недель. Шесть – восемь недель? Можно ли как-то ускорить этот процесс? Мэм, за океаном служит около четырехсот тысяч человек. Такие поиски требуют времени. В тот же день я отправила запрос на получение формы. Всё хорошенько обмозговав, я поспешила к местному газетному киоску, что находился рядом со станцией метро Шеридан-сквер. Когда я объяснила киоскеру свою проблему, он сказал: Конечно, я смогу оставлять для вас «Старз энд страйпс» начиная с завтрашнего дня. Но вот прошлые выпуски? Тут мне надо поработать. На следующее утро, ровно в девять, я уже стояла у газетного киоска. Вам повезло, – сказал парень. – Мой поставщик сможет достать номера за прошлый месяц. Это будет тридцать экземпляров. Я возьму все. Газеты поступили через два дня. Я просмотрела каждый номер. И не нашла ни одной строчки, подписанной именем Джека Малоуна. Я продолжала покупать ежедневные выпуски «Старз энд страйпс». И опять никаких следов Джека Малоуна. «Может, он пишет под псевдонимом?» – предположила я. А может, он на сверх-секретном задании и еще не успел опубликовать ни одного материала. И кто знает, может, он вообще все наврал и никакой он не журналист. Бланк поискового запроса пришел через неделю. Утром я отослала его обратной почтой. Вернувшись домой, я с удивлением обнаружила на пороге пачку писем. Конечно, было бы величайшей справедливостью, окажись в этой стопке письмо от Джека, подумала я. Но его не было. Я пыталась держать себя в руках. Пыталась выдумать уже какое по счету рациональное объяснение его молчанию. Но в голове все время вертелся один и тот же вопрос: почему ты не можешь мне ответить? Наутро – несмотря на очередную беспокойную ночь – я спрыгнула с постели, испытывая невероятный прилив сил и решительности. Пришло время вернуть себе самоуважение и положить конец этому безумству. Более того, я собиралась прислушаться к советам Лоррен и Эрика и предпринять серьезную попытку написать роман. Начать я была намерена сегодня же, прямо с утра. Я быстро приняла душ. Оделась. Сварила себе кофе. Выпила две чашки. И села за свой «ремингтон». Заправила в каретку чистый лист бумаги. Сделала глубокий вдох, и мои пальцы коснулись клавиш. Я выдохнула. Пальцы соскочили на крышку стола. И почему-то принялись отбивать дробь. Я снова глубоко вдохнула и усилием воли заставила пальцы вернуться на клавиатуру. И в этот момент; меня скрутило – как будто защемило нерв где-то в позвонках, пальцы враз онемели. Я содрогнулась. Попыталась пошевелить руками, заставить их напечатать хотя бы простейшее предложение. Бесполезно. Они отказывались работать. Единственное, что мне удалось, – так это снять их с клавиатуры. Пальцы тотчас впились в край стола. Я словно теряла равновесие, и мне срочно требовалась опора. Голова кружилась. Меня тошнило, я была взбудоражена, испугана. В следующее мгновение я оказалась в ванной, где мне стало совсем плохо. Когда приступ рвоты прошел, я с трудом поднялась с пола и дотянулась до телефонной трубки. Я позвонила брату. Эрик, – прошептала я. – Кажется, у меня неприятности. В нашей семье поход к врачу всегда считался проявлением слабости. Неловко было признаться даже в том, что чувствуешь себя неважно. Выносливость – вот что приветствовалось как высшая добродетель, признак силы и самодостаточности. Никогда не жалуйся – это был один из стоических принципов моего отца, и я до сих пор старалась ею придерживаться. Вот почему Эрик воспринял мои неприятности как невысказанную, но отчаянную мольбу о помощи. Я сейчас буду, – взволнованно произнес он. И он не обманул. Должно быть, он несся на всех парах, потому что уже через десять минут стучал в дверь моей квартиры. Открыто, – еле слышно произнесла я. Я сидела перед пишущей машинкой. Мои пальцы по-прежнему сжимали край стола. Именно в нем я видела сейчас свою опору. Боже правый, Эс, – с тревогой воскликнул Эрик, – что случилось? Я не знаю. Я не могу пошевелиться. Ты что, парализована? Просто не могу двигаться. Он подошел и положил руки мне на плечи. Меня как будто прошило электрическим током. Я подпрыгнула, пронзительно завизжала и крепче вцепилась в стол. Прости, пожалуйста. – Эрик был потрясен моей реакцией. Не стоит. Это мне следует просить прощения… По крайней мере, мы теперь знаем, что ты не парализована. Ты уверена, что не можешь встать? Я боюсь… – прошептала я. Ну это вполне объяснимо. Но давай все-таки попробуем поднять тебя со стула и переместить на кровать. Хорошо? Я промолчала Эрик накрыл ладонями мои руки: Попытайся отпустить стол, Эс. Не могу. Нет. Можешь. Пожалуйста, Эрик… Он сжал мои пальцы. Поначалу я сопротивлялась, но он лишь усилил хватку. Одним рывком он отодрал мои руки от стола. Они тяжело упали на мои колени. Я тупо уставилась на них. Хорошо, – сказал Эрик. – Это только начало. Теперь я попытаюсь поднять тебя и уложить в постель. Эрик, мне так стыдно… Заткнись, – бросил он и, одной рукой обняв меня сзади, другую просунув под колени, сделал глубокий вдох и вдруг резке поднял меня с кресла. Слава богу, ты не поправилась, – сказал он. Что маловероятно в сложившихся обстоятельствах. С тобой все будет хорошо, Эс. Вот сюда… Так, приговаривая, он дотащил меня до кровати. Уложив меня на матрас, он подошел к шкафу, достал одеяло и укрыл меня. Меня вдруг пробил озноб. Я скрестила руки, сжалась в комок. Зубы начали отбивать дробь. Эрик подошел к телефону, набрал номер, что-то тихо произнес в трубку. Потом повернулся ко мне и сказал: Я только что говорил с медсестрой доктора Балленсвейга. У него будет час на ланч, и он согласился приехать на домашний вызов… Мне не нужен доктор, – сказала я. – Мне просто нужно noспать. Ты поспишь. Но сначала тебя должен осмотреть доктор. Эрик отыскал доктора Балленсвейга вскоре после окончания Колумбийского университета. Поскольку он буквально молился на этого врача, я тоже пользовалась его услугами, когда переехала в Нью-Йорк. Он нравился нам своим деловым и серьезным подходом (что было редкостью для манхэттенского медицинского сообщества), а его худощавая фигура, чуть сгорбленные плечи, тихий невозмутимый голос напоминали нам старого и доброго сельской врача. Он появился в моей квартире спустя несколько часов. На нем был поношенный пиджак, очки в форме полумесяца, а в руках древний медицинский чемоданчик. Эрик впустил его. Он тотчас подошел к кровати и оценил мое состояние. Здравствуй, Сара, – спокойно произнес он. – Выглядишь усталой. Так и есть, – полушепотом удалось вымолвить мне. Ты еще и похудела. Можешь сказать – почему? Я крепче обхватила себя руками. Тебя знобит? – спросил он. Я кивнула. И тебе трудно двигаться? Я снова кивнула. Понятно. А теперь мне нужно переговорить с твоим братом. Ты позволишь? Он сделал знак Эрику, и они вышли за дверь. Вернулся он один: Я попросил Эрика прогуляться, пока я буду осматривать тебя. Он открыл свой чемоданчик. Сейчас посмотрим, в чем дело. Он приподнял меня и усадил. Это далось ему нелегко. Карманным фонариком он посветил мне в глаза. Осмотрел уши, нос, горло. Измерил пульс и кровяное давление. Проверил мои рефлексы. И долго расспрашивал об общем состоянии здоровья, питании, бессоннице, о судорогах, которые заставили меня вцепиться в крышку стола. Потом он придвинул к кровати стул и присел: Видишь ли, в плане физического здоровья с тобой все в порядке. Понимаю. Я мог бы отправить тебя в нью-йоркский госпиталь, чтобы там провели серию неврологических тестов – но думаю, они тоже ничего не покажут. Можно было бы направить тебя в клинику «Бельвю» на психиатрическое обследование. Но опять-таки, я думаю, что это будет абсолютно бессмысленно, а для тебя глубоко огорчительно. Я все-таки считаю, что ты пережила небольшой нервный срыв… Я молчала. И в его основе скорее не психические факторы, а физиологические – недостаток сна, серьезное эмоциональное расстройство. Твой брат упомянул о том, что в последнее время у тебя было много переживаний. Все это глупости… Если они довели тебя до такого состояния, вряд ли их можно назвать глупостями… Я просто слишком разволновалась. Приняла все слишком близко к сердцу. Всем нам свойственны романтические переживания. Даже самым уравновешенным людям, как ты, например. Ничего не поделаешь, такое уж это состояние. И чем лечить? Он по-отечески улыбнулся мне: Если бы я это знал, то был бы, наверное, самым богата врачом в Америке. Но… ты и сама знаешь, каким будет мой ответ: от любви лекарства нет. Разве что время вылечит. Впрочем, такой вердикт вряд ли устроит кого-либо из влюбленных. Однако в твоем случае, думаю, необходим прежде всего отдых. Продолжительный отдых. И предпочтительно – подальше от привычной среды обитания. Эрик сказал мне, что ты временно в отпуске… Скорее в постоянном отпуске, доктор. Тогда воспользуйся этой возможностью, чтобы уехать. He в другой город, а куда-нибудь, где ты могла бы подолгу ходить пешком. Беспроигрышный вариант – морское побережье. Поверь мне прогулка по берегу моря стоит пяти часов на психиатрической кушетке… хотя я, возможно, единственный врач в этом городе, который скажет тебе об этом. Так ты подумаешь серьезно насчет моего предложения? Я кивнула. Вот и хорошо. А пока – хотя мне и понятно твое желани обойтись без успокоительных средств – что-то нужно решать с твоей бессонницей. Сейчас я сделаю тебе укол, который выключи тебя на какое-то время. Надолго? До завтрашнего утра. Это слишком долго. Тебе это необходимо. Мир выглядит чуточку лучше после долгого сна. Он открыл свой чемоданчик. Закатай рукав. Мне в нос ударил резкий запах спирта, которым он пропитал ватку и протер мою руку. Потом я почувствовала укол, и свежий комочек ваты оказался прижат к моей коже, когда из нее вынули иглу. Я откинулась на подушки. И уже в следующее мгновение перед глазами стало черно. Когда я очнулась, было уже утро. Рассвет струился сквозь опущенные жалюзи. Голова была как в тумане, и перед глазами словно была натянута марлевая пелена. До меня не сразу дошло, где я нахожусь. Мир казался приветливым. Но вот вернулись мысли о Джеке – и в сердце снова закралась грусть. Но, по крайней мере, я поспала. Интересно, как долго? Я потянулась к будильнику. Начало седьмого. О господи, я отключилась почти на восемнадцать часов. Как и обещал добрый доктор. Неудивительно, что я чувствовала себя одурманенной. Мне удалось сесть в постели. И это означало, что я могу двигаться. Настоящий прогресс после вчерашнего. Потом до меня дошло, что я под одеялом, в ночной сорочке. Нетрудно было догадаться, кто раздел меня и уложил в постель, поскольку рядом, на диване, свернувшись клубочком, громко храпел во сне Эрик. Я откинула одеяло и осторожно спустила ноги на пол. Потом, мелкими шажками, доплелась до ванной. Я приготовила себе очень горячую ванну. Сняла сорочку и легла в пышущую паром воду. Постепенно туман в голове рассеялся. Я нежилась в ванне почти час, смотрела в потолок, пыталась прогнать из памяти странности вчерашнего дня. Восемнадцать часов наркотического сна все равно не усмирили мои взвинченные нервы. Я по-прежнему испытывала мучительное чувство потери – и не только Джека, но и работы, которую так любила. Но доктор Балленсвейг оказался прав: после довольно продолжительного периода беспамятства мир казался куда более привлекательным. И я радовалась хотя бы тому, что могу снова нормально двигаться. Потом я заставила себя выйти из ванны. Вытерлась насухо. Соорудила на голове тюрбан из полотенца. Надела халат. Открыла дверь, стараясь не шуметь. Но когда я на цыпочках двинулась к кровати, услышала щелчок зажигалки «зиппо». Эрик полулежал на диване, затягиваясь первой утренней сигаретой. Что ж… и мертвые умеют ходить, – с сонной улыбкой произнес он. Эрик, право, тебе не стоило оставаться ночевать… Еще как стоило. Не мог же я оставить тебя одну после всего, что случилось. Мне так стыдно. Интересно, из-за чего? Нервные срывы бывают у каждого, а тебя так все прошло довольно изящно и благородно. Тем более что не на глазах у изумленной публики. И все равно мне совестно… Почему? Потому что не справилась с эмоциями? Не совладав ла с собой? Эс, передохни… и свари-ка нам кофе. Конечно-конечно, – сказала я и поспешила на кухню. Ты здорово вырубилась. После того как док сделал тебе укол. И ты даже не шевельнулась. Я раздевал тебя, как тряпичную куклу. Но тебе, наверное, не очень приятно слушать об этом? Да уж, уволь. Я оставил тебя одну на часок, пока бегал в аптеку за лекарствами. Кстати, бутылочка там, на тумбочке. Доктор Балленсвейг сказал, чтобы ты пила по две таблетки на ночь. Как только сон нормализуется, можешь их выкинуть. Это ведь не успокоительное? Мне не нужны успокоительные. Это снотворное. Оно помогает заснуть. Что тебе настоятельно требуется во избежание повторения вчерашнего. Так что перестань строить из себя новообращенного христианина… Поняла вас, сэр, – сказала я, засыпая в кофейник молотый кофе. Я еще кое-что сделал, пока ты спала. Позвонил твоему 6ocq «Лайф»… Что?! Я позвонил Леланду Макгиру и объяснил, что у тебя проблемы со здоровьем. По рекомендации доктора тебе нужен творческий отпуск, и желательно подальше от Нью-Йорка… О боже, Эрик… не надо было этого делать. Еще как надо. Иначе ты бы сидела здесь еще сто лет, в ожидании звонка от Макгира с заданием для фрилансера… хотя эта ваша, как ее там зовут… в общем, редакционная сплетница и сказала тебе, что будет дальше. Как бы то ни было, рекомендации врача – это серьезно. Тебе необходим продолжительный отдых в каком-нибудь диком и уединенном местечке. Вот прчему ты отправляешься в Мэн. Я в ужасе посмотрела на него: Я еду в Мэн? Помнишь коттедж, который арендовали мать с отцом возле Попхэм-бич? Еще бы мне не помнить. Это был маленький двухкомнатный домик с черепичной крышей, который стоял в ряду таких же летних прибрежных построек. Десять лет подряд наши родители снимали его на две недели каникул в июле. Мы хорошо знали хозяев – теперь уже пожилую пару из Хартфорда, Дэниелсов. Пока я пребывала в наркотическом трансе, Эрик позвонил мистеру Дэниелсу и объяснил, что я беру творческий отпуск в «Лайф», чтобы написать кое-какие очерки, и ищу милое и укромное местечко. Даже не дослушав меня, – продолжал Эрик, – старик Дэниеле предложил свой коттедж и сказал, что он очень рад и гордится тем, что ты штатный писатель «Лайф». Если бы только он знал правду. Как бы то ни было, я спросил его, сколько он хочет за аренду. Его, казалось, обидел мой вопрос. «Я бы никогда не посмел брать плату с дочери Бидди Смайта… тем более в межсезонье». Он действительно назвал отца «Бидди»? – рассмеялась я. Ужасно смешно, когда эти аристократы неформально общаются между собой. В общем, коттедж в твоем распоряжении, и бесплатно… до первого мая. Боже, какой долгий срок и такое глухое место. Попробуй поживи там хотя бы несколько недель. Если не понравится – будет очень одиноко, – возвращайся домой. Потратиться тебе придется только на экономку. Ее зовут миссис Рейнолдс Она живет поблизости. За пять долларов она будет приходить два раза в неделю, убираться в доме, и у нее есть своя машина, так что она встретит тебя на станции Брюнсвик в понедельник вечером. Я уже заказал для тебя билет на поезд, который отходит с Пенсильванского вокзала в девять утра. Часа в три ты будешь в Бостоне, там пересядешь на поезд до Брюнсвика, который приходит на место в половине восьмого того же вечера. Миссис Реинолдс будет ждать тебя на станции. Ты и вправду все организовал для меня? А как иначе заставить тебя действовать немедленно? Пойми, тебе нужно побыть одной. Если оставить все как есть, будет только хуже. Мой брат был прав. Если бы он не взялся за меня, я бы так и осталась на Манхэттене, так и ждала бы весточки от Джека, звонка от Леланда, новостей из департамента срочнослужащего персонала. А отчаянное и бесполезное ожидание чего-то, оказывается, очень вредно для здоровья. Так что я позволила уговорить себя на эту ссылку. Набила чемодан старыми тряпками и книгами. Вопреки протестам Эрика я настояла на том, чтобы «ремингтон» отправился вместе со мной. Даже не пытайся там сочинять, – предупредил он. Я беру машинку на всякий случай, вдруг меня посетит вдохновение… хотя я бы сказала, что это так же маловероятно, как падение астероида на Попхэм-бич. Обещай мне, что даже думать не будешь о том, чтобы писать. По крайней мере, первые две недели. Я пообещала. И сдержала свое обещание. Потому что, как только я оказалась в Мэне, на меня напала страшная лень. Коттедж был очень милым, хотя и чувствовалось, что хозяева всеми силами пытались замаскировать его нищету. К тому же он страдал от зимней сырости, но несколько дней непрерывной топки камина (в сочетании с использованием двух вонючих, но эффективных керосиновых обогревателей) подсушили воздух и стены, и в доме стало уютно. Я проводила дни в праздном безделье. Поздно просыпаясь, я могла все утро проваляться в постели с книгой или же устраивалась в продавленном, но удобном кресле-качалке у камина и листала журналы «В субботу вечером/В воскресенье утром» десятилетней давности, которые обнаружила в деревянном ящике, служившем одновременно и кофейным столиком. По ночам я слушала радио – особенно если звучали концерты Тосканини с Симфоническим оркестром нью-йоркского радио – и зачитывалась до рассвета. Каждый раз, когда у меня возникало желание написать Джеку, я жестоко подавляла его. Моя пишущая машинка, так и не расчехленная, пылилась в дальнем углу гардеробной, убранная с глаз долой. Но, разумеется, главным делом каждого дня была долгая прогулка по побережью. Берег тянулся на три мили. Летние резиденции располагались у северного мыса. Скромные домики, обшитые деревянной доской, с плоскими черепичными крышами, они отстояли от воды на добрых полмили. И пожалуй, были единственным обитаемым островком на всю округу. Потому что стоило выйти за ворота и свернуть вправо, как взору открывалась лишь безбрежная гладь моря, неба и чистейшего белого песка. Был апрель – а потому берег был совершенно пустынным. В это время года небо поражало особой синевой, а воздух был бодрящим и зябким. Я смело выходила навстречу холоду, ступала на песок и испытывала пьянящий восторг. Дул резкий ветер, пропитанный солью, а горизонт казался бесконечным. Я проходила три мили до самой южной точки, где заканчивался песок. Там я разворачивалась и шла обратно к дому. В среднем эта прогулка занимала у меня два часа. И все это время моя голова оставалась абсолютно пустой. Возможно, виной тому было величие побережья Мэна. А может, и ощущение обособленности, природная мощь ветра и воды, полное отсутствие человеческого голоса. В чем бы ни была причина, но доктор Балленсвейг оказался прав. Прогулки по взморью таили в себе секрет восстановления душевных и физических сил. Грусть и чувство утраты исчезли не сразу. Но постепенно ко мне вернулось некоторое равновесие. И оно как будто вытеснило душевную лихорадку, которая терзала меня в последние несколько месяцев. Нет, я не стала мудрой в одночасье, не разочаровалась в любви, не уверовала в ее глупость. Скорее, я пребывала в блаженном состоянии покоя, радовалась тому, что избавлена от бесконечной череды событий. Впервые в жизни я надолго оказалась предоставлена самой себе – и мне это нравилось. Я ни с кем не общалась – за исключением экономки, Рут Рейнолдс Это была крупная жизнерадостная женщина лет под сорок. Ее муж, Рой, был сварщиком на местном металлообрабатывающем заводе, у них была целая банда детей, и она успевала не только заниматься своим хозяйством, но и подрабатывать экономкой в нескольких коттеджах Понхэм-бич. В это время года я была единственной обитательницей колонии, и Рут баловала меня своим вниманием. В коттедже был велосипед, которым я изредка пользовалась, чтобы добраться до ближайшего магазина (пять миль по холмистой местности). Но чаще Рут все-таки настаивала на том, чтобы возить меня на машине в городок Ват за продуктами. И каждый четверг меня ожидало приглашение на обед с ее семейством. Их дом находился примерно в миле вниз по дороге – и это бш совсем другой мир, так не похожий на наш аристократический анклав. Рут и Рой вместе со своими пятью детьми жили в тесном обветшалом кейпкодском коттедже с тремя спальнями. Дом срочно нуждался в покраске – как внутри, так и снаружи. Рой – человек-медведь, со стальными бицепсами, закаленными в ежедневной борьбе с металлом, был дружелюбным и даже застенчивым малым. Дети – всех возрастов, от семнадцати до пяти лет, – создавали невообразимый хаос, и все-таки Рут мастерски удавалось поддерживать домашний быт в порядке. Обед всегда проходил в половине шестого. В семь младшие дети укладывались спать. Двое мальчишек-подростков садились а кухне к радиоприемнику, слушали сериал «Бак Роджерс» им «Тень». Рой извинялся и уходил в вечернюю смену на завод. Рут доставала бутылочку портвейна «Кристиан Бразерс», наполняя два бокала и садилась напротив меня, утопая в большом мягкой кресле. Этот обед по четвергам стал для меня еженедельным ритуалом. Знаешь, почему я так люблю приглашать тебя по четвергам? – сказала однажды Рут, когда мы сидели в креслах и потягивали сладкий густой портвейн. – Потому что это единственный день недели, когда Рой работает в ночную смену. И у меня есть возможность посидеть и поболтать с подружкой. Я рада, что ты считаешь меня подружкой. Конечно, подружка, а как же? И скажу тебе прямо, я бы хотела видеться с тобой почаще. Но пятеро детей и заботы по дому отнимают все мое время. Ну, думаю, у нас будет возможность видеться чаще, потому что я решила пожить в коттедже еще несколько недель. Рут чокнулась со мной бокалом. Я очень рада, что ты останешься, – сказала она. Похоже, в «Лайф» меня никто не ждет. Откуда тебе знать? Я знаю. И я рассказала ей, что несколькими днями ранее отправила телеграмму своему боссу, Леланду Макгиру, в которой объяснила, что хочу задержаться в Мэне, но могу срочно вернуться в Нью-Йорк, как только появится задание для меня. Спустя сутки пришел его ответ, отправленный через «Вестерн Юнион»: Мы знаем, где тебя искать, если ты нам понадобишься. Тчк. Леланд. Скупой ответ, не так ли? – заметила Рут. Но вполне ожидаемый. Примерно через полгода меня просто уволят. Если бы я была на твоем месте, я бы не переживала из-за этого. Почему? Да потому что ты умная и к тому же уравновешенная. Уравновешенная – это явное преувеличение. Если бы ты только знала, каких ошибок я наделала в последнее время… Готова держать пари, что это были несерьезные ошибки. Поверь мне, ошибки были еще те. Я позволила себе стать жертвой кое-чего. Кое-чего? Нет… кое-кого. Я так и думала, что все дело в этом… Что, так заметно? В это время года в Мэн приезжают только те, кто действительно бежит от проблем. Речь не о проблеме. Просто о масштабе человеческой глупости. Тем более что все длилось только одну ночь. И я, как идиотка позволила себе поверить в то, что это настоящая любовь. Но, если ты подумала, возможно, так оно и было. Или же это была просто мечта. Влюбиться в любовь. И где он сейчас? В Европе… в армии. Я написала ему столько писем… но пор никакого ответа. Ты ведь знаешь, что тебе нужно делать? Наверное, забыть его. О, на это даже не надейся. Он всегда будет в твоем сердце потому что уже оставил там след. Тогда что же мне делать? Все очень просто: скажи себе, что этого не должно бы случиться. «Ты ведь знаешь, что тебе нужно делать?» Эта фраза запала мне в душу – потому что в ней звучала одна из вечных дилемм жизни: как примирить разум и сердце? Мой рациональный мозг призывал принять реальность, заключавшуюся в том, что Джек Малоун появился в моей жизни всего на двенадцать часов. Но сердце говорило обратное. Я не уставала удивляться тому, насколько убедительным может быть голос сердца – тем более что до той памятной ночи я считала себя невосприимчивой ко всему, что казал нелогичным. И вот теперь… Теперь во мне все изменилось. Наутро после разговора с Рут я проснулась на рассвете. Съела легкий завтрак. Прогулялась по берегу. К девяти уже была Я поставила на плиту кофейник. Пока варился кофе, прошла в спальню и достала из гардероба свой «ремингтон». Принесла кухонный стол. Сняла крышку. Во внутреннем кармане хранилась тонкая стопка писчей бумаги. Я заправила лист в каретку. Kофейник запрыгал на плите. Я сняла его с огня и налила густой напиток в кружку, поставила ее рядом с машинкой. Села за стол. Остудив кофе, я сделала долгий глоток. Потом отставила кружку. Мои пальцы легли на клавиши. И тут же сжались в кулаки. Я силой заставила себя их разжать. И прежде чем собралась с мыслями, вдруг напечатала предложение: Я не планировала быть на той вечерийке. Пальцы покинули клавиатуру и принялись отбивать легкую дробь по крышке стола, пока я вновь и вновь перечитывала напечатанную фразу. Прошло несколько минут, и я решила продолжить: Я планировала быть где угодно, только не там. Пальцы снова отскочили от клавиш и застучали по крышке стола. Я отхлебнула кофе. И уставилась на два предложения, тоскливо маячившие на чистом листе бумаги. Рискнув, я написала третье: Потому что в ту ночь я обещала побаловать себя редчайшим для Манхэттена удовольствием: восьмичасовым сном в собственной постели. Три предложения. Тридцать три слова Я снова перечитала их. Колко. Прямолинейно. И даже легкий намек на юмор в последней фразе. Язык был простым, не отягощенным словесной мишурой. Неплохо для начала. Очень даже неплохо. Я потянулась к кружке. Залпом допила остатки кофе. Потом подошла к плите и налила еще. Я с трудом поборола вспыхнувшее во мне желание выбежать за дверь и вернулась к столу. Снова села за машинку. Пальцы тотчас принялись отбивать уже знакомую дробь. Три предложения. Тридцать три слова. Полная машинописная страница обычно содержит около двухсот слов. Что ж, продолжай, дописывай страницу. Осталось всего ничего. Черт возьми, ты написала тридцать три слова за десять минут. Чтобы выполнить норму из двухсот слов, тебе понадобится… Четыре часа. Целая вечность. Четыре долгих, мучительных часа, в течение которых я изорвала пять листов бумаги, опустошила еще один кофейник, вдоль и поперек измерила шагами кухню, сгрызла один карандаш, оставила кучу пометок на полях и, наконец, каким-то чудом, добралась до последней строчки на этой чертовой странице. В тот вечер, после ужина, я побаловала себя бокалом красного вина, перечитывая написанное. Повествование показалось мне гладким. Язык был доступным (ну или, по крайней мере, не вызывал отвращения). В стилистике проскальзывала некоторая язвительность (но без пижонства). Действие разворачивалось стремительно. В нем чувствовалась динамика. И это был хороший старт. Но ведь я написала всего одну страницу. На следующий день я снова проснулась с восходом солнца. Быстрый завтрак, пешая прогулка по пляжу, кофейник на плите, и к половине девятого я уже сидела за пишущей машинкой. К полудню у меня была написана вторая страница. Поздним вечером – перед тем, как лечь в постель, – я перечитала две законченные страницы. Вычеркнула около тридцати лишних слов. Сократила несколько чересчур занудных описательных пассажей. Переписала кондовое предложение, безжалостно удалила неудачную метафору («Его глаза соблазнительно сияли, словно маркиза бродвейского театра…»), заменив ее лаконичным: «У него был взгляд соблазнителя». И чтобы не поддаться самобичеванию, отложила листы в сторону. …И снова подъем с рассветом. Грейпфрутовый сок, тост, кофе. Пляж. Еще кофе. Письменный стол. Я не вышла из-за стола, пока не закончила следующую страницу. Постепенно вырисовывался рабочий график. Отныне мой день был подчинен распорядку и, главное, цели. После каждой страницы меня переполняло сознание исполненного долга. Все говорят о пьянящем восторге творческого процесса – все, кроме тех, кто когда-либо пробовал сочинять. Нет в этом ничего пьянящего. Это работа. И, как любая работа, доставляет удовольствие только по ее завершении. Ты испытываешь облегчение, лишь когда выполняешь свою дневную норму. Надеешься, что потрудился не зря. Но вот наступает завтра, и ты должен исписать еще одну страницу. Чтобы заставить себя работать, необходимо упрямство. Упрямство… и особое чувство уверенности. Я уже начинала понимать, что сочинительство – это, в некотором роде, самообман. Страница в день, шесть дней в неделю. И после второй недели работы я отослала Эрику телеграмму: Решила уединение мне подходит. Тчк. Пробуду здесь еще несколько недель. Тчк. Пытаюсь сочинять. Тчк. Не пугайся. Тчк. Все идет неплохо. Тчк. Проверяй мою почту из Европы или департамента срочнослужащих. Тчк. Любовью, Эс. Спустя двое суток на пороге моего коттеджа объявился курьер «Вестерн юнион» с ответом от Эрика: Если ты счастлива заниматься таким мазохизмом, как писательство, тогда твой брат-мазохист рад за тебя. Проверяю твою почту дважды в неделю. Из Европы и Вашингтона ничего нет. Забудь его, как мираж, и двигайся дальше. Ненавижу Джо И. Брауна. И скучаю по тебе. Впервые за последние месяцы я не испытала грусти при упоминании о Джеке. Скорее это было уныние. Скажи себе, что этого не должно было случиться. И с этой мыслью продолжай писать дальше. Еще одна неделя. Еще шесть страниц. Как обычно, воскресенье было моим выходным. К работе я возвращалась в понедельник. Если первые три недели я с трудом выдавала по странице в день – часами билась над конструкцией предложений, вычеркивала по сотне слов, – теперь мои пальцы буквально порхали по клавишам. В понедельник моим рекордом стали три страницы, в четверг их было четыре. Я уже не терзалась беспокойством о форме, структуре, ритме. Я просто гнала материал. Повествование захватило меня. Моя история сама рвалась на бумагу. И вот в среду, 20 апреля 1946 года, в четыре часа две минуты пополудни (я посмотрела на часы), случилось чудо. Я остановилась. Какое-то время я зачарованно смотрела на лист, торчавший в каретке. И тут до меня дошло. Я только что закончила свой первый рассказ. Прошло еще несколько минут. Потом я заставила себя подняться, схватила пальто и побежала к воде. Я села на песок, прислушиваясь к ритму атлантического прибоя. Я не знала, плох мой рассказ или хорош. Природная скромность Смайтов призывала меня смириться с тем, что рассказ, возможно, не стоит публикации. Но, по крайней мере, он был написан. И меня распирало от гордости за собственное достижение. Следующим утром я села за кухонный стол и прочитала все двадцать четыре страницы своего рассказа Он назывался «Увольнение на берег» – и да, это была художественная версия той ночи, когда я встретила Джека. Только в моей истории действие происходило в 1941 году и рассказчицей была тридцатилетняя Хана, издатель: одинокая женщина, которой вечно не везло с мужчинами, так что на любви она поставила крест. Пока не встретила Ричарда Райана – лейтенанта флота, на одну ночь сошедшего на берег Манхэттена перед отправкой в рейд по Тихому океану. Они знакомятся на вечеринке, взаимная симпатия вспыхивает мгновенно, они всю ночь бродят по городу, обнявшись, снимают номер на пару часов в дешевом отеле, потом наступает час прощания на бруклинских верфях, в, хотя лейтенант и обещает любить ее вечно, Хана знает, что больше никогда не увидит его. Потому что встретились они не в то время. Он уходит на войну – и она чувствует, что очень скоро он просто забудет эту ночь на Манхэттене. И она остается с горьким сознанием того, что, наконец встретив свою судьбу, она потеряла ее навсегда. Следующие три дня я редактировала рассказ, добиваясь простоты и ясности изложения. Мне не хотелось, чтобы кто-то увидел в нем насмешку. Что там сказал Пуччини своему либреттисту, когда они работали над «Богемой»? «Сантименты – да… но никакой сентиментальности». К этому стремилась и я – передать муки и восторг, но не опуститься до сентиментальной чепухи. В воскресенье я начисто перепечатала отредактированный рассказ под копирку, в двух экземплярах. Вечером снова перечитала его в последний раз. Я все никак не могла понять, как я к нему отношусь. Мне казалось, что он трогателен, пробуждает некую сладкую горечь… но, видимо, сюжет был слишком близок мне, и было трудно составить объективное мнение. Наконец я взяла оригинал «Увольнения на берег», сложила его пополам, запечатала в почтовый конверт, снабдив ею короткой запиской: Эрик! Перед тобой мой первенец. И я хочу, чтобы ты был со мной предельно откровенен и честно сказал, что литературной ценности он не представляет. Жди меня на Манхэттене дней через десять. Ужинаем «У Аюхова» в день моего возвращения., С любовью, Эс. Наутро я на велосипеде поехала на местную почту, заплатила лишний доллар за срочную доставку пакета на квартиру Эрика. Заодно позвонила по междугородному телефону в Бостон. Поговорила со своей подругой по колледжу – Мардж Кенникотт, которая работала редактором детской литературы в издательстве «Хафтон Миффлин» и жила на Коммонвелт-авеню. Она с восторгом отнеслась к моей просьбе приютить меня на недельку («…если только тебя не пугает перспектива спать на самом продавленном в мире диване»). Я сказала ей, что буду через два дня. Повесив трубку, я сразу же позвонила на вокзал Брюнсвика и забронировала билет на поезд до Бостона в среду утром. Потом заехала к Рут и сообщила ей, что уезжаю через два дня. Я буду скучать по тебе, – сказала она. – Но, глядя на тебя, можно сказать, что ты готова к возвращению. Неужели я вправду выгляжу выздоровевшей? – рассмеялась я. Как я тебе уже говорила, ты никогда не излечишься от него. Но зато теперь ты трезво смотришь на все это. Можно и так сказать, – ответила я. – Во всяком случае, больше я не позволю себе таких потрясений. Кто-нибудь обязательно встретится и изменит твое решение. Не допущу. Любовь – это игра для дураков. И я действительно так думала. Потому что самое печальное во всей этой истории было то, что она полностью лишила меня воли и разума, до такой степени, что я не могла думать ни о чем, кроме как об объекте своей безумной страсти. Моя героиня Хана выходит из ночи случайной страсти, испытывая чувство потери – но одновременно и с осознанием того, что она способна любить. Теперь я тоже это знала… и это не давало мне покоя. Потому что сейчас я понимала, что на самом деле влюбилась не в Джека Малоуна Я влюбилась в образ Джека. Я влюбилась в любовь. И я поклялась себе больше никогда не совершать таких ошибок. Я упаковала чемодан и пишущую машинку и отправила их пароходом до Нью-Йорка. Напоследок прошлась по пляжу Попхэм-бич. Рут настояла на том, чтобы отвезти меня на вокзал. Мы обнялись на платформе. Я рассчитываю получить экземпляр твоего произведение когда оно будет опубликовано. Его никогда не опубликуют, – сказала я. Сара, совсем скоро ты начнешь любить себя. Я провела чудесную неделю в Бостоне. Мардж Кенникотт жила в очаровательной квартирке в Бэк-Бэй. У нее были довольно милые друзья. Идеальный жених по имени Джордж Стаффорд-младший, наследник семейной брокерской фирмы. Как всегда, Бостон оказался приятным симпатичным городом – опрятный, снобистский, скучный. Я отчаянно сопротивлялась настойчивым попыткам Мардж познакомить меня с достойными холостяками. Я ничего не рассказала ей о том, что привело меня в Мэн на семь недель. После семи дней аскетического аристократизма Бостона я мечтала о шумной суматохе и безалаберности Манхэттена. Tax что, оказавшись в поезде, следовавшем до Пенсильванского вокзала, я испытала облегчение. Накануне отъезда из Бостона я позвонила Эрику. Он сказал, что будет на работе и не сможет меня встретить, но вечером мы обязательно поужинаем «У Люхова». Ты получил конверт, который я тебе послала? – нервно спросила я. О да, – ответил он. И?.. Скажу, когда увидимся. На пороге моей квартиры высилась гора почты. Я просматривала ее, уже не рассчитывая на весточку от Джека. Мои ожидания оправдались. Правда, было письмо из департамента срочнослужащей персонала, в котором меня информировали о том, что лейтенант Джон Джозеф Малоун ныне расквартирован в штабе союзного командования в Англии. Был приложен и почтовый адрес, по которому с ним можно связаться. Я прочитала письмо всего один раз. И тут же бросила его в мусорную корзину, думая о том, что от ошибок лучше избавляться сразу. В почте оказалось еще одно письмо, которое сразу же привлекло мое внимание – потому что отправителем на конверте значился журнал «Субботним вечером/Воскресным утром»: популярное издание, с которым я никогда не сотрудничала и где у меня не было никаких знакомых. Я надорвала конверт. Достала письмо. 28 апреля 1946 года. Уважаемая мисс Смайт! Я рад сообщить, что ваш рассказ «Увольнение на берег» принят для публикации в журнале «Субботним вечером/Воскресным утром». Предварительно я запланировал его в наш первый сентябрьский номер этого года, и вам как автору будет выплачен гонорар в размере 125 долларов. Хотя мне бы хотелось опубликовать рассказ без сокращений, у меня есть пара редакторских предложений, которые мы могли бы с вами обсудить. Пожалуйста, позвоните моему секретарю в любое удобное для вас время, чтобы согласовать дату. Я рад, что ваш рассказ будет опубликован в нашем журнале, и надеюсь на скорую встречу. Искренне ваш, Натаниэл Хантер, литературный редактор. Даже спустя три часа – когда я потягивала шампанское с Эриком «У Люхова» – я все еще пребывала в шоке. Постарайся выглядеть довольной, ради всего святого, – взмолилсяЭрик. Я довольна . Но я все-таки потрясена тем, что ты все это провернул. Как я уже тебе сказал, ничего я не проворачивал. Я прочитал рассказ. Рассказ мне понравился. Я позвонил своему старому приятелю по Колумбии, Нэту Хантеру, и сказал ему, что только что прочитал рассказ, который мне показался идеальным материалом для его «Субботы/Воскресенья»… и к тому же рассказ написан моей сестрой. Он попросил меня прислать рукопись. Ему тоже понравилось. Он его опубликует. Если бы мне не понравился рассказ, я бы ни за что не послал его Нэту. И если бы Нэту рассказ не понравился, он бы не стал его публиковать. Так что твое произведение одобрено без всякой протекции. Я ничего не проворачивал. Однако без твоего вмешательства мне было бы не подобраться к литературному редактору. Что ж, добро пожаловать в реальный мир. Я потянулась к нему и крепко сжала его руку. Спасибо тебе, – сказала я. Весьма польщен. Но послушай, рассказ-то все-таки хорош. Ты, оказывается, можешь писать. Ну тогда сегодняшний обед за мой счет. Чертовски приятно. Я скучала по тебе, Эрик. Я по тебе тоже, Эс. Но ты выглядишь значительно лучше. Мне и правда лучше. В общем, как новенькая? Мы чокнулась бокалами. Абсолютно, – сказала я. На следующее утро я позвонила в редакцию журнала «Субботним вечером/Воскресным утром». Секретарь Натаниэла Хантера была сама любезность и сообщила, что мистер Хантер с удовольствием пригласит меня на ланч через два дня, если позволит мой рабочий график. Мой рабочий график позволит, – ответила я, придав своему голосу оттенок пресыщенности. Я позвонила и Леланду Макгиру в «Лайф». Его помощница сняла трубку и попросила меня подождать на линии, услышав о том, что я хочу переговорить напрямую со своим бывшим боссом. Вскоре ее голос вновь зазвучал в трубке: Леланд просил передать, что он рад твоему возвращению в Нью-Йорк. Он свяжется с тобой, как только у него появится задание для тебя. Этого ответа я ожидала. Теперь я знала наверняка, что через несколько месяцев на порог моей квартиры ляжет уведомление об увольнении. Но с гонораром в 125 долларов я смогла бы протянуть еще месяц после этого. И может, за это время мне бы удалось убедить этого Нэта Хантера дать мне какое-нибудь журналистское задание. Разумеется, я нервничала перед предстоящим ланчем с мистером Хантером. К одиннадцати утра я уже устала мерить шагами свою крохотную квартирку и решила убить оставшиеся полтора часа, пройдясь пешком до офиса «Субботы/Воскресенья» на углу Мэдисон и Сорок седьмой улицы. Я закрывала за собой дверь, когда увидела поднимающегося по лестнице мистера Коксиса с пачкой писем в руке. Почта сегодня рано, – сказал он, вручая мне почтовую открытку и направляясь дальше по коридору, разбрасывая конверты по коврикам соседей. Я уставилась на открытку. Хотя марка была американской, на ней стоял штемпель «Армия США/Американская оккупационная зона, Берлин». У меня вдруг скрутило живот. Я быстро перевернула открытку. На оборотной стороне было написано всего два слова: Прости, Джек. Я очень долго вглядывалась в эти строчки. Потом все-таки заставила себя спуститься вниз и выйти на залитую солнцем улицу. Я свернула за угол и направилась в сторону центра. Открытка так и была зажата в моей руке. Проходя по Гринвич-авеню, я поравнялась с мусорным баком. Не колеблясь ни секунды, я выбросила открытку. И даже не оглянулась, чтобы удостовериться в том, что не промахнулась. Я продолжала идти вперед. 5 Ланч с Натаниэлом Хантером прошел удачно. Настолько удачно, что он предложил мне работу: помощником литературного редактора журнала «Субботним вечером/Воскресным утром». Я не могла поверить своему счастью. И тотчас приняла предложение Мистер Хантер, казалось, был удивлен моим немедленным согласием. Ты можешь подумать день-два, если хочешь, – сказал он, закуривая уже бог знает какую по счету сигарету «Кемэл». Хантер оказался заядлым курильщиком. Я приняла решение. Когда приступать к работе? В понедельник, если ты не против. Но, Сара, имей в виду, у тебя останется не так много времени на сочинительство, если ты согласишься на эту работу. Я найду время. Мне уже не раз доводилось это слышать от начинающих писателей. Опубликовав свой первый рассказ, они, вместо того чтобы полностью посвятить себя писательству, соглашались работать в рекламе или службе информации. А в результате к концу рабочего дня так уставали, что ни о каком творчестве уже не могло быть и речи. Как тебе хорошо известно, работа с девяти до пяти здорово выматывает. Мне нужно оплачивать аренду. Ты молода, не замужем, у тебя нет никаких обязательств. Сейчас самое время замахнуться на роман… Если вы так уверены в том, что мне стоит писать, тогда почему предлагаете мне эту работу? Потому что: а) ты производишь впечатление умницы – а мне нужна умная помощница; и 6) сам когда-то отказавшись от литературной карьеры ради того, чтобы стать рабом заработной платы и редактировать чужие рукописи, я считаю своим долгом подвергнуть любого начинающего автора соблазну фаустовской сделки, от которой ему, конечно, следовало бы отказаться… Я рассмеялась. Да уж, вы действительно прямолинейны, мистер Хантер. Не давать никаких обещаний, не врать – вот мое кредо. Но ради твоего же блага, Сара: не соглашайся на эту работу. Но я не послушалась его совета. Потому что до конца не верила в свой талант и не видела себя в роли настоящего писателя. Потому что очень боялась неудач. Потому что мое происхождение, воспитание, жизненный опыт подсказывали, что нужно держаться за надежный заработок. И еще потому, что мне был симпатичен Натаниэл Хантер. Как и Эрику, ему было за тридцать: высокий жилистый парень с густой седеющей шевелюрой, в роговых очках и с вечно сердитым взглядом, в котором все-таки таилась смешинка. Он был довольно красив в традиционном понимании – и бесконечно обаятелен. Он рассказал мне, что вот уже двенадцать лет женат на женщине по имени Роза, которая преподает на полставки на факультете истории искусств колледжа Барнарда. У них двое сыновей-подростков, и живут они на углу Риверсайд-драйв и 108-й улицы. Из того, что он рассказывал, было совершенно ясно, что он предан жене и детям (хотя, обсуждая семью, позволял себе довольно циничные комментарии… но, как я потом догадалась, это было способом выражения особой нежности). Мне почему-то сразу стало уютно в его обществе – наверное, оттого, что не было никакого намека на флирт и двусмысленных предложений, которые омрачали мою работу с Леландом Макгиром. Мне понравилось и то, что на этой первой встрече он не задал мне ни одного вопроса о личной жизни. Ему были интересны мои взгляды на творчество, мнения о писателях, о работе в журналах, о Гарри Трумэне, за кого я болею в бейсболе – за «Доджерс» или за «Янки» (конечно, за «Бронкс бомберс»). Он даже не спросил, не является ли «Увольнение на берег» в какой-то степени автобиографи ческой историей. Просто сказал, что это очень хороший рассказ – и, кстати, он искренне удивился, когда узнал, что это была моя первая проба пера. Десять лет назад я был в точности там, где ты сейчас, – сказал он. – Мой первый рассказ приняли для публикации в «Нью-Йоркере», и уже было написано полромана, который, я не сомневался, должен был сделать меня Джоном П. Маркандом моего поколения. И кто же в итоге опубликовал этот роман? – спросила я. Никто, потому что я так и не закончил его. А почему не закончил? Да потому, что начал заниматься глупыми и отнимающими время делами: заводить детей, работать редактором в «Харпер энд Бразерс», чтобы обеспечивать этих детей, потом перевелся на более высокооплачиваемую работу в «Субботу/Воскресенье», чтобы бы иметь возможность оплачивать частные школы, новые апартаменты, летний отдых на юге и все прочие составляющие семейной жизни. Так что взгляни на этот выдающийся образец растраченного таланта… и откажись от моего предложения. Не Соглашайся На Эту Работу. Эрик был заодно с приятелем. Нэт абсолютно прав, – сказал он, когда я позвонила ему на работу рассказать о предложении Хантера. – Ты не будешь связана никакими обязательствами. У тебя хороший шанс самостоятельно распорядиться своей жизнью, избежать всех этих буржуазных ловушек… Буржуазных ловушек? – усмехнулась я. – Можно вывести мальчишку из партии, но нельзя вывести партию из… Он резко оборвал меня: Это не смешно. Тем более что никогда не знаешь, кто еще тебя слушает. Мне стало не по себе. Эрик, прости. Я сморозила глупость. Поговорим потом, – сказал он. Мы встретились тем же вечером в пивном баре «Максорлиз». Эрик сидел в дальнем углу, и перед ним стояла кружка темного эля. Я вручила ему большой квадратный сверток. Что это? – спросил он. Меа culpa Моя вина (лат.). за неосторожные высказывания по телефону. Он надорвал коричневую упаковочную бумагу. Лицо его просияло, когда он увидел пластинку с записью «Missa Solemnis» «Торжественная месса». Бетховена в исполнении оркестра под управлением Тосканини. Пожалуй, стоит почаще вдохновлять тебя на раскаяние, – сказал он. И, перегнувшись через столик, поцеловал меня в щеку: – Спасибо. Я была крайне неосмотрительна. А я, возможно, становлюсь параноиком. Но, – он понизил голос, – у некоторых моих бывших… мм… друзей, еще из той эры, в последнее время неприятности. Какого рода? – прошептала я в ответ. Вопросы от работодателей – особенно если работаешь в индустрии развлечений – о прошлых политических взглядах. И ходят слухи, что федералы начинают присматриваться к тем, кто однажды был членом той маленькой забавной партии, в которой я когда-то состоял. Но ты ведь вышел оттуда – кажется, еще в сороковом? В сорок первом. Прошло пять лет. Это уже какая-то древняя история. Какое кому дело до того, что однажды ты был попутчиком. Взять хотя бы Джона Дос Пассоса Джон Дос Пассос (1896–1970) – американский романист и эссеист. . Разве он не был видным деятелем этой партии в тридцатые годы? Да, но теперь он правее всех правых. Вот и я о том же: ведь не будут же теперь Гувер и его ребята обвинять Дос Пассоса в том, что когда-то он был… Ниспровергателем , – поспешил вставить Эрик, пока я не успела произнести слово «коммунист». Да, ниспровергателем . Я так считаю: не важно, что ты когда-то был членом этого клуба, поскольку сейчас ты не имеешь к нему никакого отношения. Если, скажем, атеист становится христиан ном, его что, так всегда и будут называть «бывшим атеистом», или все-таки человеком, который наконец прозрел? Думаю, последнее. Вот именно. Так что не стоит беспокоиться. Ты прозрел, «добропорядочный американец». Ты вне подозрений. Надеюсь, что ты права. Но я обещаю, что больше не буду так шутить по телефону. Ты действительно собираешься работать у Нэта? Боюсь, что да. Разумеется, я знаю все логические причины, которым мне следует отказаться. Но я трусиха. Мне необходи знать, какого числа у меня будет следующая зарплата. И к тому же я верю в знаки судьбы… Что ты имеешь в виду? Вот тогда я рассказала ему про открытку, которую получила сегодня утром от Джека. И это все, что он сказал: «Прости»? – удивился Эрик. Да, коротко и не слишком вежливо. Неудивительно, что ты рвешься на работу. Я бы в любом случае приняла предложение Нэта. Но прощальный привет от Дон Жуана ускорил дело? Пожалуйста, не называй его Дон Жуаном. Извини. Я просто зол на него из-за тебя. Как я тебе уже сказала, я полностью излечилась. Так ты сказала. Эрик, я выбросила его открытку. И через два часа приняла предложение Нэта. Когда одна дверь закрывается, другая открывается. Это что, первая строчка твоего нового рассказа? Иди ты к черту, – с улыбкой произнесла я. Принесли пиво. Эрик поднял свою кружку: За нового помощника литературного редактора журнала «Субботним вечером/Воскресным утром». Только, пожалуйста, продолжай писать. Обещаю. Прошло полгода, и снежным декабрьским днем накануне Рож-дества мне вдруг вспомнился этот разговор. Я сидела в своей каморке на двадцать третьем этаже Рокфеллеровского центра, где располагалась редакция журнала Суббота/Воскресенье». Из тусклого оконца открывался живописный вид на задний двор. На моем столе высилась гора рукописей, присланных авторами по собственной инициативе. В тот день я, как обычно, прочитала десять рассказов – и ни один из них даже с натяжкой не годился для публикации. Как обычно, я написала рецензию на каждый рассказ. Как обычно, приложила к каждой рукописи стандартное письмо с отказом. Как обычно, я горевала о том, что сама за это время не написала ни строчки. Работа оказалась куда более трудоемкой, нежели я ожидала. И к тому же она не имела ничего общего с редактированием. Мне (вмеесте с двумя другими помощницами Нэта) приходилось разбираться с тремя сотнями рукописей неизвестных авторов, что приходили в редакцию журнала ежемесячно. Издательский совет с гордостью заявлял о том, что каждая присланная рукопись «изучается с должным вниманием», но уже через пару месяцев мне стало совершенно ясно, что, по большому счету, моя работа заключается в том, чтобы говорить «нет». Время от времени мне попадались рассказы, в которых угадывался перспективный автор и даже талант. Но у меня не было права принимать его к публикации. Все, что я могла, это «отправить рукопись наверх», Нэту Хантеру, с восторженной рекомендацией – хотя и знала, что шансы на публикацию ничтожны. Потому что только четыре из пятидесяти двух номеров журнала были отведены под рассказы неизвестных писателей. Остальные сорок восемь недель на его страницах публиковались сплошь знаменитости, и «Суббота/Воскресенье» гордился тем, что еженедельно предлагал своим читателям произведения самых попульрных писателей того времени: Хемингуэя, О'Хары, Стейнбека, Сомерсета Моэма, Ивлина Во, Перл Бак. Список имен был внушительный, и я лишний раз убеждалась в том, как несказанно мне повезло оказаться в числе четырех счастливчиков, которых вытащили из тьмы безвестности, удостоив публикации в одном из номеров 1946 года. Как и планировалось, «Увольнение на берег» появилось в сентябрьском номере журнала. Несколько моих коллег по редакции поздравили меня с этим событием. Издатель из «Харпер энд Бразерс» прислал милую открытку, в которой написал, что, когда у меня наберется книга рассказов, он с удовольствием рассмотрит ее для публикации. Позвонили из кинокомпании «ПКО», осторожно расспросив об авторских правах на рассказ, но потом прислали письмо, объяснив, что «романы военного времени уже неактуальны». Как и обещала, я отправила экземпляр журнала Рут в Мэн и нее восторженную открытку («Ты действительно хороший писатель… и этот читатель ждет новых рассказов.»). Эрик растратил почти всю недельную зарплату на праздничный обед в ресторане «21». А Нэт Хантер отметился приглашением на ланч! «Лонгшам». Ну как, жалеешь о том, что согласилась на работу? – спросил он, когда принесли напитки. Да нет, – солгала я. – А что, по мне видно, будто я жалею? Ты слишком хорошо воспитана и вежлива, чтобы открыто демонстрировать недовольство. Но, как ты, наверное, уже поняла твоя работа не слишком-то творческая. Не могу сказать, что я нахожусь в более выгодном положении – но, по крайней мере, я не стеснен в средствах, что позволяет мне приглашать на ланч писателей… тебя, например. И раз уж мы заговорили об этом: где твой следующий рассказ? В процессе, – сказала я. – Просто работа затянулась дольше, чем я ожидала. Вы ужасная лгунья, мисс Смайт. Конечно, он был прав. Моя ложь была очевидной. И у меня никак не клеился мой новый рассказ… хотя я и знала, о чем хочу писать. Это была сказка восьмилетней девочки, которая прово летние каникулы с родителями в Мэне. Она их единственный ребенок: избалованный вниманием, ни в чем не знающий отказа… но в то же время она сознает, что ее родители не слишком-то любят друг друга и она – единственная ниточка, что связывает их. Однажды, когда между родителями вспыхивает очередной скандал, она сбегает из их летнего домика на побережье. Свернув в сторону от пляжа, она идет незнакомой дорогой и оказывается в густой чаще. Заблудившись, она всю ночь бродит по лесу, а утром ее находит полиция. Она испугана, но цела и невредима. У нее происходит трогательная встреча с родителями. Все плачут. На день-два в семье воцаряется полная гармония. Но вот родители снова начинают ссориться, и она опять сбегает в лес. Потому что до нее доходит: пока она в опасности, родители вместе и забывают о вражде. У меня даже название было готово: «Заблудившаяся». В голове был выстроен и примерный план повествования. Чего не было – так это воли и желания сесть и написать рассказ. Работа в журнале все больше тяготила меня. Каждый вечер я приезжала домой в семь, выжатая как лимон. После восьмичасового чтения чужих историй мне меньше всего хотелось садиться за свою. Так что я начала привычную игру в «откладывание на завтра» – сейчас у меня нет сих даже на то, чтобы открыть машинку, поэтому завтра встану в шесть утра и до работы напишу три сотни слов. Но утром зво будильник, и я переворачивалась на другой бок и спала до подовины девятого. Возвращаясь вечером домой, я опять чувствовала себя разбитой и думать не могла о своем рассказе. Бывали вечера, когда из меня так и фонтанировала энергия, но я находила ей лучшее применение. Скажем, шла на двойной сеанс фильмов Говарда Хоукса в Академии музыки на 14-й улице. Или проводила вечер в обнимку с пухлым романом Уильяма Айриша. Или мне вдруг втемяшивалось, что ванная срочно нуждается в уборке… В выходные было еще хуже. Я просыпалась в субботу утром, исполненная решимости провести четыре часа за машинкой. Я садилась к столу. Печатала предложение. Ненавидела его. Вырывала бумагу из машинки. Заправляла в каретку следующий лист. Мне удавалось напечатать два, а то и три предложения, прежде чем порванный лист бумаги летел в корзину. После этого я принимала решение отправиться на прогулку. Или выпить кофе в кафе «Реджио» на Бликер-стрит. Или же съездить в музей Метрополитен. Или сходить на утренний сеанс в кинотеатр «Аполло» на 42-й улице, на какой-нибудь зарубежный фильм. Среди неотложных мероприятий всплывал вдруг и поход в прачечную. Или любая другая работа по дому, которая отвлекла бы от пишущей машинки. Так продолжалось несколько месяцев. Каждый раз, когда Эрии спрашивал, как продвигается работа над рассказом, я говорила, что все идет по плану, хотя и не так быстро. Он молчал, зато красноречив был его скептический взгляд. Конечно, он понимал, что я обманываю его. И это лишь усугубляло мое чувство вины, поскольку я никогда не обманывала брата. Но что я могла ему сказать? Что потеряла всякую веру в свои способности, что не могу заставить ceбя сложить предложение, не говоря уже о целом рассказе? Или что теперь мне совершенно ясно, что я писатель одного рассказа и больше мне нечего сказать людям? В конце концов я все-таки призналась Эрику. Это был День благодарения 1946 года. Как и в прошлом году, мы с братом встретились за ланчем «У Люхова». Только на этот раз я не была влюблена. Вместо этого меня терзали разочарования: в работе, в жизни… и, что самое ужасное, в себе. Как и в прошлом году, Эрик заказал бутылку игристого вина. Когда официант наполнил бокалы, Эрик провозгласил тост: За твой будущий рассказ. Я опустила свой бокал и расслышала собственный голос: Нет никакого рассказа, Эрик. И ты это знаешь. Да. Я знаю. Ты давно об этом знаешь. Он кивнул. Тогда почему молчал? Потому что все писатели знают, что такое творческий кризис. И это совсем не то, о чем хочется говорить с кем бы то ни было. Я чувствую себя неудачницей, – сказала я, сглотнув подступивший ком. А вот это глупо, Эс. Может, и глупо, но это правда. Я провалила свою карьеру в «Лайф». Мне не следовало соглашаться на работу в «Субботе/Воскресенье». А теперь я еще и не могу писать. И весь мой литературный багаж будет состоять из одного-единственного рассказа, опубликованного, когда мне было двадцать четыре. Эрик глотнул вина и улыбнулся: Ты думаешь, в этом есть хоть немного мелодрамы? Я хочу мелодрамы. Хорошо. Только я предпочитаю тебя в образе Бет Дэвис, а не Кэтрин Хепберн. Господи, ты говоришь, как он . Все еще думаешь о нем? Только сегодня. Кажется, сегодня годовщина. Я поморщилась: Очень тактично с твоей стороны. Ты права. Извини. Иногда ты бываешь жесток ко мне. Только потому, что ты сама слишком жестока к себе. Как бы то ни было, это не критика. Всего лишь конструктивное поддразнивание : попытка взбодрить тебя. В общем, хватит истязать себя мыслями о том, что ты не можешь писать. Если тебе есть о чем писать, пиши. Если нет… это тоже не конец света. По крайней мере, я так для себя решил с недавних пор. Ты ведь не отказался от своей пьесы? Он уставился в свой бокал, потом (как всегда) потянулся за сигаретой и спичками. Закурил, но по-прежнему избегал смотреть на меня. Нет никакой пьесы. Я не понимаю… На самом деле все очень просто. Пьесы, которую я писал последние два года, не существует. Но почему? Потому что я так ничего и не написал. Я попыталась скрыть свое потрясение. Мне это не удалось. Совсем ничего? – тихо спросила я. Он закусил губу. Ни слова, – ответил он. Что случилось? Он пожал плечами: Наверное, для каждого есть свой предел неудач. Семь отвергнутых пьес – для меня этого достаточно. Все меняется. Вкусы меняются. Будем надеяться, ты опять сможешь отправиться в путешествие. И кто же мне это говорит? Поистине врачу, исцелися сам. Ты знаешь, как трудно следовать собственным советам. Ладно, тогда слушай мой совет. Кончай заниматься самобичиванием. Убери машинку подальше, пока действительно не будешь готова снова подойти к ней. Я больше никогда не подойду к ней. Слушай, перестань говорить, как я. Тем более что ты подойдешь к ней обязательно. Откуда в тебе такая уверенность? Потому что тебе самой захочется. Я в этом не сомневаюся И потому что ты переболеешь им. Я уже переболела. Нет, Эс. Он все еще рядом, мучает тебя. Я же вижу. Неужели это было так заметно? Неужели все это можно было прочесть по моему лицу? После той открытки от Джека я поклялась выбросить его из головы, выгнать из своей жизни раз и навсегда. Поначалу я была так зла на него и обижена его скупым ответом, что мне ничего не стоило вычеркнуть его из памяти как досадную ошибку. Да как он посмел отделаться этим идиотским «прости» в ответ на три десятка моих писем? Он оскорбил меня, унизил, обошелся со мной как с дешевкой. Вновь и вновь я вспоминала себя у ворот бруклинских верфей, когда предупреждала его о том, чтобы он даже не думал разбить мое сердце. Снова и снова я слышала слова Джека о том, что он любит меня. Как же я могла быть такой наивной, такой «зеленой»? Злость – хорошее лекарство от сердечной боли, особенно если тебя здорово обидели. Именно злость помогла мне продержаться все эти долгие месяцы. Помогла преодолеть комплекс отвергнутой женщины. Да, я совершила грандиозную ошибку. Как и предсказывал Эрик, Джек Малоун оказался ненадежным типом, донжуаном в гимнастерке. Если бы только у него хватило благородства (или смелости) написать мне сразу, что никакого будущего у нас быть не может. Если бы только он не манил меня напрасной надеждой. Если бы только я не была такой романтической дурой. На смену злости приходит негодование. Негодование сменяется горечью. И когда наконец это едкое послевкусие уходит, с тобой остается тоска. Печальный коктейль из смирения и сожаления. Не зря появилась поговорка: умудренный горьким опытом. Не могу сказать, что за ланчем в День благодарения я испытывала только лишь грусть. Естественно, что этот день (моя так называемая годовщина знакомства с Джеком, как едко заметил Эрик) заставил меня задуматься обо всем, что произошло за этот сумасшедший год. И уличил меня в том, в чем я никак не хотела признаться (но Эрик, как всегда, заметил): я все еще скучала по этому парню. Одного я не могла понять: как такое возможно, чтобы одна единственная ночь с мужчиной перевернула всю жизнь. Разве что этот мужчина… Разве что этот мужчина – Он. Но я старалась не думать об этом. Потому что это означало – думать о Джеке. А мне этого не хотелось, ведь тогда неизбежно пришлось бы задуматься о такой материи, как судьба, а одного этого было достаточно, чтобы разжечь огонь из затухающих углей моей тоски по Джеку. Впрочем, вскоре после Дня благодарения вернулся некоторый имизм, и я в очередной раз сослала мистера Малоуна на задвор-памяти, в раздел «романтических ошибок». На той же неделе я, следуя совету Эрика, отправила свой «ремингтон» в дальний угол шкафа. Поначалу я чувствовала себя виноватой в том, что отказалась от идеи писательства. Но к середине декабря сомнения улеглись. И, рассуждая здраво, я даже смогла убедить себя в том, что моя писательская карьера вовсе не рухнула и не сгорела. Просто отправилась в продолжительный творческий отпуск. Я когда-нибудь увижу твой новый рассказ? – спросил меня Натаниэл Хантер на рождественском ланче. Боюсь, что не скоро. Он вопросительно взглянул на меня: Но почему, Сара? Я выдержала его взгляд: Потому что я даже не начинала писать его, мистер Хантер. Он скорчил гримасу. Какой позор. Это всего лишь рассказ. Ты подавала большие надежды, Сара. Вы очень любезны, но, если я никак не могу написать рассказ, выходит, надежд не оправдала. Я чувствую себя скверно. Ведь это я во всем виноват. Но почему? Вы ведь предупреждали меня. Но это не работа мешает мне писать. Дело во мне самой. Ты что, не хочешь быть писателем? Думаю, что хочу. Но… я действительно не могу придумать ничего стоящего. Знаешь, я так часто слышу эти жалобы. Представляю. Тем более что за последний год я усвоила главное правило жизни. Просвети. Всякий раз, когда тебе кажется, что ты знаешь, чего хочешь, сталкиваешься с кем-то, из-за кого рушатся все твои планы на будущее. Некоторые называют это нерешительностью в осуществлении задуманного. А я бы назвала это вечным рецептом несчастья, – ответила я. Но, возможно, для кого-то именно эта случайная встреча – судьба? Несомненно. Проблема в другом: встретив свою судьбу, можешь ли ты удержать ее? Самое ужасное, что ответ на этот вопрос зависит от везения, времени, интуитивной прозорливости. А они нам совершенно не подчинены. Послушай человека, который пошел на компромисс с самим собой и тем загнал себя в угол. Мы ничего не можем контролировать. Нам кажется, что мы можем, но правда такова: по большей части те важные решения, которые мы принимаем в жизни, не продуманы. Мы действуем второпях, повинуясь инстинктам, а иногда и банальному страху. И вот, не успеешь оглянуться, как ты оказался в ситуации, которая тебя вовсе не радует. И ты задаешься вопросом: «Как, черт возьми, я дошел до этого?» Но ответ всем известен: мы сами хотели оказаться в этой ситуации… хотя до конца жизни можем отрицать это. Иными словами, мы сами загоняем себя в ловушку. Совершенно верно. Помнишь, как сказал Руссо: «Свободным родился человек – и везде он закован в железо»? В современной Америке человек чаще всего сам обрекает себя на несвободу… и все из-за брака. Никогда не выйду замуж. Я это уже слышал. Но поверь мне, ты выйдешь замрк. И возможно, даже не подумав хорошенько. Я рассмеялась: Откуда вы можете это знать ? Потому что именно так все и происходит. Тогда мне казалось, что рассуждения Натаниэла Хантера – это всего лишь мудрость столичного циника, горюющего об утраченной молодости и нереализованных литературных амбициях. Но я знала, насколько он предан семье – и, возможно, это скрашивало его профессиональные разочарования. Пусть он был «закован в железо», но втайне был этому рад. Спустя две недеди после Рождества я, как обычно пришла на работу и обнаружила на двери редакции объявление, приглашающее всех штатных сотрудников в десять утра явиться на срочное совещание в кабинет главного редактора. Все уже собрались за столом мистера Хантера и переговаривались заговорщицким шепотом. Но самого мистера Хантера не было. Что случилось? – спросила я, присоединившись к коллегам. Ты что, не слышала? – удивилась Эмили Флоутон, одна из помощниц литературного редактора. Что слышала? Что наш счастливо женатый босс сбежал с Джейн Йейтс. Я была в шоке. Джейн Йейтс, тихая женщина лет под тридцать, работала в редакции искусств. С угловатым лицом, длинной косой, в круглых очках без оправы, она напоминала библиотекаршу, которой суждено прожить старой девой. Мистер Хантер сбежал с ней? – донесся до меня мой собственный голос. Бывает же такое, да? – сказала Эмили. – И это еще не все, он ушел с работы. Ходят слухи, что они с Джейн планируют перебраться в Нью-Гемпшир или Вермонт, чтобы он мог полностью посвятить себя писательству. Но я думала, что он счастлив в браке. Эмили закатила глаза: Дорогая, покажи мне того мужчину, который счастлив в браке! Даже если ты дашь парню полную свободу, он все равно будет чувствовать себя связанным по рукам и ногам. Больше я никогда не видела Нэта Хантера. Он так и не появился в издательстве. И на то были причины. Б 1947 году развод считался серьезнейшим проступком… и грозил не только понижением в должности, но и остракизмом. Продолжай он обманывать жену, не возникло бы никаких проблем – поскольку адюльтер еще терпели (во всяком случае, пока тебя не застукали). Но уход из семьи воспринимался в те годы как аморальный поступок, недостойный звания гражданина Америки. А уж случай с Нэтом Хантером был тем более ошеломляющий. Особенно если учесть, что объектом страсти стала женщина, которая всегда напоминала мне миссис Данверс из «Ребекки» Имеется в виду миссис Данверс, гувернантка, из фильма А. Хичкока «Ребекка» – всегда в черном и всегда немного испугана. . По большей части те важные решения, которые мы принимаем в жизни, не продуманы. Мы действуем второпях, повинуясь инстинктам, а иногда и банальному страху. И вот не успеешь оглянуться, как ты оказался в ситуации, которая тебя вовсе не радует. Прошли месяцы после внезапного отъезда мистера Хантера, а его слова по-прежнему звучали у меня в голове. И я все время задавала себе вопрос: а это решение, в корне изменившее его жизнь, тоже было принято второпях, инстинктивно и от страха? От страха состариться в семейной западне и никогда не написать роман, о котором он так мечтал? Насколько мне известно, даже поселившись в Нью-Гемпшире с Джейн Йейтс, он так и не опубликовал свой роман. Ходили слухи, что он преподавал английский в младшем колледже неподалеку от Франконии – до самой своей смерти в 1960 году. «Болезнь печени» – такая причина смерти была указана в коротком некрологе в «Нью-Йорк таймс». Ему было всего лишь пятьдесят два года. Постоянно вспоминая его рассуждения о жизни и о том, что, размениваясь на мелочи, мы забываем о главном, я поклялась самой себе: я никогда не совершу такой ошибки. И вот, ранней весной 1947 года, в моей жизни появился Джордж Грей, двадцативосьмилетний инвестиционный банкир из «Леман Бразерс». С принстонским образованием, эрудит, вежливый и красивый (с мужественной квадратной челюстью), он был прекрасным собеседником и компаньоном. Нас представили друг другу на свадьбе одной из моих подруг по Брин-Морскому колледжу. Он пригласил меня на свидание. Я согласилась. Вечер удался. Он снова предложил встретиться. Я снова согласилась. И вечер прошел с еще большим успехом. Я решила, что Джордж Грей – славный парень. И, к моему великому удивлению, он признался (всего лишь после двух свиданий), что от меня без ума. Настолько без ума, что после месяца знакомства предложил мне руку и сердце. Взвесила ли я свое решение? Попросила ли время на раздумье, вслушалась ли к голосу сердца? Конечно нет. Я сказала «да». Не колеблясь ни секунды. 6 Новость о моем замужестве удивила всех. И больше всего – меня. Ты действительно выходишь замуж за человека по фамилии Грей Серый(англ.). ? – спросил Эрик, когда я сообщила ему о помолвке. Я знала, что ты отреагируешь именно так, – сказала я. Я не реагирую. Я просто задаю вопрос. Да, Эрик. Его зовут Грей. Доволен? В восторге. И… дай-ка вспомнить… кажется, первый раз ты обмолвилась о нем пару недель назад. На тот момент вашему знакомству было… сколько? Около двух недель, – робко ответила я. Прекрасно… всего один месяц от первого свидания до помолвки. Он просто ударник труда… хотя и в подметки не годится тому бруклинскому мальчишке. Я все ждала, когда же ты вспомнишь о нем. Да все потому, что он так и не исчез из твоей жизни… Это не правда, черт возьми! Еще какая правда. А иначе с чего бы ты рванула замуж за этого парня? А может, я его люблю? Ты несешь чушь, и сама это знаешь. Ты не из тех женщин, которые могут влюбиться в инвестиционного банкира по имени Грей. Мне бы очень хотелось, чтобы ты перестал думать за меня. Джордж – прекрасный человек. Он сделает меня очень счастливой. Он превратит тебя в ту, кем ты быть не хочешь. Как ты можешь так говорить, если даже не знаком с ним? Потому что его зовут Джордж Грей . Это имя ассоциируется у меня с трубкой и домашними тапочками… которые он будет просить подавать ему, не успеешь опомниться. Я не собака, – сказала я, и мой голос зазвенел от злости. – Я никому ничего не собираюсь подавать. Все мы в итоге делаем то, что прежде клялись не делать никогда… особенно если предаемся иллюзии любви. Это никакая не иллюзия, Эрик! Иллюзия, заблуждение, смятение – как хочешь назови эту болезнь… Суть не меняется. Я вовсе не больна… Еще как больна. И болезнь эта называется «загнать себя в ловушку… ради собственной безопасности». Надо же, ты даже знаешь, что у меня в голове. Никто не знает, что у него в голове, Эс. Никто. Вот почему мы совершаем столько глупостей. Конечно, я знала, почему выхожу замуж за Джорджа Грея. Он был таким солидным, таким надежным и был так влюблен в меня. Разве можно устоять, когда тобою восхищаются? Говорят, что ты особенная, неповторимая, что только ты смогла пробудить настоящее чувство. Джордж делал это постоянно. И я не могла остаться равнодушной. Потому что именно это я хотела слышать. К тому же он очень поддерживал меня – особенно в том, что касалось моей забытой на время писательской карьеры. Вскоре после объявления помолвки мы вышли в свет вместе с Эмили Флоутон, с которой я очень подружилась на почве отъезда Натаниэла Хантера. Эмили недавно бросил ее возлюбленный, с которым она накась два года, и, когда я в разговоре с Джорджем обмолвилась о том, что она очень одинока, он настоял, чтобы она пошла с нами на концерт в Карнеги-Холл, а потом на ужин в «Алгонкин». За столом мы с Эмили увлеченно обсуждали замену мистера Хантера – маленькую угловатую женщину лет сорока по имени Ида Спенсер. Ее пригласили из журнала «Колльерз», и она очень быстро освоилась в новой должности, показав себя жесткой директрисой (из категории старых дев ), совершенно нетерпимой к чужому мнению. Мы все дружно ненавидели ее. В ожидании заказанных блюд мы с Эмили только и делали, что сплетничали о мисс Спенсер. Джордж слушал с вниманием… хотя наши офисные проблемы его мало интересовали. Но он всегда был очень дипломатичным. …и вот она мне заявляет, что я не имею права продвигать новых авторов без ее одобрения, – щебетала Эмили. – Видите ли, только она может решать, кто из авторов достоин поощрительного письма. Должно быть, она очень неуверенная в себе женщина, – заметил Джордж. Эмили восхищенно взглянула на него: Как ты догадался? Джордж отлично разбирается в людях, – сказала я. Не льсти мне, – он сжал мою руку, – а то я зазнаюсь. Ты зазнаешься? – воскликнула я. – Это невозможно. Ты слишком хорош для этого. Ты решила окончательно вогнать меня в краску, – сказал он нежно коснувшись моих губ поцелуем. – Как бы то ни было, я позволил себе предположить, что ваш босс – неуверенная в себе женщина, поскольку мне самому доводилось работать с таким типом руководителя. Ему нужно было контролировать все и вся. Каждое письмо клиенту, каждый внутренний документ нужно было нести ему на согласование. Он совал нос повсюду. А все потому, что был ужасно труслив. Он боялся делегировать кому-то часть полномочий – никому не доверял. По очень простой причине: он не доверял самому себе. Вылитая наша мисс Спенсер, – сказала Эмили. – Она настолько не уверена в себе, что ей кажется, будто мы все против нее. Собственно, поэтому мы так себя и ведем. А что потом стало с твоим боссом? Его повысили в должности, он стал директором компании. И это было благо, потому что, откровенно говоря, я уже собирался менять работу. Ни за что не поверю, – игриво произнесла я. – Чтобы ты ушел с работы? Это не сочетается с твоими представлениями о долге и ответственности. Тебя послушать, дорогая, так я какой-то зануда. Не зануда. Просто ответственный. Очень ответственный. Звучит как оскорбление, – произнес он шутливым тоном. Ну что ты, любовь моя. Я считаю, что ответственность – великое достоинство, тем более для мужа. Я бы выпила за это, – мрачно произнесла Эмили. – Все мои парни, казалось, были рождены с геном безответственности. Тебе еще повезет, – сказала я. Но не так, как тебе, – ответила Эмили. Послушайте, больше всего повезло мне, – вмешался Джордж. – Я хочу сказать, что беру в жены одну из самых многообещающих писательниц Америки. О, прошу тебя… – сказала я, краснея, как свекла. – Я опубликовала всего один рассказ. Но какой… – сказал Джордж. – Ты согласна, Эмили? Полностью, – вторила она. – В нашей редакции все считают, что это один из тройки лучших рассказов, опубликованных в прошлом году. А если учесть, что остальные три автора – это Фолкнер, Хемингуэй и Джей Ти Фаррел… Стоп! – воскликнула я. – Или я залезу под стол. Эмили застонала: Что этой женщине необходимо, Джордж, так это побольше самоуверенности. Ты обратилась по адресу, – улыбнулся он. И еще ты должен убедить ее уйти из журнала, пока он не загубил ее талант. Господи, это был всего лишь единственный рассказ, – сказала я. – Сомневаюсь, что когда-нибудь напишу еще. Конечно, напишешь, – сказал Джордж. – Потому что после того, как мы поженимся, тебе больше не придется беспокоиться насчет оплаты аренды и даже о том, как совладать с ненавистной мисс Спенсер. Ты будешь избавлена от всего этого и сможешь полностью посвятить себя творчеству. По-моему, это замечательно, – воскликнула Эмили. Я вовсе не уверена в том, что сразу же уйду из журнала, сказала я. Конечно, уйдешь, – сладко произнес Джордж. – Это как раз идеальный момент, чтобы сделать перерыв. Но это моя работа… Писательство – вот твоя настоящая работа… и я хочу предоставить тебе возможность полностью посвятить себя этому. Он потянулся и поцеловал меня в лоб. Потом встал из-за стола и извинился. От природы не уйдешь, – ухмыльнулся он. – Как насчет того, чтобы повторить напитки? Любовь – это постоянная жажда. Я улыбнулась. Натянуто. И поймала себя на мысли: какая пошлая реплика . В голове тут же всплыли обрывки недавнего разгсш ( «Послушайте, больше всего повезло мне… Я хочу сказать, что беру в жены одну из самых многообещающих писательниц Америки» ). Как-то не верилось, что мы уже обмениваемся эпитетами «устойчивой супружеской пары»: дорогая/дорогой, любовь моя. Я даже поежилась. Так, слегка передернула плечами. Мимолетный жест. Но этого хватило, чтобы тут же задаться вопросом: а не первый ли это признак сомнения? Но я не успела погрузиться в раздумья, потому что Эмили сказала: Как же тебе повезло. Ты так думаешь? Думаю? Он просто прелесть. Да. Наверное. Наверное? Наверное? Да ты что, не видишь, кого отхватила? Очень милого человека. Милого? Да что с тобой сегодня? Ты что, приняла таблетки сдержанности или что-то в этом роде? Я просто… я не знаю… немного нервничаю, вот и все. И пожалуй, я выпью еще мартини. Официант! Я перехватила взгляд проходившего мимо человек, с подносом и сделала ему знак долить мой бокал. Конечно, ты нервничаешь, – сказала Эмили. – Ты выходишь замуж. Но, по крайней мере, ты выходишь за человека, который тебя обожает. Думаю, да… Думаешь? Да он готов целовать землю, по которой ты ступаешь. А тебя не насторожило бы такое обожание? Эмили закатила глаза, потом нахмурилась и сказала: Послушала бы ты себя. Вот смотри: ты – писательница, которую публикуют, помолвлена с человеком, который искренне верит в твой талант, собирается освободить тебя от забот о хлебе насущном, чтобы ты могла полностью посвятить себя искусству, да к тому считает тебя лучшей женщиной планеты. И, зная все это, ты можешь говорить только о своем страхе перед таким обожанием. Нет, ты сумасшедшая. Каждая имеет право на некоторые сомнения перед таким сертезным шагом, не так ли? Да, если только ей не удалось заарканить такого завидного жениха. Он ведь не добыча. Эмили. Ты опять за свое! Хорошо, хорошо… Знаешь, что я тебе скажу: если ты действительно не хочешь выходить за Джорджа, я с радостью займу твое место. А пока попытайся смириться с тем, что тебе повезло в любви. Я знаю, для тебя это чудовищное испытание… Эмили, я действительно влюблена. Просто… немного нервничаю, вот и все. Мне бы твои заботы. Эй, девчонки! Мы подняли головы. Джордж приближался к столику, его рот застыл в широкой улыбке. Не зря окружающие, глядя на него, неизменно отмечали его «мальчишеский» задор. Идеально уложенные ные на пробор светлые волосы, тяжелые роговые очки, веснушчатое лицо, слегка взъерошенный вид (даже когда он был одет с иголочки, в один из шитых по заказу костюмов его любимой марки «Брукс Бразерс») – все это придавало ему какого-то озорства, и казалось, будто и в свои двадцать восемь он готов гонять мяч на футбольном поле в Эксетере (его школьной альма-матер). Но, когда он подошел и сел за стол, я поймала себя на том, представляю его солидным банкиром, каким он станет лет через двенадцать, когда молодецкий лоск; сменится степенностью и респектабельностью. И уже не останется ни тени мальчишества, ни огонька восторженности. Что-то не так, дорогая? В его голосе сквозило беспокойство. Я вышла из своего тревожного транса и наградила его теплой, любящей улыбкой: Просто задумалась, милый. Бьюсь об заклад, она сочиняет сюжет следующего рассказа, – сказал он, обращаясь к Эмили. Или мечтает о свадебной церемонии, – произнесла Эмилли с еле заметной иронией, которую мой жених, к счастью, не уловил. А, так вот вы о чем тут болтали! Уф . Да, я знала, что Джордж Грей был вполне заурядным человеком. Да, он был из тех, кто предпочитает стоять на terra firma Твердая земля (лат.). . У Джорджа не было ни странностей, ни капризов. Пытаясь быть cтрастным и романтичным, он зачастую выглядел откровенно глупым. Но зато он с обезоруживающей искренностью признавался, что начисто лишен воображения и не способен к полету фантазии. На нашем третьем свидании он сказал: Положи передо мной бухгалтерский отчет, и я буду увлено изучать его часами – с таким же наслаждением, как кто читает хороший роман. Но вот слушать симфонию Моцарта для меня потерянное время. Я не понимаю, что там слушать. Не нужно искать в музыке какой-то смысл. Тебе просто должно нравиться то, что ты слышишь. Знаешь, Дюк Эллингтон однажды сказал: «Если музыка приятнга на слух, значит это хорошая музыка». Он смотрел на меня с нескрываемым восхищением. Ты такая умная. Ну, это громко сказано. Ты такая культурная. Но ты тоже не из Бронкса, Джордж. Я хочу сказать, ты ведь учился в Принстоне. Это вовсе не гарантия того, что выйдешь оттуда культурным человеком, – сказал он, и мы оба расхохотались. Мне нравилась его самоирония. Нравилось и то, с каким упоеним он забрасывал меня книгами, пластинками, билетами в театр и на воскресные филармонические концерты – хотя я и знала, что для Джорджа слушать произведения Прокофьева в исполнении оркестра под управлением Родзински равносильно двум часам в кресле дантиста. Но он никогда и виду не показывал, будто ему скучно. Ему нравилось доставлять мне удовольствие, нравилось учиться. Он был прожорливым читателем – увлекался в основном увесистыми фактографическими книгами. Он был, пожалуй, единым известным мне человеком, кто прочел все четыре тома «Мирoвoro кризиса» Черчилля. Беллетристика, как он признавался, не особенно его интересовала. «Но ты можешь подсказывать мне, что нужно прочесть». Так я подарила ему «Прощай, оружие!» Хемингуэя. На следующее утро он позвонил мне на работу. Боже, что за книга, – сказал он. Ты уже прочитал? Еще бы. Как же он здорово пишет, правда? Да, у Хемингуэя этого не отнимешь. И про войну… так грустно. А тебя тронула история любви Фредерика и Кэтрин? У меня слезы текли по щекам, когда я читал финальную сцену в госпитале. Мне приятно это слышать. Но знаешь, о чем я подумал, когда дочитал книгу? О чем же, любимый? Если бы ей попался хороший американский доктор, она бы наверное, выкарабкалась. Мм… никогда об этом не думала. Но пожалуй, да, ты прав. Не то чтобы я обвиняю швейцарских врачей… Да и Хемингуэй, наверное, тоже не это имел в виду. Просто, знаешь, после этой книги я бы определенно не хотел, чтобы ты рожала в Швейцарии. Я тронута. А что еще я могла сказать? Да, что поделать, он был таким ординарным . Но я решила, что вполне смогу ужиться со столь прозаичным человеком, ведь главное, чтобы он был порядочным, ответственным, и меня так и подкупало его внимание ко мне. День свадьбы неумолимо приближался, и все это время я старательно глушила в себе сомнения о будущем с Джорджем, мысленно повторяя: он такой замчательный . Да, хорошо, я не возражаю, – сказал Эрик после того, как наконец познакомился с Джорджем. – Он дружелюбный парень. Пожалуй, слишком дрркелюбный, если честно. Как можно быть слишком дружелюбным? – спросила я. Он очень хочет понравиться. Прямо из кожи вон лезет, чтобы угодить. Но это ведь не самое плохое качество, не так ли? К тому же он, понятное дело, нервничал перед встречей с тобой. С чего ему вдруг нервничать? – удивился Эрик. Для Джорджа встреча с тобой – это все равно что встреча с отцом. Он чувствовал, что, если ты не одобришь его кандидатуру, свадьба может не состояться. Большей глупости трудно придумать. Он немного старомоден… Старомоден? Вернее сказать, он из палеозоя. Впрочем, мнение мало что значит, ты ведь все равно не послушаешь моего совета. Это неправда. Тогда ответь мне: если бы я сказал, чтоо считаю его катастрофой для тебя, непоправимой ошибкой, ты бы согласилась со мной? Конечно нет. Вопросов больше не имею. Но ты ведь так не считаешь? Как я уже сказал, он вполне нормальный парень. Просто нормальный? Мы ведь мило пообщались, не так ли? В этом он был прав. Мы встретились втроем после работы в баре стеля «Астор» на Бродвее – так было удобнее Эрику, поскольку радиостудия, где он работал, находилась за углом. Джордж чертовски нервничал. Я чертовски нервничала. Эрик был чертовски спокоен. Я заранее предупредила Джорджа о том, что мой брат отличается своеобразным мышлением, а его политические взгляды чуть левее центристских. Тогда мне не следует говорить ему о том, что я вхожу в комитет по выдвижению губернатора-республиканца Дьюи на пост президента? У нас свободная страна, ты можешь говорить Эрику все, что пожелаешь. Но только знай, что он до мозга костей демократ, ненавидит Республиканскую партию и всех, кто ее поддерживает. И тем не менее я никогда и ни за что не позволю диктовать тебе, что говорить, а что нет. Выбор исключительно за тобой. Он подумал над моими словами, потом сказал: Пожалуй, я не буду затрагивать политику. И ему это удалось. Точно так же, как удалось на удивление толково поговорить с Эриком о нынешнем состоянии Бродвея, о работе федерального театрального проекта (Эрик даже предался воспоминаниям о годах работы с Орсоном Уэллсом), задать несколько умных вопросов о том, вытеснит ли новомодное средство информации под названием «телевизор» старое доброе радио (на мой брат едко заявил: «Оно не только убьет радио… но и снизит общий уровень культуры населения процентов на двадцать пять»). Меня порадовало (и тронуло) то, как выгодно подал себя Джордж, развив темы, особенно интересные моему брату… тем более что я лишь однажды обмолвилась ему о том, что Эрик когда-то работал в федеральном театральном проекте. Но в этом был весь Джордж – как всегда, педантичный, хорошо подготовленный, умеющий расположить к себе собеседника. Слушая, как он ведет интеллигентную беседу о предстоящем бродвейском сезоне – при этом прекрасно зная, что театр на самом деле Джордж утомляет, и он, должно быть, за неделю до этой встречи штудировал «Вэраети» и другие шоу-бизнесовские журналы, – я испывала к нему настоящую любовь. Потому что знала: он делает это ради меня. Ближе к концу встречи Джордж извинился, сказав, что ему нуж нопозвонить на работу. Как только он отошел на почтительное расстояние, Эрик сказал мне: Что ж, ты действительно неплохо его подготовила. На самом деле я ему мало что рассказывала о тебе. Тогда снимаю шляпу. Правда? Для республиканца он на редкость образованный и культурный. Откуда ты знаешь, что он республиканец? О, только не надо. У него же на лбу написано. Готов держать пари, что он спонсирует кампанию по выдвижению Дьюи на президента. Я не знаю… Да уж конечно. И бьюсь об заклад, что старик Грей – большая шишка в республиканской ячейке Вестчестерского округа. Черт возьми, Эрика невозможно было провести. В одном он только ошибся: Эдвин Грей, отец Джорджа, на самом деле был председателем отделения республиканской партии всего штата Нью-Йорк, губернатора Дьюи считал своим лучшим другом и выступал неофициальным советником молодого восходящего политика Нельсона Рокфеллера. Да, мой будущий свекр был влиятельной фигурой. Видный юрист – старший партнер крупной юридической фирмы с Уолл-стрит, – своим консерватизмом он очень напоминал мне отца. Его жена, Джулия, была женщиной сдержанной, с аристократичными манерами и хотя и не высказываемой вслух, но вполне читаемой по лицу верой в то, что мир делится на два лагеря: внушающее ужас быдло и горстку индивидов, которых она соизволит находить интересными. Греи были пресвитериане – ив религии, и в темпераменте. Они жили экономно, как и подобает сквайрам, в Гринвиче, штат Коннектикут, который тогда, в сороковые, был глубокой провинцией. Их поместье – с особняком в псевдотюдоровском стиле на четырнадцать спален – занимало семь акров шикарного леса, раскинувшегося по берегам реки. Здесь была настоящая сельская идиллия. Незадолго до того, как Джордж сделал мне предложение, он пригласил меня туда на уик-энд. Я знаю, ты им понравишься, – сказал он, когда мы сели в поезд, отходящий с Центрального вокзала. – Но надеюсь, тебя не отпугеут их манеры. Старики у меня строгие и правильные. Похоже, как и мои, – сказала я. Как оказалось, в сравнении с Греями мои покойные родители были просто сумасшедшей богемой. Хотя будущие родственники отнеслись ко мне вежливо и даже с интересом, гораздо больше их волновал собственный домашний протокол, коему они неукоснительно следовали. Они тщательно одевались к обеду. Напитки подавал в гостиную одетый в ливрею слуга. Трапезу накрывали в официальной обеденной зале. Миссис Грей безропотно подчинялась мужу и не имела права голоса. Только муж высказывал мнение, в то время как миссис Грей вела пустую светскую беседу и задавала мне вопросы. Впрочем, делала она это весьма умело, расспрашивая о моих родителях, образовании, профессиональном резюме, мировозрении. Я знала, к чему все это: она проверяла, подхожу ли я ее сыну. Я отвечала на вопросы вежливо и непринужденно. Старалась, чтобы мой голос не выдавал ни излишнего волнения, ни пренебрежения. Мои ответы неизменно встречали скупую улыбку, так что невозможно было угадать, что на самом деле думает хозяйка. Пока продолжалась эта викторина, Джордж сидел, уставившись в свою тарелку. Старик Грей тоже устранился от допроса – хотя внимательно прислушивался к тому, что я говорю… я успела это заме когда на мгновение отвела взгляд от миссис Грей. Он разглядывал меня, подперев подбородок руками, словно судья на скамье, однажды он перебил жену, задав мне вопрос, был ли мой отец членом Хартфордского клуба – элитного заведения, где собирались сливки хартфордского бизнес-сообщества. Он был его президентом в течение двух лет, – тихо ответила я. И бросила быстрый взгляд на Джорджа. Он пытался подавить смешок. Когда я снова перевела взгляд на Грея-старшего, то успела заметить его одобрительный кивок, которым он словно бы говорил: если твой отец был президентом Хартфордского клуба, значит, ты не так уж безнадежна. Уловив намек, миссис Грей тут же удостоила меня очередной сдержанной улыбкой – правда, чуть шире обычной, но все равно холодной. Я улыбнулась в ответ, втайне подумав: когда людей оценивают по престижности школ и колледжей, по политическим взглядам, клубам, в которых состояли их родители, – это формализм, который обычно скрывает узость мышления. Мои родители тоже следовали этому жесткому принципу отбора – и я посочувствовала Джорджу, который, как и я, вырос в тако эмоционально холодном окружении. Однако, в отличие от меня, у него не было Эрика, который служил бы противовесом родительскому гнету. Конечно, я знала историю его старшего брата, Эдвина. Он был гордостью семьи. < о ник-выпускник школы в Эксетере. Капитан школьной кол о лакроссу. Блестящий студент Гарварда, который он закончил с дипломом summa cum laude в 1940 году. Ему светила Гарвардска\ школа права, но он решил пойти по призыву в армию в звании второго лейтенанта. Так вместо Гарвардской школы права он оказался на войне, где и погиб при высадке союзнических войск в Нормандии. Думаю, родители так до конца и не оправились после его смерти, – сказал мне Джордж на втором свидании. – Для них он был воплощением всех честолюбивых надежд. Они обожали его. Я уверена, они обожают и тебя, – сказала я. Он лишь грустно пожал плечами и ответил: Я никогда не был ни спортсменом, ни вундеркиндом. Но ты же поступил в Принстон. Да, но только потому, что отец похлопотал… о чем он до сих пор мне напоминает. Мои оценки в Эксетере были не слишком-то высокими. А в колледже я не только не входил в спортивную команду, но и вообще звезд с неба не хватал. Собственно, в учебе я был хорошистом, но для моих родителей «хорошист» был синонимом «неудачника». Они рассчитывали только на блестящие результаты. Я не соответствовал их ожиданиям. В жизни есть куда более высокие ценности, помимо хороших оценок или лидерства в команде по лакроссу. Но мои родители были такими же. Для них существовала только высшая форма добродетели. Моральные принципы превыше всего. Позже Джордж признался, что полюбил меня именно в тот момент – потому что я, пройдя такую же школу воспитания, как никто понимала, в какой обстановке он рос… и тоже знала цену добродетель и моральные принципы. Ты не только красивая, – сказал он мне в тот вечер. – Мы с тобой еще и говорим на одном языке. И вот, сидя за столом напротив его чопорных родителей, я особо остро ощутила родство душ с Джорджем. Мы были скроены из одной и той же жесткой и неуютной материи. Мы оба пытались разорвать оковы аристократизма. Мы понимали друг друга. Как и я, Джордж обжегся в любви. Он мне не рассказывал об этом подробно, лишь обмолвился о том, что у него два года длился роман с женщиной по имени Вирджиния, дочерью известного юриста с Уолл-стрит, так что «высокое одобрение» со стороны его родителей было получено молниеносно. Когда она разорвала помолвку (потому что влюбилась в сына сенатора от штата Пенсильвания), родители Джорджа были в шоке, восприняв это как очередной провал сына-неудачника. Он спросил у меня про Джека, но я ограничилась скупыми фразами, назвав этот эпизод «романтической глупостью», тем более что парень скрылся в Европе, прежде чем наши отношения перерасти в нечто более серьезное. Он был дурак, что потерял тебя, – сказал Джордж. А она – тебя, – тут же ответила я. Я сомневаюсь в том, что она так думает. А я думаю. И это главное. Он покраснел от смущения, потом потянулся через стол и взял меня за руку. По крайней мере, на этот раз мне повезло, – сказал он. Наверное, всему свое время. Несомненно, наша встреча произошла вовремя для нас обоих. Нас объединяло происхождение, уровень образования, социальное положение. И что важно, мы оба были готовы к браку (несмотря на все мои тайные возражения, я знала, что это так). Джордж был надежным человеком. Уравновешенным, ответственным. Он беззаветно любил меня. Я не испытывала к нему особой страсти, но убеждала себя в том, что это совсем не обязательно. В конце концов, что принесла мне страсть к Джеку? Только разбитое серда. Нет, я давно решила, что страсть – это для дураков. Она затуманивает мозги. Лишает способности рационально мыслить. Наставляет на ложный путь. Страсть – это ошибка, которую я не собирали повторять. И вот тогда, за столом, перехватив его взгляд, исполненный нежности и любви, я приняла решение. Если он сделает мне предложение, я его приму. Обед прошел удачно. Мы вели светскую беседу. Я рассказала несколько безобидных анекдотов о работе в журнале. Тактично промолчала, когда Грей-старший разразился гневной тирадой в адрес Гарри Трумэна, назвав его социалистом-галантерейщиком (будь жив мой отец, у них с Греем случилась бы любовь с первого взгляда). Изобразила интерес, когда старик Грей втянул Джорджа в дискуссию на злободневную тему: о новых правилах общепита в Принстоне, обязывающих обслуживать членов всех религиозй конфессий («Это все еврейское лобби продавливает нужные им законы», – бушевал Грей-старший, на что Джордж лишь пожал плечами и равнодушно кивнул головой). Я много улыбалась и высказывалась, только когда спрашивали мое мнение. После обеда мы перешли в библиотеку. Хотя я чувствовала, бренди мне совсем не помешает, я не решалась попросить. Да мне собственно, и не предлагали – Грей-старший налил только Джорджу и себе. В камине горел огонь. Я потягивала кофе из миниатюрной чашечки. Одна стена библиотеки была сплошь увешана фотографиями Эдвина, сделанными в разные годы его жизни. Столик рядом с диваном тоже был отдан под фотопортреты Эдвина – теперь уже в военной форме. Он действительно выглядел ослепительно. Комната напоминала мемориал – я оглядела все стены и поверхности в поисках фотографий Джорджа. Не было ни одной. Как будто читая мои мысли, миссис Грей сказала: У нас много фотографий Джорджа в других комнатах. А библиотека посвящена Эдвину. Конечно, – тихо ответила я и добавила: – Наверное, невозможно пережить такую утрату. Мы не единственная семья, потерявшая сына, – сказал Грей-старший, и его голос слегка дрогнул. Я не хотела сказать, что… Скорбь – это очень личное, вы так не думаете? – произнес он и отвернулся от меня, чтобы долить себе бренди. Прошу прощения, если я сказала что-то не то. Последовала пауза. Молчание длилось, наверное, целую минуту. Наконец его нарушила миссис Грей. Ее голос был еле слышен. Вы правы. Чувство утраты никогда не пройдет. Потому что Эдвин был исключительным. Он был чрезвычайно одаренным человеком. Она быстро взглянула на Джорджа, потом опустила голову и уставилась на свои руки, сцепленные на коленях. Его никто не заменит. Снова воцарилось молчание. Джордж смотрел на огонь, его глаза были полны слез. Вскоре я извинилась и поднялась в гостевую комнату, где мене разместили. Я разделась, облачилась в ночную сорочку и забралась в постель, укрывшись с головой одеялом. Сон не шел – что было неудивительно, поскольку я все еще пыталась осмыслить то, что произошло за обедом, а потом в библиотеке. Мне было жаль Джорджа, который словно расплачивался за смерть Эдвина. Чувство утраты никогда не пройдет. Потому что Эдвин был исключительным. Он был чрезвычайно одаренным человеком… Если бы она в тот момент не взглянула на Джорджа, я бы подумала, что она просто пытается выразить материнскую скорбь. Но в присутствии Джорджа обронив фразу о том, что никто не заменит его брата, она словно хотела сказать ему (и мне): если я должна была потерять одного ребенка, то почему не тебя? Я не могла поверить в такую жестокость. Во мне опять шевельнулась жалость к Джорджу, желание защитить его. И в голове зародился план: освободить этого человека от семьи, дав ему взамен свою любовь. Я нисколько не сомневалась в том, что со временем полюблю его. Прошло около часа, а я все лежала, разглядывая потолок спальни. Потом я расслышала шаги на лестнице, открылась и закрылась дверь комнаты Джорджа (она была напротив). Я выждала минут, после чего встала, вышла из комнаты и на цыпочках прокралась по коридору. Без стука, я тихо приоткрыла дверь кол Джорджа. Он уже был в постели, с книгой. Он удивленно посмотрел на меня. Я приложила палец к губам, закрыла за собой дверь, подошла к его кровати и присела с краю. Я заметила, что на нем полосатая пижама. Я погладила его по волосам. Он вытаращился от изумления. Я наклонилась и поцеловала его в губы. Он ответил на мой поцелуй – поначалу нервно, но потом с жадностбю и страстью. Уже через мгновение я мягко отстранилась. Поднявшись, сняла через голову ночную сорочку. В комнате было: прохладно, меня охватила дрожь. Я забралась к нему под одеяло. Обхватила его голову руками и начала нежно целовать его лицо. Он был напряжен. Это безумие, – прошептал он. – Мои родители… Шш… – Я приложила палец к губам. Потом забра на него. Это был первый раз, когда мы занялись любовью. В отлич Джека, Джордж играл по правилам того времени, когда добрачный секс считался делом рискованным, опасным и допускался лишь после продолжительного знакомства с партнером. Хотя мы и целовались, сдержанность Джорджа говорила о том, что он все-таки не готов раскрепоститься и сделать решающий шаг. По тому, как он расспрашивал меня об отношениях с Джеком (и интересовался, насколько автобиографическим был рассказ «Увольнение»), я поняла, что он не строит иллюзий о моей девственности. Но сейчас, оказавшись с ним в постели, я догадалась о том, что у него все было впервые. Он волновался. Он был неловок. Он торопился. Настолько, что уже потом, когда все было кончено, рухнул на меня и прошептал: Мне очень стыдно. Не надо, – успокоила я его. – У нас еще все впереди. Правда? Конечно. Если ты захочешь. Я хочу. Вот и хорошо. А то я уже начала сомневаться… Сомневаться в чем? В том, что это когда-нибудь произойдет. Я никогда не был искушенным соблазнителем. Так уж и никогда? Он отвернулся: Никогда. И даже с Вирджинией? Ее это не интересовало. Бывает. Да, но, как правило, не с женихом. Что ж, тогда тебе повезло, что у вас все кончилось. Представь, какой унылый получился бы брак. Больше всего мне повезло в том, что я встретил тебя. Ты мне льстишь. Ни в коем случае. Ты замечательная. Мои родители тоже так считают. В самом деле? Ты произвела на них впечатление. Поверь мне. Честно говоря, мне было трудно догадаться, что у них на уме. Просто они такие люди. У них две религии: пресвитерианство и подозрительность. И все равно это не дает им права так унижать тебя. Это все из-за смерти Эдвина. Его смерть должна была заставить их еще больше дорожить тобой. Они дорожат мною. Только они не привыкли открыто выражать свои чувства. Они недооценивают тебя. Так нельзя. Он в изумлении уставился на меня: Ты действительно так думаешь, Сара? Я очертила пальцем контур его лица. Да, – сказала я. – Я действительно так думаю. Я выскользнула из его комнаты перед рассветом. С час провалялась в своей постели, но так и не смогла заснуть. Так что решила не мучаться и принять ванну. Потом оделась, спустилась вниз, намереваясь прогуляться. Направляясь к входной двери, я прошла мимо столовой и вдруг услышала голос: Должно быть, вы плохо спали, мисс Смайт. Я остановилась и увидела миссис Грей, которая сидела во главе обеденного стола. Она уже была одета и причесана, перед ней стояла чашка кофе. Не так уж плохо. Она наградила меня взглядом, в котором смешались ирония и презрение. Ну, вам виднее. А Джордж еще спит? Я отчаянно старалась не покраснеть. Кажется, мне это не удалось, потому что она удивленно вскинула брови. Откуда же мне знать? В самом деле. Кофе? Я бы не хотела мешать вам… Если бы вы мне мешали, я бы, наверное, не предложила вам присоединиться ко мне за чашечкой кофе? Что ж, от кофе не откажусь, – сказала я, усаживаясь стол. Она встала и подошла к сервировочному столику, на котором стояли серебряный кофейник и фарфоровый сервиз. Она к мне кофе, вернулась за стол и села напротив меня. Думаю, кофе как нельзя кстати после вашей беспокойной ночи, – сказала она. О господи… я поднесла чашку к губам и отхлебнула. Потом снова поставила чашку на блюдце. Совершая это нехитрое дейсвие, я успела принять решение и проигнорировала ее последнюю реплику. Вместо этого я спросила: А вы сами плохо спали? Я всегда плохо сплю. А вы не ответили на мой вопрос. Я выдержала ее взгляд. Если бы вы задали мне вопрос, миссис Грей, я бы тотчас ответила на него. Потому что иначе это было бы неучтиво. Но вы не задавали мне вопроса. Вы просто сделали замечание. Последовала ее фирменная натянутая улыбка. Теперь я понимаю, почему вы писатель. Вы потрясающе наблюдательны. Я не писатель. Разве? – удивилась она. – А как же тогда тот рассказ в журнале «Субботним вечером/Воскресным утром»? Один опубликованный рассказ не делает человека писателем. Какая скромность… особенно на фоне нескромности рассказа. были влюблены в того моряка? Это рассказ, миссис Грей, а не автобиография. Конечно, милая. Двадцатичетырехлетние писательницы всегда сочиняют рассказы о любви своей жизни. Есть такое понятие, как художественный вымысел… Но только не в таком рассказе, как у вас. Это довольно распространенный жанр: романтическая исповедь ; их охотно публикуют в дамских журналах вроде «Домашнего собеседника»… Если вы пытаетесь оскорбить меня, миссис Грей… Ну что вы, милая. Только ответьте мне на вопрос… и обратите внимание, я все-таки задаю вопрос: вы действительно провели ночь со своим моряком в дешевом отеле? Я тщательно взвесила последствия своего ответа. Нет, на самом деле он провел ночь в моей квартире. И он не был моряком. Он служил в армии. Последовала пауза, пока она потягивала кофе. Спасибо, что внесли ясность. Пожалуйста. И если вы думаете, что я собираюсь рассказать об этом Джорджу, то вы ошибаетесь. Думаю, Джордж уже знает. Не будьте так уверены в этом. Когда дело касается женщин, мужчины слышат только то, что им хочется слышать. Это один из многочисленных изъянов их пола. Вы считаете своего сына Джорджа неудачником, не так ли? Джордж – славный мальчик. Не лидер по жизни, но скро, ный и благородный. Лично мне не понятно, что нашла в нем такая умная девушка. Ваш брак не будет удачным. Потому что в конце концов он вам наскучит. А кто говорит, что мы поженимся? Поверьте мне, вы поженитесь. C'est le moment juste Сейчас самый момент (фр.). . Вот все и происходит. Но это будет серьезная ошибка. Могу я задать вам вопрос, миссис Грей? Конечно, милая. Гибель вашего сына вселила в вас столько горечи или вы всегда были такой суровой и безрадостной? Она поджала губы и уставилась на свое отражение в черном глянце кофе. Потом подняла на меня взгляд: Я получила огромное удовольствие от нашей беседы, дорогая. Она была очень поучительной. Для меня тоже. Я рада. И, должна сказать, что после нашей короткой беседы я сделала для себя одно открытие… кажется, у вас, писателей называется прозрением . И что именно вы открыли для себя, миссис Грей? Мы никогда не полюбим друг друга. В тот же день, ближе к полудню, мы с Джорджем возвращались поездом на Манхэттен. Мы расположились в пассажирском вагоне с баром. Он настоял на том, чтобы мы взяли бутылку шампанского (которое оказалось местным игристым вином). Всю дорогу до Центрального вокзала он держал меня за руку. И смотрел на меня с обожанием. Он выглядел по уши влюбленным – должно быть, именно это посткоитальное сияние исходило от меня в то утро Дня благодарения восемнадцать месяцев тому назад. На полпути, где-то южнее Порт-Честера, он сказал: Выходи за меня замуж. И я услышала собственный голос: Хорошо. Он, казалось, не ожидал такого ответа: Что? Хорошо, я выйду за тебя замуж. Ты серьезно? Да. Серьезно. На смену первоначальному потрясению пришла эйфория. Я не верю, – воскликнул он. Придется поверить. Я должен буду позвонить родителям, как только мы приедем на Манхэттен. Вот они обрадуются! Особенно мама. Еще как обрадуются, – тихо сказала я. Я ни слова не сказала Джорджу о той милой беседе, что состоялась сегодня за завтраком между мной и его матерью. Как не сказала о ней и Эрику. Потому что знала: стоит мне хотя бы намекнуть брату о содержании разговора с миссис Грей, рассказать ему о невиданной чопорности семьи, в которую я собираюсь влитъся, – и он непременно попытается отговорить меня от помолвки. Так что я ничего не сказала, кроме того, что я чертовски счастлива и уверена в правильности своего решения. Эрик встретился с Джорджем в баре отеля «Астор». Нашел его довольно приятным. Прзже, когда Джордж спросил меня, произвел ли он впечатление на моего брата, я ответила: «Он в восторге». Точно так же, как твоя мать в восторге от меня. Ох уж эта ложь, которой мы обмениваемся в стремлении отвернуться от режущей глаза правды. Разумеется, сразу после того, как я приняла предложение Джорджа, в моей голове все настойчивее стал звучать голос сомнений. Причем чем больше времени я проводила с Джорджем, тем громче становился голос, и это меня пугало. В конце концов, по прошествии нескольких недель, голос уже не смолкал, так что я начала подумывать: пора выпутываться из этой ловушки. И быстро. Но однажды утром я проснулась и обнаружила, что серьез больна. Всю неделю мое утро начиналось с бешеного рывка в ванную. Уверенная в том, что подцепила какую-то кишечную инфекцию, я записалась на прием к доктору Балленсвейгу. Он сделал несколько тестов. Когда он выдал мне результат, я испытала состояние, близкое к обмороку. Из дома я сразу же позвонила Джорджу в банк. Здравствуй, дорогая, – сказал он. Нам нужно поговорить. Что случилось? – вдруг разволновался он. Я набрала в грудь воздуха. Что-то ужасное? Ну, это как посмотреть. Говори же, дорогая. Говори. Я снова глубоко вдохнула. И выдохнула: Я беременна. 7 Прошло еще несколько ужасных дней, прежде чем я решилась пойти к Эрику и выложить ему новость. Он поморщился, потом надолго замолчал. Наконец он задал мне вопрос: Ты счастлива от этого? И вот тогда я разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Он обнял меня и нежно покачал утешая. Ты не должна оставлять все, как есть, если не хочешь этого, – прошептал он. Я подняла голову: Что ты предлагаешь? Я просто говорю, если ты хочешь избавиться, я, наверное, смогу тебе помочь. Ты имеешь в виду медицинским путем? Он кивнул: Моя приятельница-актриса знает одного врача… Я жестом заставила его замолчать: Об этом не может быть и речи. Хорошо, – сказал он. – Я всего лишь предложил… Да, я знаю, и очень тебе благодарна… Я снова прильнула к нему и заплакала: Черт возьми, я просто не знаю, что делать. Позволь спросить: ты действительно хочешь выйти замуж за этого парня? Нет. Это ошибка. Даже его мать сказала мне об этом. Когда? После той ночи, что я провела в их доме в Гринвиче. Не в ту ли ночь вы с Джорджем… Я кивнула. И покраснела. Она как-то узнала об этом. Должно быть, стояла под дверью, прислушивалась. Как бы то ни было, если она говорит, что это ошибка, тогда, значит, ее не сильно шокирует твое решение разорвать помолвку. Ты не можешь без шуточек. Джордж знает, что я беременна. Его родители знают, что я беременна. Кто же мне позволит так запросто все порвать? Но мы же не при феодальном строе, несмотря на все усилия республиканцев. Ты не рабыня. И вольна делать все, что хочешь. Ты имеешь в виду растить ребенка одной? Да. Собственно, мы можем делать это вместе. До меня не сразу дошел смысл его слов. Я тронута. Глубоко тронута. Но это бредовая идея. И ты это знаешь. Я не смогу вырастить ребенка одна. Но я же буду рядом. Я не об этом. Тебя волнует, что скажут люди? Меня волнует, что я стану изгоем. Ты сам не раз говорил: в душе мы пуританская страна. Мы осуждаем любого, кто совершает сексуальное прегрешение. А внебрачный ребенок, к тому же всоспитываемый матерью-одиночкой, – грех вдвойне. Значит, вынужденный брак – это достойная альтернатива. Я уверена, что смогу сделать наш брак счастливым. Джордж – неплохой человек. Неплохой человек . Звучит как приговор, Эс. Я знаю, знаю. Но… что я могу сделать? Один решительный телефонный звонок. Скажи ему, что у тебя будет ребенок, но не будет его в качестве мужа. Я не настолько храбрая, Эрик. И к несчастью, я консервативна. Что ж, к тому времени, как Джорджик и его родители доконают тебя, ты будешь вполне чувствовать себя ибсеновской героиней. Большое спасибо. Кстати, как они восприняли новость? Я задумалась, потом ответила: Как им и положено. Как положено? Что ты имеешь в виду? Скажем так, отреагировали сдержанно, как обычно. Ну конечно, они же «белая кость», а не какие-то там плебеи итальянцы. Разумеется, они вынуждены сдерживать свои эмоции. Но думаю, на этот раз сдержанность была ледяная. Я промолчала. Потому что Эрик был, как всегда, прав. Хотя о нашей помолвке Джордж сообщил родителям в тот же день, как я приняла его предложение, было решено, что мы подождем месяц-два, прежде чем назначать день свадьбы. А потом я побывала у доктора Балленсвейга, и мне пришлось объявить Джорджу новость о ребенке. Он воспринял ее с энтузиазмом, сказав, что мечтает о детях. Я все-таки не преминула заметить, что ребенок несколько осложняет брак, тем более если будущие супруги до помолвки были знакомы лишб месяц. Но Джордж заверил меня, что все к лучшему. У нас все будет тип-топ, – сказал он. – Мы ведь так любим друг друга, и нам не страшны никакие трудности. Тип-топ. Замечательно. Естественно, – сказал он, – мать и отец не слишком обрадуется тому, что со свадьбой теперь придется поторопиться. Ты скажешь им, да? В телефонной трубке воцарилось долгое молчание. Когда он наконец заговорил, его голос звучал так, будто он только что записался добровольцем в передовой отряд по борьбе с индейцами. Конечно, скажу, – нервно произнес он. – И я уверен, они будут в восторге оттого, что скоро станут бабушкой и дедушкой. Вечером того же дня он выехал в Коннектикут. Рано утром у меня в офисе раздался телефонный звонок. Это была моя будущая свекровь. Говорит Джулия Грей, – сухо произнесла она. О, здравствуйте, – разволновалась я. Завтра я планирую быть в городе. Нам необходимо встретиться. Скажем, в четыре пополудни в «Палм Корт» отеля «Плаза». Договорились? Прежде чем я успела ответить, она уже повесила трубку – красноречиво давая понять, что ей плевать, удобно ли мне ветретиться с ней в назначенное время. Меня как будто вызвали повесткой. И я должна была явиться во что бы то ни стало. Я тут же сняла трубку и позвонила Джорджу на работу. Дорогая, я как раз собирался тебе звонить, – приветствовал он меня. Твоя мама тебя опередила. О, понимаю. И по ее резкому тону можно судить о том, как она восприняла новость. Он откашлялся. Громко. Потом сказал: Естественно, для них это был сюрприз. Но после первоначального… мм… Шока? Да, ну… мм… по правде говоря, они были шокированы. Но это длилось всего какое-то мгновение. После чего они… Пришли в ярость? Да нет, задумались. Теперь они действительно меня ненавидят. Дорогая, вовсе нет. Наоборот… Что наоборот? Они думают, что я – отличная партия?! Идеальная жена банкира? Я как будто слышала, как он ерзает на другом конце трубки. Дорогая, все будет хорошо. Просто отлично. Доверься мне. Кажется, у меня нет выбора? И не переживай из-за грубости матери. Это просто… Ее стиль, я так полагаю? Надо же, ты даже знаешь, что я хотел сказать. Я положила трубку. Схватилась за голову. Я чувствовала себя загнанной в угол, в западню. И оттуда было не выбраться. На следующий день я вышла из редакции в половине четвертого дрожа от страха, двинулась вверх по Пятой авеню. Я вошла в «Плаза» в назначенное время. Миссис Грей сидела за столиком в «Палм Корт». Она увидела меня. И даже не улыбнулась. Не протянула мне руки. Она просто жестом указала на соседний стул и сказала: Присаживайся, Сара. Я послушно опустилась на стул. Она долго смотрела на меня, и ее плотно сжатые губы казались тонкой линией, которая делит лицо на две половинки. Я пыталась выдержать ее пристальный и презрительный взгляд. От волнения начала разминать кисти рук. Разумеется она это заметила. Ты что, нервничаешь, Сара? – мягко спросила она. Мои руки словно сковало льдом. Да. Я нервничаю. Думаю, если бы я была на твоем месте, я бы тоже нервничала. Впрочем, я бы никогда не оказалась в такой ситуации. За безрассудство всегда приходится платить слишком дорого. Я так полагаю, вам это состояние не знакомо? Ее губы растянулись в фирменной улыбке. Нет, – сказала она. Неужели за всю жизнь ни одного опрометчивого шага? Боюсь, что нет. Как вы строго себя контролируете. Приму это как комплимент, Сара. Но вернемся к делу… Я и не думала, что у нас деловая встреча. О да! Разговор наш сугубо деловой. Поскольку что касается меня, то я не вижу иного предмета разговора, кроме как спешной подготовки к свадьбе. Мы не хотим, чтобы ты шла к алтарю заметно enceinte Беременная (фр.). . Это понятно? И снова ледяная улыбка. Я промолчала. Разумеется, все присутствующие на церемонии будут знать, почему нам пришлось перенести дату свадьбы. И это, в свою очередь, означает, что придется обойтись малым кругом гостей и 6ез помпы. Боюсь, что это не будет соответствовать твоим детским фантазиям о пышной свадьбе с белым платьем… Откуда вам знать, какими были мои фантазии? – спросила я, уже не скрывая злости. Разве не все девочки мечтают о грандиозной свадьбе? Нет. Ах да, совсем забыла, ведь вы с братом всегда шли не в ногу с остальными, к великому огорчению ваших замечательных родителей. Я смерила ее суровым взглядом: Как вы смеете делать такие выводы… Я не делаю никаких выводов, дорогая, я просто излагаю факты. У нас в Хартфорде остались старые добрые друзья – Монтгомери. Они ведь были вашими соседями , n'est-cepas? Да. Они жили неподалеку. Так вот, когда мы с мистером Греем узнали – следует сказать, очень неожиданно, – что ты будешь нашей невесткой, мы peшили заглянуть в твое прошлое. И как оказалось, мистер Грей знаком с мистером Монтгомери еще по Принстону. Выпуск 1908 года. А мистер Монтгомери и его жена, Мириам, прекрасно знают вашу семью. Я, например, даже не догадывалась, что твой брат – коммунист. Он не коммунист. Но ведь он вступил в партию, не так ли? Да… но это было в тридцатые годы, тогда это было модно… Модно? Насколько мне известно, коммунистическая партия мечтает свергнуть правительство этой страны. В этом ты видишь особый шик , Сара? Он вышел из партии в сорок первом. Он допустил ошибку. И сейчас сам это признает. Какая жалость, что ваши бедные родители не могут сльшать это признание. Я почувствовала, что закипаю. Эрик, возможно, и не придерживался традиционных взглядов, но он всегда оставался хорошим сыном для своих родителей… и он лучший на свете брат. Меня всегда восхищает преданность семье. Особенно при такой нетрадиционности . Я не понимаю, о чем вы. О, да все ты понимаешь. Так же, как и ваши покойные родители. Говорят, что нетрадиционностъ твоего брата настолько огорчала отца, что ускорила его смерть. Это неслыханно… обвинять Эрика… Никто никого не обвиняет, Сара. Я просто передаю то, что слышала от других. Точно так же я слышала, что ты воспротивилась воле отца и переехала в Нью-Йорк по окончании Брин-Морского колледжа. Вскоре после этого отца настиг удар… Еще немного – и я бы закричала на нее. Или влепила ей пощечину. Или плюнула в лицо. Сердце рвалось из груди. Она заметила состояние и отреагировала на него одной из своих противных улыбок, которые провоцировали меня на поступок, достойный порицания… и за который мне пришлось бы заплатить непомерно высокую цену. И эта же улыбка заставила меня сдержаться. Выровняв дыхание, я просто встала и сказала: Нам больше не о чем с вами говорить, миссис Грей. Ее голос даже не дрогнул. Если ты сейчас уйдешь отсюда, дорогая, ты создашь себе огромные проблемы. Мне все равно. Еще как не все равно. Знаешь, я не могу себе представить респектабельный семейный журнал вроде «Субботы/Воскресенья», который держит у себя в штате незамужнюю мать-одиночку. И когда тебя выгонят из журнала по моральным соображениям, кто возьмет тебя на работу? Дальше. Вопрос с твоей квартирой. Разве нет такого пункта в стандартном договоре аренды… мистер Грей как-то вскользь упоминал… о том, что хозяин квартиры может избавиться от жильцов, ведущих аморальный образ жизни? Конечно, наличие внебрачного ребенка не совсем точно соответствует букве закона… но разве у тебя хватит сил и средств, чтобы противосто такому обвинению в суде? Я снова села. Я ничего не сказала. На какое-то мгновение миссис Грей опустила голову. И когда снова посмотрела на меня, она была сама любезность. В душе я знала, что ты здравомыслящая девушка, Сара. И я уверена в том, что с этой минуты мы с тобой поладим. Чаю? Я не ответила. Возможно, потому, что во мне бушевали такие чувства, какие, должно быть, испытывает осужденный преступник, когда его приговаривают к пожизненному заключению. Перед мной зияла бездна. И я летела в нее. Я принимаю твое молчание как согласие, – сказала она и подала знак официанту. – А теперь к делу. Бракосочетание… Она изложила план церемонии. Учитывая особые обстоятельства, о венчании в семейной приходской церкви в Коннектикуте не могло быть и речи («Просто неприлично устраивать такое событие с уведомлением всего за две недели»). Поэтому состоится традиционная служба в коллегиальной церкви Марбл на Манхэттене, куда мне разрешалось пригласить четырех гостей, включая моего брата. («Я так полагаю, он подведет тебя к жениху?» – сухо спросила она.) После венчания предусматривался скромный, без изысков, прием. Здесь же, в «Плазе». Джорджу предстояло заняться организацией медового месяца, хотя миссис Грей посоветовала ему «уютный и скромный отель» в Провинстауне, где он в конечном итоге и забронировал номер на неделю. После медового месяца мы должны были переехать в наш новый дом… в Старом Гринвиче, штат Коннектикут. Мне понадобилось время, чтобы осмыслить эту новость. Мы с Джорджем переезжаем… куда ? В Старый Гринвич, в Коннектикут. Ты хочешь сказать, он не объявил тебе об этом? Учитывая то, что он сообщил вам нашу новость только вчера вечером… Конечно, конечно. У бедного мальчика сейчас голова кругом. Как бы то ни было, когда вчера вечером он явился к нам с радостной новостью, мистер Грей сделал шикарный сюрприз. В качестве свадебного подарка вам обоим мы отдаем домик, который прикупили в прошлом году в качестве инвестиции в Старом Гринвиче. Пойми правильно – это, конечно, не особняк. Но вполне приличный стартовый дом для молодой семьи. И всего в пяти минутах хотьбы от железнодорожной станции, так что Джорджу будет очень удобно добираться на Манхэттен. Ты знаешь Старый Гринвич? Очаровательный городок… и совсем рядом Лонг-Айленд-Саунд, что идеальное место для… … чтобы утопиться. …прогулок в компании с другими молодыми мамами. Когда родится малыш, я уверена, тебе там будет чем заняться. Кофе по утрам. Собрания церковной общины. Благотворительные распродажи. Родительский комитет… Слушая, как она взахлеб расписывает мое унылое будущее, я думала только об одном: это же ловушка для самоубийц. Наконец я прервала поток ее красноречия: А почему мы не можем какое-то время пожить в квартире Джорджа? В этом ужасном месте? Я этого не позволю, Сара. Место было вовсе не ужасное: однокомнатная квартира в гостинице для постоянных жильцов «Мэйфлауэр», на пересечении и улицы и Сентрал-парк-Вест. Мы всегда сможем найти в городе квартиру побольше, – сказала я. Город – это не место для воспитания детей. Но ребенок ожидается не раньше, чем через семь месяцев. Я не хочу мотаться взад-вперед из Коннектикута на работу и обратно… На работу? – усмехнулась она. – Какую еще работу? Мою работу в журнале, разумеется. Ах, эта . Ты уходишь оттуда в конце следующей недели. Нет, я не уйду. Конечно, уйдешь. Потому что неделей позже ты выходишь замуж. А замужние женщины не работают. Я собиралась стать исключением. Извини, дорогая. Это невозможно. В любом случае, тебе пришлось бы оставить работу через несколько месяцев. Таков закон материнства. Я старалась держать себя в руках, рассуждать здраво и рационально, без эмоций. А что будет, если я откажусь? Что, если я сейчас уйду отсюда и вы меня больше не увидите? Я уже рисовала тебе последствия. Я действительно выступаю за свободное волеизъявление и считаю, что каждый вправе делать то, что он хочет. К сожалению, итог такого решения может прийтись тебе не по вкусу, поскольку воспитывать ребенка в одиночку, не имея ни работы, ни приличного жилья, все-таки трудновато. Но мы ни в коем случае тебя не останавливаем… В моих глазах стояли слезы. И вот уже они предательски лись по щекам. Зачем вы это делаете? – прошептала я. Миссис Грей непонимающе уставилась на меня: Что я делаю, дорогая? Губите мою жизнь. Я гублю твою жизнь? Пожалуйста, избавь меня от этой дешевой мелодрамы, Сара. Не хочешь же ты сказать, что я насильно засставляла тебя беременеть. Я молчала. В любом случае, я бы на твоем месте радовалась, что все устраивается так благополучно. В конце концов, не так много девушек могут похвастаться тем, что им в качестве свадебного подарка преподносят дом в очаровательном пригороде. Холодная улыбка на прощание. Я сидела опустив голову. Повисло долгое молчание. Что, язык проглотила, дорогая? Или просто увидела логику в моих рассуждениях? Я не отвечала. Замечательно, – наконец произнесла она. – Значит, все пройдет, как мы договорились. О… ты только посмотри, кто к нам пришел. И как вовремя! Я подняла голову. Джордж мялся в дверях ресторана, ожидая, когда мать сделает ему знак подойти к столу. Не было никаких сомнений в том, что она сама назначила ему время, когда он должен явиться в «Плазу». Точно так же, как вчерашним вечером в точности расписала ему, как она собирается выстроить нашу будущую жизнь. Потому что, как считала миссис Грей, такова цена, которую должен заплатить тот, кто нарушает существующий в ее мире порядок, внешние приличия и моральные устои. Миссис Грей пальцем поманила Джорджа. Он робко приблизплся к столу, как школьник, которого вызвали в кабинет директора. Всем привет, – нарочито бодрым голосом произнес он. – Все счастливы? Он взглянул на меня и увидел мое заплаканное лицо. Он тотчас напрягся. Его мать сказала: Мы с Сарой обсуждали планы на будущее и все согласовали. Я ничего не сказала. Так и сидела, уставившись в стол. В ее голосе прозвучали раздраженные нотки. Так ведь, дорогая? Не поднимая глаз, я ответила: Да. Все хорошо. И теперь мы отлично понимаем друг друга, не так ли? Я кивнула. Вот видишь, Джордж, все складывается удачно… как я тебе и говорила. Ты ведь понимаешь, Сара, бедный мальчик очень переживает. Не так ли, Джордж? Думаю, да, – нервно произнес он. Присев рядом со мной, он пытался взять меня за руку. Но я успела отдернуть руку. От миссис Грей не ускользнула эта маленькая драма, и она улыбнулась: Пожалуй, пойду припудрю нос, а вас, голубки, оставлю поворковать наедине. Как только она отошла на почтительное расстояние, Джордж заговорил: Дорогая, не расстраивайся… Я не думала, что выхожу замуж за твою мать. Но ты и не выходишь за нее. Да нет, как раз наоборот… похоже, это она здесь все решает. После свадьбы мы можем вычеркнуть ее из нашей жизни… После свадьбы мы будем жить в Старом Гринвиче. Как мило, что ты обсудил со мной эту маленькую деталь… Дом мне предложили лишь вчера вечером. И ты, естественно, решил принять предложение, не посоветовавшись со мной. Я хотел позвонить тебе на работу сегодня утром. Но не позвонил. Замотался на работе. Врешь. Ты просто боялся моей реакции. Он опустил голову: Да. Я боялся, что ты рассердишься. Но послушай, этот Дом в Старом Гринвиче – всего лишь щедрый подарок со стороны родителей. Мы не обязаны принимать его. Я взглянула на него с нескрываемым презрением. Да нет, обязаны, – сказала я, – и ты это знаешь. Пауза. Он заерзал на стуле. И наконец произнес: Тебе понравится Старый Гринвич. Я очень рада, что ты так думаешь. А если тебе не понравится… Что тогда ? Тогда… – он заюлил, – обещаю тебе, у нас все получится. Давай сначала переживем бракосочетание… А потом, осмелюсь предположить, ты скажешь ей, чтобы навсегда оставила нас в покое? Последовала еще одна неловкая пауза. Я попытаюсь, – сказал он почти шепотом. И тут же закашлял, давая понять, что его мать возвращается. Когда она приблизилась к столику, Джордж тут же вскочил и отодвинул ей стул. Усевшись, она кивнула головой, разреш занять место. Потом перевела взгляд на меня. Ну, что, – спросила она, – вы успели наговориться? Если бы я была не робкого десятка, я бы тотчас встала и ушла из «Плазы», приняв свою судьбу такой, какая она есть. Но тогда, в 1947 году, это было равносильно игре в рулетку. Как бы ни была мне ненавистна миссис Грей, кое в чем она была права: матери-одиночке светили безработица и остракизм. В те годы лишь вдовам и разведенным женщинам дозволялось воспитывать детей без отца. А уж решение родить внебрачного ребенка – или, хуже того, отогнуть предложение о замужестве со стороны отца ребенка – было достойно самого серьезного общественного порицания, да меня бы попросту сочли сумасшедшей. А я, не умея остаться равнодушной к общественному мнению, не смогла бы противостоять ему. Мне очень не хватало бойцовской жилки Эрика. Нравилось мне это или нет, но я все-таки была консерватором с маленькой буквы. Пусть родители и возмущались моими мелкими бунтами – вроде переезда на Манхэттен, – но все-таки они заложили в меня токой страх перед авторитетом старших, уважение к власти и традициям, что я ни в коем случае не решилась бы послать к черту Джорджа Грея и его ужасную мать. Разумеется, я не собиралась рассказывать Эрику о своем разгопоре с миссис Грей (как и о том, что мне уготована жизнь в Старом Гринвиче), зная, что он придет в ярость. В лучшем случае мне бы пришлось выслушать его трезвые и очень убедительные аргументы, призывающие меня вырваться из этого кошмара, пока не поздно. При худшем раскладе он мог бы выкинуть и какой-нибудь эффект-фортель… вроде того, чтобы вывезти меня из страны в Париж или Мехико до рождения ребенка. Но для себя я уже приняла решение. Я собиралась выйти замуж за Джорджа. Переехать в провинцию. Родить ребенка. Я сама заварила эту кашу. И теперь мне оставалось лишь подчиниться судьбе, которую я заслуживала. Я попыталась мыслить рационально. Хорошо, пусть Джорджа подавляет мать – но как только мы поженимся, я постепенно уберу ее подальше от нас. Да, мне безумно не хотелось покидать Нью-Йорк –, возможно, Старый Гринвич принесет мне мир и покой, и я смогу снова заняться сочинительством. Допустим, мой будущий муж был эмоциональным эквивалентом ванильного мороженого – но разве не я клялась больше никогда не становиться жертвой страсти? Не я ли клялась избегать повторения… Джек. Джек. Джек. Будь ты проклят, Джек. Не будь той ночи – единственной и нелепой, – я бы никогда не оказалась в объятиях скучного и надежного Джорджа Грея. За две недели, что предшествовали свадьбе, я смирилась со всем. Я позволила миссис Грей заняться подготовкой брачной церемонии и банкета. Я позволила ей записать меня к портнихе, которая состряпала стандартное белое свадебное платье за восемьдесят пять долларов («Разумеется, мы не возьмем с тебя денег дорогая», – сказала миссис Грей на примерке). Я позволь выбрать ритуал венчания, меню банкета и даже украшение для свадебного торта. Я поехала с Джорджем в Старый Гринвич посмотреть наш новый дом. Это был маленький двухэтажный коттедж в кейпкодском стиле Домик под двускатной крышей с массивной каминной трубой по середине и полуподвалом; типичная постройка для района полуостр Кейп-Код в XVIII – начале XIX века. на улице под названием Парк-авеню, в пяти минутах ходьбы от железнодорожной станции. Парк-авеню был очень зеленым и очень уютным жилым районом. У каждого дома был довольно большой передний двор с изумрудно-зеленой лужайкой. Все было безукоризненно ухоженным. Дод с иголочки: никакой тебе облупившейся краски, драных крыш или тусклых окон. После прогулки по Парк-авеню мне стало ясно, что в этой общине нескошенная трава или небрежно усыпанные гравием подъездные дорожки приравниваются к тяжким преступлениям. Дома вдоль Парк-авеню были типичными образцами новоанглийской застройки – с готическими выступами, белой обшивочной доской и федералистским красными кирпичом. Наш был одним из самых маленьких, с низкими потолками и тесными комнатами. Они были оклеены обоями с невзрачным цветочным рисунком или в мелкую красно-голубую клетку – в стариннном стиле «американа», и у меня возникло ощущение, будто я нахожусь внутри коробки с шоколадом от Уитмана. Мебель была спартанской и по стилю, и по размерам – неуютные угловатые диваны, жесткие деревянные кресла, пара узких односпальных кроватей в хозяйской спальне. В соседней комнате стоял простой деревянный стол с изогнутым стулом. Идеальное место для твоего кабинета, где ты сможешь писать свой роман, – нарочито бодро произнес Джордж. А где будет спать малыш? – тихо спросила я. Первые месяцы – в нашей спальне. В любом случае, мы должны рассматривать этот дом как стартовый. Как только у нас будет двое детей, нам определенно понадобится… Я перебила его: Давай сначала с одним разберемся, хорошо? Хорошо, хорошо, – разволновался он от моего раздраженного тона. – Я вовсе не хочу торопить события… Я знаю. Я вышла в коридор, вернулась в хозяйскую спальню и села на одну из кроватей. Матрас показался мне бетонной плитой. Джордж сел рядом. Он взял меня за руку: Мы можем купить хорошую двуспальную кровать, если ты захочешь. Я пожала плечами. И все, что ты пожелаешь здесь изменить, я приму с радостью. Как насчет того, чтобы спалить этот дом дотла, дорогой? Все будет замечательно, – бесцветным голосом произнесла я. Конечно. И мы будем счастливы здесь, верно? Я кивнула. Я знаю, что со временем тебе здесь понравится. Черт, Старый Гринвич – великолепное место для семейной жизни. Черт . Я собиралась выйти замуж за человека, который употребляет слово черт . Но я по-прежнему не предпринимала никаких попыток вырваться на свободу. Напротив, я спокойно рушила привычную жизнь. Подала заявление об уходе из «Субботы/Воскресенья». Сорила хозяину о том, что освобождаю квартиру. Поскольку я – арендовала ее меблированной, паковать было практически нечего. Так, книги, проигрыватель и коллекцию пластинок, несколько семейных фотографий, три чемодана с одеждой, пишущую машинку. Глядя на свой скромный багаж, я подумала о том, что и в самом деле путешествую по жизни налегке. Наконец, за три дня до свадьбы, я набралась мужества сказать Эрику о своем вынужденном переселении в Старый Гринвич. Я намеренно не стала говорить об этом раньше, поскольку знала, что он придет в ярость. Что, разумеется, и произошло. Это они тебя надоумили? – гневно воскликнул он, расхаживая из угла в угол по моей квартире. Родители Джорджа просто предложили нам в качестве свадебного подарка очаровательный домик, и я подумала: почему бы нет? И это все, что тебе пришло в голову? Да. Он скептически посмотрел на меня: Ты… такая преданная Нью-Йорку… вот так запросто решила свернуть свое существование на Манхэттене и переехать в этот проклятый Старый Гринвич только потому, что родители Джорджика дарят вам дом? Ни за что не поверю. Я подумала, что пришло время что-то изменить, – сказала я как могла, спокойно. – И мне очень хочется мира и покоя. О, прошу тебя, Эс, давай обойдемся без этого высокопарного дерьма. Ты не хочешь жить в Коннектикуте. Я это знаю. И ты это знаешь. Это авантюра, но все может сложиться удачно. Я тебе уже сказал однажды. И повторю. Ты можешь же все бросить, и я буду помогать тебе всем, чем смогу. Я положила руку на живот: У меня нет выбора. Есть. Только ты его не видишь. Поверь мне, все я вижу. Но я не могу совершить такой резкий пируэт. Я должна делать то, что от меня ждут. Даже если это загубит твою жизнь? Я закусила губу и отвернулась, мои глаза горели от слез. Пожалуйста, перестань, – сказала я. Он подошел ко мне, положил руку мне на плечо. Впервые в жизни я сбросила его руку. Я виноват, – сказал он. Но не так, как я. Наверное, все мы так или иначе губим свою жизнь… Меня это должно утешить? Нет. Это я себя утешаю. Мне удалось рассмеяться. Ты прав, – сказала я. – В каком-то смысле мы сами себе все портим. Только некоторые делают это особенно мастерски. К чести Эрика, надо сказать, что он больше ни разу не упрекнул меня в том, что я выхожу замуж за Джорджа и переезжаю в Коннектикут. Через три дня после этого тяжелого разговора у меня на квартире он облачился в свой единственный костюм, надел чистую белую рубашку, ненавистный (для него) галстук и повел меня к алтарю коллегиальной церкви Марбл. Джордж был в плохо скроенном сюртуке-визитке (и рубашке с высоким воротом), который подчеркивал его школярскую неуклюжесть. Священник – унылый старикан с редеющими волосами и сильной перхотью – монотонно и быстро прочитал молитву. Вся церемония заняла четверть часа. Поскольку приглашенных гостей было всего двенадцать, церковь казалась безлюдной – и наши голоса эхом разносились по пустым рядам. Зрелище было печальным. Свадебный банкет не добавил оптимизма. Столы накрыли в приватной обеденной зале отеля «Плаза». Мистер и миссис Грей были не слишком-то радушными хозяевами. Они даже не пытались завязать разговор с Эриком или моими подругами из редакции. Банкиры – приятели Джорджа оказались на редкость скучными и скованными. Перед банкетом они сгрудились в углу и тихо переговаривались между собой, изредка взрываясь дружным смехом. Я почему-то была уверена, что они обсуждают то, о чем думал каждый из присутствующих на этом безрадостном мероприятии: вот что значит вынужденный брак. Но поскольку женился представитель «белой кости», все делали вид, будто отмечают долгожданное и счастливое событие. Банкет был за столом. Тост произнес мистер Грей. Как и все остальное в этот день, он был кратким и без эмоций: «Прошу поднять бокалы, приветствуя вхождение Сары в нашу семью. Мы надеемся, что они с Джорджем будут счастливы». Вот и все. Джордж выступил под стать отцу: «Я лишь хочу сказать, что я самый счастливый человек в мире, и я знаю, что мы рой будем отличной парой. Наш дом в Старом Гринвиче открыт для всех, так что мы ожидаем наплыва гостей, и очень скоро». Я покосилась на брата и увидела, что он закатил глаза. Потом заметил, что я за ним наблюдаю, и виновато улыбнулся. Это единственный момент, когда он отступил от правил, а так весь вечер держался на редкость тактично и уверенно. Хотя он и выглядел очень респектабельно в своем черном костюме, мистер и миссис Грей по-прежнему взирали на него с отвращением – как будто он был каким-то левым отморозком, который того и гляди запрыгнет на стол и забросает всех пассажами из «Капитала». Однако до начала банкета он все-таки умудрился увлечь разговором моих новоиспеченных родственников и даже сумел заставить их рассмеяться пару раз. Это было поразительное зрелище – оказывается, Греи были не лишены чувства юмора, – и я, улучив момент, когда Эрик шел к бару за новой порцией выпивки, отвела его в сторонку и шепнула: Что ты им подсыпал в вино? Я просто говорил, как они мне напоминают «Великом Эмберсонов» Фильм Орсона Уэллса о трех поколениях богатой американской семьи Эмберсонов. . Я едва не прыснула от смеха. Я рад, что ты еще восприимчива к комичному, – сказал oн. – Тебе это пригодится. Все будет хорошо, – сказала я, хотя это и прозвучало неубедительно. А если нет, ты всегда сможешь прибежать ко мне. Я пожала ему обе руки: Ты лучший. Он удивленно выгнул брови: Наконец-то ты это признала. Эрик все-таки не упустил возможность созорничать, когда Джордж предоставил ему слово «от семьи невесты». Поднявшись из-за стола, он поднял бокал и сказал: Лучше всех про domicile conjuga Совместное проживание супругов (фр.). высказался малыш француз Тулуз-Лотрек, который сказал, что «брак – это постная еда, которой предшевствует десерт». Я уверен, что это не случай Джорджа и Сары. Я нашла его тост остроумным – хотя большинство гостей нервно закашлялись, когда Эрик сел на место. Потом мы с Джорджем разрезали торт. Позировали для фотографий. Торт подавали с кофе. Через десять минут мистер и миссис Грей встали из-за стола, красноречиво указывая на то, что банкет окончен. Мой свекор наспех поцеловал меня в лоб, но не произнес ни слова на прощание. Миссис Грей светски расцеловала меня в щеки, не касаясь губами, сказала: «Ты держалась достойно, дорогая. Продолжай в том же мы с тобой очень хорошо поладим». Потом подошел Эрик, обнял меня и прошептал: «Не позволяй этим гадам сломать тебя». Он ушел. Банкетный зал быстро опустел. Прием начался в половине шестого вечера, а в восемь все было кончено. Нам ничего не оставалось, кроме как подняться наверх, в «апартаменты для молодоженов», которые Джордж снял на эту ночь. Как только мы вошли в номер, Джордж скрылся в ванной и явился оттуда уже в пижаме. Я тоже зашла в ванную, сняла платье и надела халат. Когда я вернулась в комнату, Джордж лежал в постели. Я развязала халат и, голая, скользнула к нему в постель. Он крепко прижал меня к себе. Начал целовать мое лицо, шею, груди. Потом расстегнул ширинку пижамных брюк. Раскинув мои ноги, он пристроился сверху. Через минуту он издал негромкий стон и скатился с меня. Натянул пижамные брюки, поцеловал меня в затылок и пожелал «спокойной ночи». Я не сразу поняла, что он заснул. Я посмотрела на часы на прикроватной тумбочке. гной тумбочке. Без двадцати девять. Без двадцати девять вечера субботы – первая брачная ночь, будь она неладна, – а мой муж уже спит? Я закрыла глаза и тоже попыталась заснуть. Куда там! Я встала с постели и пошла в ванную, заперев за собой дверь. Включила кран, чтобы наполнить ванну. Пока хлестала вода, я позволила себе выплеснуть все, что накопилось во мне за этот день. Я заплакала. Вскоре я уже не могла сдерживать рыданий, и они станови все громче, так что их уже не мог заглушить шум воды. Но никто не постучал в дверь ванной, и не было утешительных объятий, Джорджа, как и его ласковых слов о том, что все образуется. Просто Джордж был из тех, кто очень крепко спит. И даже если его не разбудил Ниагарский водопад из открытых кранов, с чего бы ему вдруг расслышать схлипывания своей жены? Постепенно мне удалось успокоиться. Я выключила воду. Поймала свое отражение в зеркале. Мои глаза были красными, свадебный макияж струился черными потеками. Я нырнула в ванну. Тщательно умылась. И долго лежала, уставившись в белую пустоту ванной комнаты. Думая: я совершила самую большую ошибку своей жизеи. Слишком быстро. Слишком быстро. Все произошло слишком быстро. Мы поспешили заняться любовью. Поспешили с помолвкой. Я слишком быстро приняла его предложение. Он ели быстро заснул. И вот теперь… Теперь я в ловушке… хотя, конечно, сама себя туда загнала. Медовый месяц тоже получился совсем не сладким. Отель в Провинстауне, который посоветовала миссис Грей, оказался старой гостиницей, которой управляла пожилая супрркеская чета, и расчитан он был в основном на престарелых постояльцев. Во всем угадывалась тщательно маскируемая бедность. Продавленный матрас кровати. Постельное белье с запахом плесени. Ванная в коридоре. Умывальник со сколами эмали, усеянный пятнами ржавчины. В межсезонье в городе практически не было работающихп ресторанов, так что мы были вынуждены питаться в гостинице, где в меню были сплошь отварные блюда. Из пяти дней, что мы там пробыли, дня три шли дожди, но нам все-таки удалось погулять по пляжу. А остальное время мы проводили в комнате отдыха за чтением. Джордж пытался изображать радость. Я тоже. Мне даже удалось уговорить его заняться со мной любовью без пижамы. Но все равно секс занял не больше минуты. Я попросила его не скатываться с меня сразу и не притворяться спящим. Он извинялся. Долго и нудно. После этого крепко обнял меня и держал в объятиях. Но все равно быстро заснул – и я осталась в тисках его рук. В ту ночь я плохо спала. Впрочем, это можно было сказать обо всех ночах, что я провела в Провинстауне, и виной тому были и продавленная кровать, и отвратительная еда, и безрадостная атмосфера отеля, и, наконец, тот факт, что я начинала осознавать ущербность своего замужества. Пять дней подошли к концу. Мы погрузились в автобус, которому предстояло пять часов тащиться по всему побережью Кейп-Код до Бстона. Там мы пересели на поезд южного направления. В Старый Гринвич мы прибыли незадолго до полуночи. В столь поздний час на станции не было ни одного такси, поэтому нам самим пришлось плестись с чемоданами до Парк-авеню. Когда мы подошли к дому, я могла думать лишь об одном: здесь я умру. Согласна, я, наверное, излишне драматизировала ситуацию. Но дом казался таким тусклым, таким убогим, таким чертовски унылым. В гостиной были свалены коробки и чемоданы, которые мы перевезли из своих нью-йоркских квартир. Я посмотрела на свои вещи и подумала: завтра я могла бы вызвать грузчиков и, пока Джордж на работе, вывезти все свое барахло и уехать следом. Но куда мне было ехать? В нашей спальне стояли две кровати, разделенные тумбочкой. Когда мы приезжали смотреть дом, Джордж сказал, что в первую очередь нужно будет убрать эту тумбочку и сдвинуть кровати. Но двенадцатичасовая дорога из Провинстауна нас так измотала, что мы просто рухнули каждый в свою постель и сразу уснули. Когда нвутро я проснулась, на тумбочке меня дожидалась записка: Дорогая! Уехал в город зарабатывать на хлеб. И поскольку ты так мирно спала, я решил, что на завтрак смогу сам пожарить себе яичницу. Вернусь поездом в 6:12. Люблю и целую… Уехал в город зарабатывать на хлеб . Что за юмор у этоге парня? Весь день я провела за распаковкой багажа. Прогулялась на Саунд-Бич-авеню – центральной улице Старого Гринвича – и сдлала кое-какие покупки. Тогда, в 1947-м, этот уголок Коннектикута еще не стал спальным районом Манхэттена, и в Старом Грринвиче сохранялась атмосфера маленького городка. И как водится, продавцы магазинов быстро распознали во мне новосела и включали на полную мощь свое местечковое обаяние. О, так вы та самая девушка, которая вышла замуж за сына старика Грея и теперь живет на Парк-авеню? – поинтересовалась продавщица из «Каффс», местного магазина канцтоваров и единственной в городе точки, где можно было купить «Нью-Йорк таймс». Да, я – Сара Грей, – сказала я, запнувшись на своей новой фамилии. Как замечательно, что вы теперь живете у нас. Надеюсь, вы будете счастливы здесь. Да, у вас очень приветливый городок, – ответила я, надеясь, что это прозвучало искренне. Приветливый, это точно. И идеальное место, чтобы растить детишек. – Она красноречиво посмотрела на мой живот, который еще не выдавал предательской выпуклости, и глуповато улыбнулась. – Если, конечно, вы планируете обзавестись детьми так скоро после свадьбы. Кто знает, – тихо сказала я. В каждом магазине на Саунд-Бич-авеню меня встречали одним и тем же вопросом: «Вы у нас новенькая?» Когда я объясняла, кто я, следовала многозначительная улыбка, сопровождаемая добржелатеьно-ехидной репликой вроде: «Слышали, у вас была потрясающая тихая свадьба». Или: «Надо же, у вас с Джорджем такой бурный роман». К концу этой первой вылазки я уже была готова повесит на шею табличку: «Только что после свадьбы и беременна». Но куда тревожнее было отчаяние, охватившее меня при мысли о том, что отныне эти восемь магазинов на Саунд-Бич-авеню станут моим миром. Джордж приехал домой поездом, который отправлялся с Центрального вокзала в 6:12 вечера. Он вошел с букетом цветов, поцеловал меня в губы и обратил внимание на то, что половина гостиной освобождена от коробок и чемоданов. Распаковываешься? – спросил он. Да, я убрала почти все свои вещи. Отлично потрудилась, – сказал он. – А моими пожитками можешь заняться завтра. И, дорогая, если тебя не затруднит, отгладь, пожалуйста, костюмы… О да, конечно. Отлично, отлично. Пойду наверх, переоденусь. Как насчет того, чтобы отпраздновать бутылочкой мартини наш первый полноценный вечер в новом доме? Мартини? Отлично. Только не слишком сухое. Я предпочитаю вермут. И четыре оливки, если есть. Боюсь, что оливок нет. Ну и ладно. Просто внеси их в список покупок на завтра… забыл спросить… а что у нас на ужин? Мм… я купила отбивные из баранины и брокколи… О, черт, забыл тебе сказать… я ненавижу брокколи… Уф, извини… Ну что ты, откуда ты могла знать? Мясо с картошкой – мое любимое блюдо. Ты знаешь, как готовить мясной пирог? Не совсем. О, не беда. Я попрошу Беа – мамину повариху – позвонить тебе завтра и продиктовать ее фирменный рецепт мясного пирога. И, дорогая… Да? – глухо произнесла я. Если я ем после семи вечера, то потом плохо спится. Так что, если бы ты могла подавать ужин не позднее шести сорока пяти, было бы здорово. Я постараюсь. Он наклонился и поцеловал меня в лоб: О большем счастье и мечтать нельзя. Он пошел наверх переодеваться. Я поспешила на кухню осваивать новую для себя роль домохозяйки. Поставила отбивные в духовку. Почистила картофель и отправила его в кастрюлю с кипящей водой. Потом отыскала стеклянный кувшин, бутылку джина «Джилбис» и бутылку вермута. Смешала в кувшине коктейль. У меня вдруг возникла потребность напиться. Джордж похвалил мой коктейль, мягко напомнив мне, что утром нужно «купить эти оливки». Ему понравились и отбивные, но он намекнул на то, что неплохо было бы прожарить их получше («Я люблю подгоревшее мясо»). А вот картофельное пюре не прошло проверку («Комковатое, ты не находишь, дорогая? На самом деле я фанат жареной картошки»). На десерт я ничего не приготовила, и это его разочаровало… «Но, послушай, ты же в первый готовишь для меня, как жена для мужа… так с чего я решил, что знаешь мои вкусы? Мы ведь только учимся, верно?» Я улыбнулась. Натянуто. Совсем как его мать. Удалось посмотреть Старый Гринвич? – спросил он. Да. Он очень… своеобразный. Своеобразный , – повторил он, смакуя это слово. – Как сказано. Я же говорил, что тебе здесь понравится. Кажется, в городе уже все знают, кто я. А что ты хотела? Городок-то маленький. Молва быстро распространяется. Это уж точно. Похоже, всем известно и то, что я беременна. О… – обеспокоенно произнес он. Вот мне интересно, как просочилась эта новость. Понятия не имею. В самом деле? На что ты намекаешь? Я ни на что не намекаю. Просто задаюсь вопросом… Я тебе скажу, как это могло произойти. Люди слышали о том, что мы так быстро поженились, вот и сложили два плюс два. Если только кто-то не выдал наш маленький секрет. Кто это мог сделать? Твоя мать. Какие ужасные вещи ты говоришь. Это всего лишь предположение… С чего бы ей это делать? Это в ее стиле… не говоря уже о том, что тем самым она в очередной раз поставила меня на место. Знаешь, если бы у меня были деньги, я бы поставила тысячу долларов на то, что она намекнула кому-то в городе о моей беременности, прекрасно зная, что слух ространится, словно раковая опухоль… Зачем ты так? – теперь уже резким тоном произнес он. Как я уже сказала, это всего лишь предположение… Тогда прекрати строить свои предположения. Я этого не позволю. Я изумленно уставилась на него: Ты не позволишь что ? Он глубоко вздохнул и попытался перейти на язык диплома Я только одно хочу сказать: у моей матери, может, и трудный характер, но она не враг. Как бы то ни было, она любит тебя… А вот это уже забавно. Я и не знал, что женюсь на циничной женщине. А я не знала, что выхожу замуж за маменькиного сынка. Он отвернулся, как будто ему влепили пощечину. Извини, – сказала я. Все нормально, – сказал он. Но мы оба знали, что это не так. На следующий день я проснулась в девять утра и снова обнаружила записку, на этот раз у меня на подушке: Привет, соня! Я что, каждое утро буду сам жарить себе яичницу? Сегодня утром позвонит Беа с рецептом мясного пирога. юсъ отведать его в твоем исполнении сегодня вечером. Обнимаю и целую… Да, ты будешь сам жарить себе яичницу каждое утро. Потому что я ни за что не встану в такую рань для того лишь, чтобы исполнить роль твоего личного повара. Беа позвонила ближе к полудню… я как раз разложила в гардеробе последние вещи Джорджа. По голосу это была женщина лет пятьдесят, с ярко выраженным южным акцентом и почтительными манерами, отчего в памяти сразу всплыл образ, сыгранный Хетти Макдэниел в «Унесенных ветром». Она называла меня «миз Грей». А моего мужа – «миста Джордж». Беа рассказала, что готовила для «миста Джорджа» еще с тех пор, как он был ребенком, и «другого такого сладкоежки» она не знает. Еще она добавила, что, если я буду подкармливать своего сладкоежку его любимыми лакомствами, «миста Джордж» будет счастлив. Я пообещала, что буду стараться. Потом она продиктовала мне рецепт мясного пирога. Он был долгий и муторный. Требовалось несколько банок консервированного томатного супа «Кемпбелл» и не меньше пары фунтов мясного фарша. Я всегда терпеть не могла мясной пирог. А теперь поняла, что возненавижу его. Записав рецепт, я отправилась в деревню и занесла все костюмы Джорджа в химчистку, поскольку я вовсе не собиралась становиться его горничной и утюжить одежду. Потом купила необходимые ингредиенты для мясною пирога, не забыв, разумеется, и про банку оливок, прихватила и торт из семи коржей в местной булочной. По дороге к дому мне на глаза попался гараж, где заодно торговали велосипедами. Я присмотрела себе подержанный дамский «швинн» – черный, с высоким рулем. К заднему сиденью крепилась пара плетеных корзин, и это делало велосипед идеальным транспортом для шопинга. Он был в хорошем состоянии, и хотя цена в двадцать долларов была не такой уж низкой для подержанного велосипеда, мне показалось, что я совершаю выгодную покупку, тем более что владелец гаража заверил, что лично будет его обслуживать. Я вручила ему деньги, погрузила свои покупки в корзины и поехала вдоль Саунд-Бич-авеню. Но вместо того, чтобы ехать к дому, я проследовала в конец главной улицы – минуя местную среднюю школу, больницу, несколько солидных особняков, – потом свернула налево и проехала еще еще чуть больше мили, пока не уперлась в ворота, на которых висела табличка, возвещающая, что я прибыла к Тоддз-Пойнт-Бич: «Только для местных жителей». Поскольку был конец апреля, охраны на воротах не было, я проехала прямо в ворота, мимо парковки, и свернула влево. И сразу резко затормозила. Впервые за последние дни на моих губах заиграла улыбка. Потому что там, прямо передо мной, тянулась длинная полоса белого песка, которую омывали глубокие голубые воды пролива Лонг-Айленд. Я оставила велосипед у деревянного забора, сняла туфли и ощутила нежное прикосновение песка. Был теплый день, солнце стояло в зените, на небе ни облачка. Я глубоко вдохнула морской воздух и побрела по берегу. Пляж тянулся на целую милю. Я шагала медленно, ни о чем не думая, наслаждаясь покоем, который я ощутила впервые с того самого дня, как узнала о своей беременности. Дойдя до конца пляжа, я села на песок и просидела с полчаса, лениво наблюдая за приливом. Ритмичное накатывание волн навеяло моей душе полную безмятежность. И я подумала: «Этот берег будет моей отдушиной, моей спасительной гаванью. Он поможет мне пережить Джорджа, его семью, Старый Гринвич, мясной пирог…» Я вернулась домой и принялась за мясной пирог, ни на йоту не отступая от рецепта Беа: взять два фунта мясного фарша, смешать вручную с одной нарезанной луковицей, солью, перцем, мелко измельченными кукурузными хлопьями (да, кукурузными хлопьями), одной третью банки консервированного томатного супа «Кемпбелл». Вымесить в форме батона. Выложить на противень. Оставшиеся две трети супа вылить на батон, чтобы он полностью покрылся. Затем выпекать в духовке тридцать пять минут. Зная, что Джордж вернется домой поездом на 6:12, я отправила пирог в духовку ровно в 6:05… чтобы выдержать требование мужа «ужинать до семи». Он зашел в дверь в 6:20. С букетом цветов. Чмокнул меня в щеку Чем-то вкусно пахнет, – сказал он. – Должно быть, звонила Беа? Звонила, – сказала я, вручая ему бокал с мартини. Ты купила оливки! – воскликнул он с таким восхищением, будто я совершила нечто из ряда вон выходящее – ну, вроде расщепления атома. Твое желание для меня закон, – беспечно произнесла я. Он внимательно посмотрел на меня: Это ведь шутка? Да, Джордж, это шутка. Просто хотел убедиться. А то от тебя всяких сюрпризов можно ожидать. О… в самом деле? – изумилась я. – И каких же сюрпризов? Он отхлебнул мартини и сказал: Ну вроде нового велосипеда, что стоит у входа. Он не новый, Джордж. Он подержанный. Он новый для меня, потому что я его раньше не видел. Он улыбнулся. Настала моя очередь сделать долгий глоток мартини. Я купила его только сегодня. Очевидно. Дорогой? Двадцать долларов. Не дешевый. Но это хороший велосипед. Ты ведь хочешь, чтобы я каталась в безопасности, не правда ли? Вопрос не в этом. Тогда в чем ? В том, что ты купила его, не посоветовавшись со мной. Я была потрясена. Ты шутишь? – только и смогла я вымолвить. Улыбка как будто приклеилась к его лицу. Я всего лишь хочу сказать, что, если ты собираешься сделать какую-то крупную покупку, вроде велосипеда, я бы хотел, чтобы ты ставила меня в известность… Я это внезапно решила. Увидела велосипед в гараже Фланнери. Цена была подходящей, и я его купила. В конце концов, мне нужен велосипед, чтобы ездить по городу… Я не спорю. Тогда в чем дело? Двадцать долларов из семейного бюджета были потрачены тобой без… Я прервала его: Ты сам-то слышишь, что говоришь? Не надо разговаривать со мной в таком тоне, Сара. Нет, надо. Потому что ты ведешь себя нелепо. Только послушай себя. На словах ты такой великодушный, такой щедрый, такой любящий муж… У него вытянулось лицо. Я и не знал, что в тебе столько жестокости, – сказал он. Жестокости? Все, что я делаю, – это отвечаю на идиотские обвинения в том, что, оказывается, нужно получить твое письменное одобрение, прежде чем разорять семейный бюджет бешеными тратами в размере двадцати долларов на покупку велосипеда… Молчание. Наконец он произнес: Я не просил тебя получать письменного одобрения. Вот тогда я залпом допила свой мартини и бросилась в спальню, хлопнула за собой дверью и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Минуту спустя раздался осторожный стук в дверь. Ты ведь не плачешь, нет? – спросил он с тревогой в голосе. Конечно, не плачу. Я слишком зла, чтобы плакать. Могу я войти? Входи, это и твоя комната. Дверь открылась. Он робко приблизился к кровати. В правой руке он держал мой бокал с мартини, уже снова наполненный. В знак примирения, – сказал он, протягивая мне бокал. Я села и взяла из его рук бокал. Он опустился рядом со мной на корточки, чокнулся со мной. – Говорят, первые десять лет брака самые трудные. Я попыталась улыбнуться. Я просто пошутил, – сказал он. Я знаю. У нас какое-то не слишком радостное начало, да? Да, действительно. Что я должен сделать? Для начала перестать относиться ко мне как к домработнице. Да, я сижу дома, и это означает, что я занимаюсь покупками и веду хозяйство. Но то, что я финансово зависима от тебя, не накладывает на меня обязанность прислуживать тебе. Я никогда не относился к тебе как к служанке. Поверь мне, это было. И я хочу покончить с этим раз и навсегда. Хорошо, – сказал он и отвернулся, словно ребенок, которого только что отругали. И что касается денег… ты очень скоро поймешь, что в вопросах трат я остаюсь верна своим новоанглийским корням. Меня не интересуют меха, бриллианты, круизы на «Куин Мэри», и я никогда не стремилась «равняться на Джонсов» Девиз общества потребления, означающий: стараться поддерживать тот же потребительский статус, что и условные «продвинутые» Джонсы. . Не думаю, что велосипед можно приравнять к предметам роскоши, тем более что я купила его для поездок за продуктами. Он взял меня за руку: Ты права. Я не прав. Прости меня. Ты это искренне говоришь? Конечно. Просто я еще не привык жить с женой. Я не жена . Я – Сара Смайт. Есть разница. Помни об этом. Конечно, конечно, – сказал он. Мы оба отхлебнули мартини. Я хочу, чтобы у нас все получилось, Сара. Я приложила руку к животу: Должно получиться. В силу объективных причин. Мы сделаем так, что все получится. Обещаю. Он поцеловал меня в губы, нежно коснулся моих волос. Хорошо, – сказала я и погладила его по щеке. Я рад, что мы поговорили об этом. Я тоже. Он притянул меня к себе и крепко обнял. Потом сказал: Ну что там мясной пирог, готов? Пирог был готов. Мы спустились на кухню и поужинали. Он похвалил мою стряпню. Одобрил и торт из семи коржей и долго смеялся, когда я рассказала ему, что Беа назвала его сладкоежкой. Мы пошли в постель. Занялись любовью. На этот раз ему удалось продержаться почти две минуты. Казалось, он был искренне рад этому. Потом он страстно поцеловал меня в губы, поднялся с постели и ударился об тумбочку, которая по-прежнему разделяла наши кровати. Забираясь под одеяло, он сказал: – Надо как-нибудь передвинуть эту чертову тумбу. В ту ночь я спала хорошо. Но рано утром меня растормошил Джордж. Даже заспанная, я сумела заметить, что он чем-то сильно расстроен. Что случилось, дорогой? – спросила я. Мои костюмы… Что? Мои костюмы. Куда ты повесила мои костюмы? Я отнесла их в химчистку. Что? Я окончательно проснулась: Ты просил меня отгладить их, я и отнесла в химчистку… Я просил, чтобы ты сама это сделала. Я не умею гладить костюмы. Не умеешь? В самом деле? Извини, в Брин-Море нас не обучали таким фундаментальным наукам. Ты опять со своими злобными шуточками. Я же не виновата в том, что ты такой беспечный. Беспечный? В чем, по-твоему, я должен идти сегодня на работу? А что с костюмом, в котором ты был вчера? Он мятый. Тогда отгладь его сам. Он подошел к шкафу и со злостью снял костюм с вешалки. Хорошо, я поглажу, – сказал он. – Потому что я знаю, как это делается. Здорово, что Принстон хотя бы чему-то тебя научил. Я снова откинулась на подушку, накрылась с головой одеялом. В этой позе я пролежала с полчаса, пока не расслышала, как хлопнула входная дверь, возвестив о том, что Джордж ушел на работу. Пока я лежала, у меня в животе все бурлило. Меня тошнило. Но это был вовсе не токсикоз, мучивший меня по утрам. Это было отчаяние. Разумеется, Джордж чувствовал себя виноватым после этой утренней перепалки – и вскоре после полудня курьер доставил мне огромный букет цветов, сопровождаемый открыткой: Я хорошо отутюженный дурак. И я люблю тебя. По крайней мере, это было хоть немного остроумно. Когда в тот вечер Джордж вернулся домой, он вел себя так, будто прошел обряд очищения. Естественно, пришел не с пустыми руками: привычное подношение в виде букета цветов было подкреплено коробкой шоколада… это отражало степень его страданий от осознания собственной вины. Два букета за один день? – спросила я, кивнув на двенадцать роз на длинных стеблях, доставленных утром. – Напоминает репетицию похорон. У него вытянулось лицо. Ты не любишь цветы? Я пыталась пошутить. Конечно, конечно, – сказал он. – Я просто так спросил, чтобы убедиться. Спасибо тебе. Нет, это тебе спасибо. За что? За то, что миришься со мной. Я знаю, что это нелегко. Все, чего я хочу, это справедливости в отношениях между нами. Я все понял. Я обещаю, что так и будет. Честно? Он заключил меня в объятия: Я все не так истолковал. Но я исправлюсь. Хорошо, – сказала я и поцеловала его в лоб. Я люблю тебя. Я тебя тоже, – поспешно сказала я, надеясь, что это прозвучало убедительно. Но голова у Джорджа уже была занята другим, потому что он спросил: Это что, мясной пирог так пахнет? – Я кивнула. – Ты прелесть . В течение следующих недель Джордж действительно пытался установить между нами entente cordiale Сердечное согласие (фр.). . Он исключил из своего лексикона все домашние претензии. Он не стал просить Беа звонить мне с новыми рецептами его любимых блюд. Он смирился с тем, что я не умею гладить костюмы. Он не стал возражать, когда я предложила платить по пять долларов дважды в неделю за услуги приходящей домработницы. Он старался быть внимательным, тем более что моя беременность становилась все заметнее и я быстро уставала. Он пытался быть любящим и заботливым. Короче говоря, он пытался. И я тоже. Пыталась приспособиться к домашней жизни – к жизни вдали от режущих слух ритмов и многоликости большого города. Я пыталась приспособиться к ведению хозяйства, стать той, кем я втайне клялась никогда не становиться: провинциальной домохозяйкой. И больше всего я пыталась приспособиться к браку – к этому ощущению общего пространства, общих занятий, общих целей и судьбы. Только в глубине души я знала, что ничего общего между нами нет. Если бы не та биологическая случайность, наша помолвка давно была бы расторгнута (тем более после знакомства с его властной матерью). Но вместо этого мы были вынуждены играть в хозяев собственного дома, притворяться счастливыми молодоженами, втайне сознавая, что все это обман. Потому что не было никакой опоры в наших отношениях – ни дружбы, ни взаимопонимания. Не говоря уже о любви. Я чувствовала, что и Джордж об этом знает. Прошел месяц после свадьбы, а нам уже не о чем было говорить. Да, мы вели разговоры, но вымученные, скучные, прерываемые долгим молчанием. У нас не было общих интересов. Его друзья по Коннектикуту были типичными членами загородных клубов. Мужчины, казалось, могли говорить только о гольфе, индексе Доу Джонса и злодеяниях Гарри Трумэна. Женщины обменивались кулинарными рецептами и советами по воспитанию детей, планировали утренние посиделки за чашкой кофе, поглядывали на меня с большой подозрительностью. И не потому, что я кичилась своим нью-йоркским прошлым. Я сходила на три утренника, честно пыталась участвовать в обсуждении проблем послеродовых растяжек и выпечки по-настоящему сочного бисквита. Думаю, они чувствовали, что все это мне неинтересно. Я не была «одной из них». Я казалась им слишком ученой, сдержанной и совсем не увлеченной своим новообретенным статусом замужней женщины. Я действительно очень старалась вписаться в их круг, но чужака всегда можно унюхать. Тем более когда этим занимается сплоченная клика домохозяек. Эрик настоял на том, чтобы навещать меня раз в неделю. Он caдился на поздний утренний поезд, отходящий с Центрального вокзала, и проводил со мной целый день, а уезжал на вечернем поезде в 6:08… как раз, чтобы не встретиться с Джорджем. Я готовила для нас ланч. Потом, если была хорошая погода, я договаривалась с Джо Фланнери, хозяином гаража (мы с ним очень подружились), насчет велосипеда для Эрика, и мы ехали на Тоддз-Пойнт и проводили день на пляже. Я тебе кое-что скажу, Эс, – признался Эрик однажды в середине мая, когда мы валялись на песке, нежась под ранним летним солнцем. – Старый Гринвич, может, и есть самый пресный уголок земного шара… но за это побережье я готов простить ему все. Этот берег – мое лекарство, – сказала я. Все так плохо, да? Ну, он, конечно, не бьет меня обрезком трубы и не приковывает цепью к батарее… По крайней мере, это было бы колоритно… Я громко рассмеялась: У тебя все-таки пристрастие к черному юмору, Эрик. Ты только сейчас догадалась? Нет, но, возможно, в содоме и гоморре Манхэттена твой юмор не так бросался в глаза. В то время как здесь, в сердце утонченного аристократизма… Если бы ты жил здесь, тебя бы сочли антихристом. И возможно, спалили бы прямо на изумрудной лужайке. Как ты это выдерживаешь? Я часто прихожу сюда. Скучаешь по городу? Всего лишь раз пять за час. Тогда скажи ему, что ты хочешь вернуться обратно. С таким же успехом я могла бы сказать ему, что хочу переехать в Москву. Как бы то ни было, его мать и слышать об этом не захочет. А если Джулия Грей чего-то не хочет слышать, значит, тема закрыта. Готов поспорить, она сует свой нос повсюду. Причем не скрывая этого. Бесстыдно . В первые две недели она нас не трогала. Но теперь, когда медовый месяц позади, она звонит мне каждый день. Повезло. Я никогда раньше не говорила этого ни о ком… но я действительно ненавижу ее. Что, настолько все плохо? Да. И судя по всему, дальше могло быть только хуже. Поскольку отныне я была законной супругой ее сына, миссис Грей считала себя вправе контролировать каждый мой шаг. К тому же она ясно дала мне понять, что рассматривает меня исключительно в роли несушки потомства рода Греев. Она звонила мне каждый день, ровно в девять утра. Здравствуй, дорогая, – коротко приветствовала она меня. И, не тратя время на обмен любезностями, переходила сразу к делу, сообщая о распорядке, который она составила для меня на этот день. Я записала тебя на прием к лучшему акушеру Гринвича. Но мне нравится местный доктор. Ты имеешь в виду доктора Рейда? Да, я имею в виду Питера Рейда. Его кабинет в пяти минутах ходьбы от моего дома, и, что самое главное, мне с ним комфортно. Я уверена в том, что он очень милый. Но тебе известно, где он учился медицине? В университете Макджилла, в Монреале. Это отличный университет. И насколько мне известно, в Канаде рождаются дети. Так что я не сомневаюсь в том, что доктор Рейд… Она перебила меня: Моя дорогая, Макджилл, может, и неплохой университет, но это не американский университет . В то время как специалист, к которому я тебя отправляю, – доктор Айзенберг – учился в Гарварде. Ты ведь слышала про Гарвард, не так ли, дорогая? Я промолчала. Ко всему прочему, он еще главный акушер «Дркторз хоспитал», практикует и на Манхэттене, и в Гринвиче. И он еврей. А при чем здесь это? Из евреев всегда получаются лучшие доктора. Это как-то связано с их врожденным чувством социальной неполноценности, которое заставляет их быть более добросовестными и скрупулезными. Потому что им все время нужно трудиться больше других, чтобы доказать свою состоятельность. Тем более в случае доктора Айзенберга, который до сих пор пытается получить членство в Гринвичском загородном клубе. Я надеюсь, ты не против того, что тебя осмотрит еврей, дорогая? Конечно нет. Я против тог, чтобы мне указывали, к какому доктору идти. Но, дорогая, ведь мы оплачиваем твое медицинское обслуживание… Платит мой муж… Нет, дорогая. Зарплаты Джорджа хватает на то, чтобы oплатить услуги доктора Рейда, но не такого светила, как Милтон Айзенберг. Тогда я не пойду к доктору Айзенбергу. Конечно, пойдешь, дорогая. Потому что это наш внук. И мы должны дать ему самое лучшее. Позвольте мне судить о том, какой доктор лучше подходит для… Вопрос закрыт, дорогая. Визит к доктору Айзенбергу назначен на десять тридцать завтрашнего утра. Я пришлю за тобой такси к десяти часам. Не попрощавшись, она повесила трубку. Когда в тот вечер я поделились своим возмущением с Джорджем, он только пожал плечами и сказал: Но она хочет, как лучше. Нет, это не так. Она хочет, чтобы тебя осмотрел лучший врач. Она хочет манипулировать всем и вся. Ты несправедлива… Несправедлива? Несправедлива? И ты осмеливаешься говорить со мной о справедливости? Относись к ней с юмором, пожалуйста. Это всем облегчит жизнь. Так я стала пациенткой доктора Айзенберга – грубого и неприветливого старикана, лишенного какой бы то ни было теплоты, зато с непомерно раздутым самомнением. Неудивительно, что миссис Грей одобрила его кандидатуру. Ежедневные телефонные звонки стали нормой моей жизни. Каждый день возникало какое-то новое дело, которое миссис Грей считала необходимым обсудить со мной. Чаще всего речь шла о какой-то бессмыслице. Здравствуй, дорогая. Я хочу, чтобы ты сходила в «Каффс» на Саунд-Бич-авеню и купила своему мужу утренний выпуск «Уолл-стрит джорнал». Там статья про его однокашника по Принстону, Прескотта Лоуренса, который делает потрясающую карьеру на Уолл-стрит. Насколько я знаю, Джордж получает «Уолл-стрит джорнал» в банке. А вдруг сегодня не получит? Так что будь умницей, сходи в «Каффс» и купи газету. Хорошо, хорошо, – сказала я, даже не собираясь исполнять эту глупую директиву. Уже днем раздался стук в дверь. На пороге стоял посыльный с копией «Уолл-стрит джорнал» в руке. Вот газета, которую вы заказывали, – сказал он. Я не заказывала. Ну значит, кто-то заказал для вас. Через час последовал телефонный звонок. Дорогая, ты получила газету? Я промолчала. Обязательно проследи, чтобы Джордж прочитал статью о Прескотте Лоуренсе. И пожалуйста, на будущее: не надо так бурно реагировать на мои маленькие просьбы. Изо дня в день она изводила меня своими звонками. Совершенно естественно, что месяце на четвертом моей беременности я сорвалась. Был жаркий июльский день – столбик термометра неумолимо полз вверх, влажность не отставала. В доме было невыносимо жарко. Я изнывала от духоты и чувствовала себя раздутой. спальня больше напоминала парилку. Вот уже несколько ночей я плохо спала. И вот, как обычно, утром позвонила миссис Грей: Доброе утро, дорогая… Прежде чем она успела изложить свой распорядок дня, я повесила трубку. Телефон тут же зазвонил снова. Я не подошла. Спустя пять минут – еще звонок, но я не сняла трубку. И не отвечала весь день, хотя звонки раздавались с интервалом в двадцать минут. После трех пополудни телефон замолчал. Я испытала невыразимое облегчение. Ведь я одержала маленькую победу. Наконец-то она уяснила, что к чему. И больше не будет травить меня. Часам к шести вечера телефон вернулся к жизни. Решив, что это Джордж звонит предупредить меня о том, что задерживается на работе, я сняла трубку. Это была моя ошибка. Здравствуй, дорогая. Ее голос был, как всегда, невозмутимым. Тебя не затруднит объяснить мне, почему ты бросила трубку сегодня утром? Потому что я не хотела разговаривать с вами. Возникла пауза. Я почувствовала, что она слегка опешила от такого заявления. Наконец она сказала: Это недопустимо. Мне плевать, допустимо это или нет. Просто я больше не стану мириться с вашим возмутительным поведением по отношению ко мне. Она хохотнула: Подумать только, мы сегодня такие смелые. Дело не в смелости. Просто с меня довольно. Боюсь, что тебе придется смириться с моей назойливой натурой. Потому что ты вышла замуж за моего сына и… То, что я вышла замуж за вашего сына, не дает вам права диктовать мне, что делать. Напротив, у меня есть все права. Ты носишь моего внука… Он или она, это мой ребенок. Только попробуй сбежать от этого брака, и ты очень скоро узнаешь, чей это ребенок. Я не собираюсь бежать от брака. Да нет, собираешься. Иначе почему твой брат навещает тебя каждую неделю? Потому что он мой брат, вот почему. И мне здесь одиноко. Это потому, что никто не испытывает к тебе симпатий, дорогая. Ты не вписываешься в местное общество… уверена, на это ты и жалуешься своему любимому братцу, пока вы коротаете время на пляже Тоддз-Пойнт… Черт возьми, откуда вам известно про визиты моего брата?.. Городок маленький. Люди говорят. И что важно, говорят мне. И, дорогая, больше не произноси при мне ругательств. Я этого не переношу. Мне плевать, что вы переносите, а чего нет… Охотно верю, – мягко произнесла она. – Только помни: если ты захочешь уйти от Джорджа, меня это вполне устроит, как и мистера Грея. Только оставишь нам ребенка… До меня не сразу дошел смысл ее слов. Что вы сказали? – прошептала я. Ее тон оставался мягким, сердечным. Я сказала, что буду очень счастлива, если ты оставишь Джорджа после родов… конечно, при условии, что мы оформим опеку над ребенком. Мы? Джордж, разумеется… юридически. Трубка задрожала в моей руке. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Вы сами слышите, что говорите? – спросила я. Какой странный вопрос, – фальшиво засмеялась она. – Естественно, я слышу , что говорю. Вопрос в другом: слышишь ли ты , дорогая? Скажем, если я просто исчезну… Куда? Подашься в леса? Снимешь какую-нибудь хибару в большом городе? Ты знаешь, что мы не пожалеем денег, чтобы найти тебя. И мы тебя найдем. В этом не сомневайся. И когда это произойдет, факт твоего бегства лишь укрепит наши позиции в суде. Конечно, ты можешь дождаться, пока родится ребенок, а потом подать на развод. Но прежде чем ты выберешь этот вариант, подумай: мистер Грей – партнер одной из наиболее влиятельных юридических компаний Уолл-стрит. При необходимости вся юридическая мощь этой конторы будет направлена против тебя. Поверь мне, суд признает тебя недобросовестной матерью, прежде чем ты успеешь открыть рот. Трубка снова затряслась в руке. Мне вдруг стало нехорошо. Ты еще на проводе, дорогая? – спросила она. Я не могла говорить. Я тебя огорчила, дорогая? Молчание. О, я чувствую, что огорчила. Хотя на самом деле всего лишь пыталась обрисовать тебе последствия, если вдруг ты решишься на какую-нибудь глупость. Но ты ведь не будешь делать глупостей, да, дорогая? Молчание. Я жду ответа. Молчание. Я не могла даже пошевелить губами. Ответ. Сейчас же. Нет, – прошептала я, – я не наделаю глупостей. – И положила трубку. Когда вечером вернулся Джордж, он застал меня в постели, укутанную одеялом. Он встревожился не на шутку: Дорогая? Дорогая? Он потряс меня за плечо. Я посмотрела на него отсутствующим взглядом. Дорогая, что случилось? Я не ответила. Потому что не чувствовала в себе сил ответить ему. Я словно лишилась дара речи. Я была здесь, но меня здесь не было. Дорогая, умоляю , скажи мне, что случилось. Я безучастно смотрела на него. В голове было на удивление пусто. Вакуум. О боже… – произнес Джордж и выбежал из комнаты. Я отключилась. Когда я пришла в себя, подоспела помощь – в виде моей свекрови. Она стояла в изножье кровати, Джордж – рядом с ней. Увидев, что я открыла глаза, Джордж встал возле меня на колени, начал гладить меня по голове. Тебе лучше, дорогая? – спросил он. Я по-прежнему не могла говорить. Он повернулся к матери, вид у него был встревоженный. Она кивнула головой в сторону двери, делая ему знак выйти. Как только за ним закрылась дверь, она подошла и села на кровать Джорджа. Она долго смотрела на меня. Ее взгляд был холодным и бесстрастным. Полагаю, это я виновата во всем, – произнесла она, как всегда, сдержанно. Я отвела взгляд. Мне было невыносимо смотреть на нее. Я знаю, что ты меня слышишь, дорогая, – сказала она. – Точно так же, как знаю и то, что все эти недомогания – следствие глубокой личной слабости и чаще всего провоцируются собственной мнительностью. Так что меня не проведешь. Заруби себе это на носу. Я закрыла глаза. Что ж, продолжай притворяться спящей, – сказала она. – Как притворилась и с этим нервным срывом. Конечно, будь это связано с твоей беременностью, я бы тебе, возможно, и посочувствовала. Я сама ненавидела это состояние. Ненавидела каждую минуту своей беременности. Полагаю, и ты тоже. Тем более что так ненавидишь семью, в которую попала. Она была права в том, что касалось моей ненависти к их семье. Но вот в моих чувствах к беременности ошибалась. Я презирала среду, в которой оказалась по собственной воле. Презирала абсурдность моего брака, омерзительную натуру миссис Грей… Единственное – единственное , – что помогало мне сохранить душевное равновесие, это был мой ребенок, которого я носила под сердцем Я не знала, кто у меня родится и каким вырастет этот человечек. Но я знала, что испытываю к нему или к ней глубокую, чистую, беззаветную любовь. Я даже сама до конца не понимала этой любви. Если бы меня спросили, я бы, наверное, не смогла толком объяснить ее природу. Потому что в ней не было ни крупицы рационального или осмысленного. Она просто была всепоглощающей. Ребенок был моим будущим, моим raison d'etre Смысл жизни (фр.) . И вот миссис Грей посмела замазать это будущее черной краской. Если ты захочешь уйти от /Джорджа, меня это вполне устроит, как и мистера Грея. Только оставишь нам ребенка… У меня в голове начал вырисовываться состряпанный ею сценарий. Рождается ребенок. Мне разрешают подержать его в руках несколько минут. Потом заходит нянечка и говорит, что должна вернуть его в детскую. Как только у меня забирают ребенка, появляется судебный пристав с предписанием. Миссис Грей исполнила свою угрозу. Поверь мне, суд признает тебя недобросовестной матерю, прежде чем ты успеешь открыть рот. Я содрогнулась. Возникло ощущение, будто я только что прш< нулась к оголенному проводу. Я обхватила себя руками. Знобит, дорогая? – участливо спросила миссис Грей. – Или ты нарочно разыгрываешь передо мной сцену? Я снова закрыла глаза. Хорошо, пусть будет так. Скоро приедет доктор. Но я уверена, он подтвердит то, что лично мне уже известно: с твоим здоровьем все в порядке. Между тем, если ты хочешь и дальше находиться в этом состоянии рассеянности, можно отправить тебя в какой-нибудь хороший санаторий в округе Фэйрфилд, где за тобой присмотрят до родов… а может, и после, если твое психическое здоровье не восстановится. Я слышала, что это не так сложно – добиться принятия решения о невменяемости. Особенно если, как в твоем случае, у человека проявляются типичные симптомы душевной болезни… В дверь постучали. Должно быть, это доктор. Доктор был важным и малоразговорчивым мужчиной лет пятидесяти с небольшим. Он представился мне как доктор Руган и объяснил, что сегодня вечером он обслуживает домашние вызовы пациентов доктора Айзенберга. Теплоты и шарма в нем было не больше, чем в докторе Айзенберге. Когда я не ответила на его первые несколько вопросов – потому что все еще была не в силах говорить, – он не выразил ни участия, ни обеспокоенности. Просто перешел к делу. Пощупал пульс, измерил кровяное давление. Послушал сердце. Приложив стетоскоп к моему огромному животу, прислушался к внутриутробным звукам. Потом долго ощупывал и мял живот. Открыл мне рот и, вооружившись шпателем и фонариком, заглянул внутрь. Ручкой-фонариком посветил в глаза. Повернувшись к моему мужу и свекрови, он сказал: Все органы в норме. Так что одно из двух: либо у нее небольшой нервный срыв, либо, что называется, приступ хандры. Это бывает во время беременности. Если женщина чувствительная, ранимая, в состоянии беременности она склонна видеть все в искаженном свете. И, как ребенок, замыкается в себе. Дуется на весь свет. И как долго это может продолжаться? – спросил Джордж. Не знаю. Постарайтесь обеспечить ей покой и нормальное питание. Через день-два она выйдет из этого состояния. А если нет? – спросила миссис Грей. Тогда, – сказал доктор, – рассмотрим другие методы лечения. Я снова закрыла глаза. Только на этот раз желаемый эффект был достигнут. Я провалилась в беспамятство. Когда я снова открыла глаза, то сразу поняла, что случилось что-то очень плохое. Была глубокая ночь. Я слышала, как тихо сопит Джордж на соседней кровати. В комнате было черно. И жарко. Так жарко, что я вся взмокла. Очень хотелось в туалет. Но когда я попыталась приподняться, у меня закрркилась голова, подкатила тошнота. Мне все-таки удалось спустить ноги на пол. Но чтобы встать потребовалось некоторое усилие. Я сделала шаг и едва не рухнула. Видимо, мое недавнее недомогание – состояние рассеянности, как назвала его миссис Грей, – оказалось куда более серьезным, чем я предполагала. Потому что мне действительно было очень худо. Я на ощупь побрела через всю комнату к ванной. Дойдя до двери, я вошла внутрь и щелкнула выключателем. Ванная наполнилась светом. И я вскрикнула. Потому что там – в зеркале – было мое отражение. Лицо цветя мела. Желтые глаза. А нижняя часть моей ночной сорочки была красной. Темно-красной. Она была в крови. И тут я почувствовала, что опять проваливаюсь в пустоту. Только на этот раз мое падение сопровождалось отвратительным грохотом. И мир снова стал черным. Когда ко мне вернулось сознание, я была в белой комнате. С ослепительным белым светом. И пожилой мужчина в хрустящем белом халате светил мне в глаза фонариком. Моя левая рука была привязана к опоре кровати. Я заметила, что из руки торчит трубка, соединенная с бутылкой плазмы, подвешенной к стойке рядом с кроватью. С возвращением, – сказал доктор. О… да, – пробормотала я еле слышно. Вы знаете, где вы находитесь? Мм… что? Он говорил громко, словно я была глухая. Вы знаете, где вы находитесь? Аа… эээ… нет. Вы в Гринвичском госпитале. До меня дошло не сразу. Хорошо. Вы знаете, кто я? – спросил доктор. А должна знать? Мы встречались раньше, я – доктор Айзенберг, ваш гинеколог. Вы знаете, почему вы здесь, Сара? Где я? Как я уже сказал, вы в Гринвичском госпитале. Ваш муж нашел вас на полу ванной, в крови. Я помню… Вам очень повезло. Вы упали в обморок. Если бы вы падали в другую сторону, вы могли бы сломать себе шею. Но, как выяснилось, у вас лишь небольшие ушибы. Начала возвращаться ясность мысли. И я вдруг испугалась. Со мной все в порядке? – тихо спросила я. Он внимательно посмотрел на меня: Я же сказал, у вас лишь поверхностные ушибы. И вы потеряли много крови… Теперь мне стало по-настоящему страшно. И сознание окончательно прояснилось. Доктор, я в порядке? Айзенберг выдержал мой пристальный взгляд: Вы потеряли ребенка. Я закрыла глаза. У меня было такое чувство, будто я снова лечу в пропасть. Мне очень жаль, – сказал он. Я зажала рот рукой. До боли прикусила костяшки пальцев. Мне не хотелось плакать перед этим человеком. Я вернусь позже, – сказал он и направился к двери. Неожиданно для себя я спросила: Кто это был – мальчик или девочка? Он обернулся: Плод еще не сформировался. Ответьте мне: это был мальчик или девочка? Мальчик. Я сморгнула слезы. И снова впилась зубами в костяшки пальцев. Это еще не все, – сказал он. – Поскольку плод был сформирован лишь частично, нам пришлось извлекать его хирургическим путем. В ходе операции мы обнаружили, что часть стенки матки серьезно повреждена вследствие аномальной беременности. Повреждена настолько, что, скорее всего, вам больше не удастся забеременеть, не говоря уже о том, чтобы выносить еще один плод. Поймите: это не окончательный диагноз. Но по своему опыту могу сказать, что ваши шансы стать матерью, боюсь, ничтожны. Последовала долгая пауза. Он уставился на носки своих ботинок. У вас есть какие-нибудь вопросы? – наконец спросил он. Я закрыла глаза рукой, словно в попытке отгородиться от мира В следующее мгновение Айзенберг произнес: Думаю, вам сейчас хочется побыть одной. Хлопнула дверь. Я лежала, не в силах открыть глаза, мне не хотелось никого видеть. Я была совершенно растеряна. Дверь снова открылась. Я услышала голос Джорджа, тихо окликнувший меня. Я открыла глаза. Взгляд сфокусировался на его лице, Он был очень бледен и выглядел так, будто не спал несколько дней подряд. Рядом с ним стояла его мать. Я вдруг расслышала собственный голос: Я не хочу, чтобы она была здесь. Миссис Грей побелела. Что ты сказала? – спросила она. Мама… – Джордж положил руку ей на плечо, но она тут же отмахнулась. Убирайтесь к черту, сейчас же , – закричала я. Она спокойно подошла к кровати: Я прощаю тебе эту реплику, учитывая твою тяжелую травму. Мне не нужно ваше прощение. Просто уйдите. На ее губах заиграла ненавистная мне улыбка. Она наклонилась ко мне: Позволь задать тебе вопрос, Сара. Самолично спровоцировав эту трагедию, ты теперь своим хамством пытаешься спрятать тот факт, что стала гнилым товаром? И вот тогда я ударила ее. Свободной рукой я влепила ей крепкую пощечину. Она не устояла на ногах и оказалась на полу. Раздался крик. Джордж бросился к ней, завопив что-то нечленораздельное Он помог матери подняться, зашептал ей на ухо: «Извини, извини…» Она обернулась ко мне, растерянная, сбитая с толку, потусневшая без привычной злобной маски. Джордж обнял ее за плечи и вывел за дверь. Через несколько минут он вернулся, побитый и взъерошенный. За ней присмотрит медсестра, – сказал он. – Я объяснил, что она неловко повернулась и упала. Я отвернулась от него. Мне так жаль, – сказал он, приближаясь ко мне. – Я даже не могу выразить словами, как мне жаль… Я прервала его: Нам больше нечего сказать друг другу. Он попытался взять меня за руку. Я жестом остановила его. Дорогая… – начал он. Пожалуйста, уйди, Джордж. Ты правильно сделала, что ударила ее. Она заслужила… Джордж, я не хочу сейчас говорить. Хорошо, хорошо. Я приду позже. Но, дорогая, я хочу, чтобы ты знала: у нас все будет хорошо. Мне плевать, что говорит доктор Айзенберг. Это всего лишь его мнение. На худой конец, мы всегда можем усыновить ребенка. Но, право… Джордж, дверь вон там. Пожалуйста, воспользуйся ею. Он глубоко вздохнул. Выглядел он взволнованным. И испуганным. Хорошо, я приду завтра утром. Нет, Джордж. Я не хочу видеть тебя завтра. Ну хорошо, я могу прийти послезавтра… Я больше не хочу тебя видеть. Не говори так. Я говорю это. Я сделаю все, что ты только пожелаешь… Все? Да, дорогая. Все . Тогда я попрошу тебя сделать две вещи. Первое: позвонить моему брату. Рассказать ему о том, что случилось. Рассказать все, без утайки. Конечно, конечно. Я позвоню ему сразу, как только вернусь домой. А вторая просьба? Больше не показывайся мне на глаза. До него дошло не сразу. Ты это не всерьез? – спросил он. Я говорю это серьезно. Молчание. Я наконец взглянула на него. Он плакал. Извини, – сказала я. Он вытер слезы руками. Я сделаю то, о чем ты просишь, – сказал он. Спасибо. Он словно оцепенел, прирос к полу. Прощай, Джордж, – прошептала я и отвернулась. После того как он ушел, вошла медсестра с маленьким керамическим лотком, в котором лежали шприц и ампула. Она поставила лоток на тумбочку, проткнула иглой резиновую пробку ампулы и наполнила шприц вязкой жидкостью. Что это? – спросила я. Это поможет вам заснуть. Я не хочу спать. Приказ врача. Прежде чем я успела сказать что-то еще, игла впилась мне в руку. В следующее мгновение я отключилась. Когда я снова очнулась, было утро. Эрик сидел на краю моей постели. Он грустно улыбнулся мне. Привет, – сказал он. Я потянулась к его руке. Он придвинулся ближе, и наши пальцы сплелись. Тебе позвонил Джордж? – спросила я. Да. И он сказал тебе…? Да. Он все рассказал. Я вдруг разрыдалась. Эрик обнял меня. Я уткнулась ему в плеча Мои рыдания все больше походили на истерику. Он крепче прижимал меня к себе. Я была безутешна. Никогда еще я не знала такого горя и отчаяния. И остановить поток слез было невозможно. Не знаю, как долго это продолжалось. Эрик молчал. Никаких слов утешения или соболезнования. Потому что слова ничего не значили. Мне не суждено было иметь детей. И это был ужасный я трагический факт, который, кто бы что ни сказал, уже невозможно было исправить. Трагедия делает все слова пустыми. В конце концов я успокоилась. Я отпустила Эрика и снова откинулась на подушки. Эрик погладил меня по лицу. Мы долго молчали. Я все еще была в шоке. Он заговорил первым. Что ж… – сказал он. Что ж… – сказала я. Мой диван – не самое удобное спальное место, но… Он мне прекрасно подойдет. Значит, решено. Пока ты спала, я поговорил с одной из медсестер. Они полагают, что тебя выпишут дня через три. Поэтому – если ты не возражаешь – я позвоню Джорджу и договорюсь с ним, когда можно будет подъехать к вам домой и собрать твои вещи. Этот дом никогда не был моим. Джордж по телефону казался очень взволнованным. Он умолял меня поговорить с тобой, чтобы ты изменила свое решение. Об этом не может быть и речи. Я так ему и сказал. Ему нужно жениться на своей матери и закрыть этот вопрос. Почему мне не пришло в голову сказать ему об этом? Мне удалось слегка улыбнуться. Здорово, что ты вернешься, Эс. Я скучал по тебе. Я сама все изгадила, Эрик. Сама. Не думай об этом, – сказал он. – Потому что это не так. Но продолжай выражаться в том же духе. Это немножко подправит зой рафинированный образ. Я одобряю. Я сама устроила себе эту катастрофу. Ну, это всего лишь интерпретация, которая гарантированно принесет тебе немало бесполезной печали. Я этого заслуживаю. Прекрати! Ты ничего подобного не заслуживаешь. Но все уже произошло. И со временем ты найдешь способ примириться с этим. Я никогда не смирюсь. Придется. У тебя нет выбора. Почему? Я могу выпрыгнуть из окна. Но только подумай, сколько дрянных фильмов ты тогда пропустишь. На этот раз мне удалось рассмеяться. Я тоже по тебе скучала, Эрик. Так скучала, что не выразить словами. Пару недель поживем соседями, и уверен, разругаемся в и прах. Скорее астероид рухнет на Манхэттен. Мы с тобой две половинки. Красиво сказано. Да. Ирландцы умеют говорить красиво. Он закатил глаза и сказал: Век живи – век учись. Чертовски верно подмечено. Я выглянула в окно. Был погожий летний день. Голубое небо. Яркое солнце. Ни намека на мрачное будущее. В такой день все должно было казаться бесконечным, возможным. Скажи мне, Эрик… Да? Это всегда так тяжело? Что тяжело? Всё. Он засмеялся: Конечно. Ты разве еще не поняла? Иногда я думаю: смогу ли я когда-нибудь понять? Он снова засмеялся: Ты ведь и сама знаешь ответ на этот вопрос, не так ли? Я неотрывно смотрела в окно, за которым открывался целый мир. Боюсь, что да, – ответила я. Часть третья Сара 1 Что в Дадли Томсоне сразу привлекло мое внимание, так это его пальцы. Короткие, плотные, мясистые – совсем как сардельки. Уже потом взгляд оценил его крупное овальное лицо. Подбородок поддерживали два яруса жировых отложений. Образ дополняли редеющие волосы, круглые очки в роговой оправе и дорогущий костюм-тройка. Темно-серый, в широкую светлую полоску. Я догадывалась, что он сшит на заказ, уж очень ладно он сидел на его громоздкой фигуре. Кабинет был выдержан в стиле лондонского клуба джентльменов – деревянные панели, тяжелые зеленые бархатные шторы, массивный стол красного дерева, глубокие кожаные кресла. На самом деле все в Дадли Томсоне кричало об англофилии. И сам он казался безразмерной копией Т. С. Элиота Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. . Только, в отличие от мистера Элиота, он не был поэтом в одеянии английского банкира. Дадли Томсон был адвокатом по бракоразводным процессам – сотрудником фирмы «Потхолм, Грей и Коннелл», влиятельной юридической конторы, где Эдвин Грей-етарший был старшим партнером. Дадли Томсон пригласил меня в свой офис для беседы. Это случилось через три недели после моей выписки из Гринвичского госпиталя. Я жила в квартире брата на Салливан-стрит, по ночам ютилась на его продавленном диване. Как и предупреждала старшая медсестра госпиталя, после выписки меня ожидала серьезная депрессия. Она не ошиблась. Практически все три недели я безвылазно просидела в четырех стенах, лишь изредка выходила в магазин за продуктами или на вечерний двойной сеанс в Академию музыки на 14-й улице. Мне действительно не хотелось быть среди людей – уж тем более среди подруг, замужних и с детьми. При виде детской коляски на улице я впадала в ступор. Не по себе становилось всякий раз, когда я проходила мимо витрины магазина для будущих малышей. Удивительно, но после той истерики в Гринвичском госпитале я ни разу не плакала. Вместо этого я испытывала тупую тоску, и мне не хотелось ничего, кроме как заточить себя в четырех стенах квартиры Эрика. Что, собственно, я и делала, с молчаливого 6лагословения брата, проводя время за чтением низкопробных триллеров или прослушиванием коллекции пластинок. Я редко включала радио. Не покупала газет. Не подходила к телефону (да он собственно, почти и не звонил). Эрик – самый терпеливый мужчина на планете – не высказывался вслух насчет моего отшельничества. Ненавязчиво интересуясь моим самочувствием, он ни разу предложил мне выйти вечером в город, развлечься. Не позволял себе и комментариев по поводу моего хмурого вида. Он знал, что со мной происходит. И знал, что должно пройти время. Прошло три недели моего добровольного заточения, и вот я получила письмо от Дадли Томсона. В нем он объяснял, что будет представлять интересы семьи Грей в бракоразводном процессе, и попросил согласовать с ним удобное для меня время визита в его офис. Он сообщил, что я могу прийти в сопровождении своего адвоката, хотя считал, что для меня это неразумная трата денег, поскольку Греи намерены урегулировать все вопросы по возможности быстро. Найми адвоката, – посоветовал Эрик, когда я показала письмо. – Они хотят отделаться с максимальной для себя выгодой. Но мне действительно ничего от них не нужно. Ты имеешь право на алименты… или, по крайней мере, серьезную компенсацию. Это минимум из того, что эти мерзавцы должны тебе. Я бы предпочла не связываться с ними… Они использовали тебя… Да нет, что ты. Они использовали тебя в качестве инкубатора и… Эрик, прекрати, не надо обращать это в драму с классовой подоплекой. Тем более что мы с Греями – представители одного класса. И все-таки ты должна выжать из них как можно больше. Нет, это было бы неэтично. И к тому же не мой стиль. Я знаю, чего я хочу от Греев. Если они дадут мне это, тогда я буду считать, что дело закрыто. Поверь мне, сейчас я больше всего хочу избавиться от мрачных мыслей. По крайней мере, найди какого-нибудь ушлого адвоката, чтобы бился за твои интересы… Мне никто не нужен. Таково мое кредо, Эрик. Отныне я не хочу ни от кого зависеть. Итак, я назначила встречу с мистером Томсоном и появилась в 1 кабинете без адвокатского сопровождения. Его крайне удивило это обстоятельство. Признаться, я рассчитывал увидеть вас сегодня хотя бы с одним советником, – сказал он. В самом деле? – парировала я. – И это после того, как вы сами посоветовали не тратиться на адвоката? Он наградил меня улыбкой, обнажив плохую работу дантиста (верный признак его глубокой англофилии).\ Я никогда не рассчитываю на то, что кто-нибудь воспользуется моим советом, – сказал он. Что ж, значит, я первая. Так, давайте перейдем к делу. Скажите, что вы намерены мне предложить. Он слегка закашлялся и зарылся в бумагах, пытаясь скрыть удивление моей прямолинейностью. Греи хотят быть великодушными, насколько это возможно… Вы хотите сказать, Джордж Грей хочет быть великодушным. Я была – и до сих пор остаюсь – замужем за ним, а не за его семьей. Да-да, конечно, – засуетился он, слегка смутившись. – Джордж Грей хочет предложить вам самое справедливое соглашение. Каково его – и ваше – представление о «самом справедливом соглашении»? Мы думали о сумме порядка двухсот долларов в месяц… подлежащей выплате до момента вашего повторного вступления в брак. Я больше никогда не вступлю в брак. Он попытался снисходительно улыбнуться. Ему это не удалось. Я могу понять, вы сейчас расстроены, миссис Грей… учитывая обстоятельства. Но я уверен, что такой привлекательной и умной женщине, как вы, не составит труда найти нового мужа… Я не нахожусь в поисках нового мужа. В любом случае, если бы я пыталась устроить свою жизнь, это было бы проблематично, ведь с медицинской точки зрения я теперь гнилой товар как удачно выразилась моя свекровь. Похоже, он смутился еще больше. Да, я слышал о ваших… медицинских проблемах. Мне искрене жаль. Спасибо. Но вернемся к делу. Боюсь, двести долларов в месяц – сумма неприемлемая. Моя зарплата в журнале «Суботним вечером/Воскресным утром» составляла триста долларов. Думаю, я заслуживаю этих денег. Я уверен, что на триста долларов в месяц можно согласиться. Хорошо. Теперь у меня есть встречное предложение к вам. Когда я говорила, что не планирую вновь выйти замуж, вы наверняка поняли, что, по сути, Джордж будет платить мне алименты до конца моей жизни. Да, эта мысль пришла мне в голову. Я бы хотела упростить решение этого вопроса. Я согласна принять единовременный платеж от Джорджа. Как только он будет сделан, я освобожу его от обязательств содержать меня в дальнейшем. Он поджал губы: И о какой сумме может идти речь? Я была замужем за Джорджем почти пять месяцев. Два месяца пробыла с ним до свадьбы. Итого семь. Я бы хотела годовые элементы за каждый месяц. Получается… Он уже производил подсчеты на листке бумаги. Двадцать пять тысяч двести долларов, – сказал он. Точно. Это большая сумма. Не такая уж большая, если подсчитать, что я проживу, при благоприятном раскладе, еще лет сорок пять – пятьдесят. Я понял вашу мысль. Скажите, а эта цена – ваше начальное предложение? Нет, цена окончательная. Либо Джордж соглашается выплатигь мне эту сумму немедленно, либо он содержит меня до самой моей смерти. Это понятно, мистер Томсон? Более чем. Разумеется, я должен буду обсудить этот вопрос с Греями… прошу прощения, с Джорджем. Что ж, вы знаете, где меня найти, – сказала я поднимаясь. Он протянул мне руку. Я пожала ее. Рука была мягкой и рыхлой. Могу я задать вам вопрос, миссис Грей? Конечно. Возможно, он покажется вам странным, если учесть то, что я представляю интересы вашего мужа, но, тем не менее, мне любопытно узнать: почему все-таки вы не хотите пожизненных алиментов? Потому что я больше никогда не хочу иметь дело с Греями. И при желании вы можете передать это своим клиентам. Он отпустил мою руку: Думаю, они уже знают об этом. До свидания, миссис Грей. Выходя из офиса конторы «Потхолм, Грей и Коннелл», я увидела Эдвина Грея-старшего, который шел по коридору прямо на меня. Он тотчас опустил глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом. И прошел мимо, не сказав ни слова. Оказавшись на улице, я тут же поймала такси и отправилась обратно на Салливан-стрит. Встреча с адвокатом выжала из меня все соки. Мне была непривычна роль жесткого переговорщика. Но я была довольна собой и тем, как я справилась с задачей. Немало удивтло меня и внезапно произнесенное решение больше не выходить замуж. Оно вырвалось спонтанно, без подготовки. Собственно, я даже не задумывалась об этом. Но видимо, это заявление отражало мое нынешнее внутреннее состояние. А уж что я подумаю о замужестве через несколько лет – то был другой вопрос. Одно я знала твердо: ничего не получается, когда сердце берет верх над разумом. Ничего не получается, когда разум берет верх над сердцем. Что, в свою очередь, означает… Что? Возможно, то, что мы этого не понимаем. И живем кое-как, по наитию. Наверное, поэтому любовь всегда приносит разочарование. Мы влюбляемся, надеясь на то, что любовь сделает нашу жизнь полной, придаст нам сил, избавит от чувства неудовлетворенности собой, принесет стабильность, о которой мы все мечтаем. Но оказываетеся, любовь лишь обнажает свойственную нам нерешительность. Мн ищем опору в другом человеке. И, не находя ее, начинаем сомневаться – и в объекте своей страсти, и в себе самих. Возможно, стоит признать собственную нерешительность, преодолеть природную слабость – и уж тогда двигаться вперед без разочарований. Разумеется, пока снова не влюбишься. Через два дня после моей встречи с Дадли Томсоном от него по почте пришло письмо. Он сообщал о том, что Джордж Грей принимает мое предложение о единовременной выплате суммы в 25 200 долларов – при условии, что я отрекаюсь (его слово) от любых дальнейших требований алиментов и/или других форм финансовой помощи. Половину этой суммы предлагалось выплатить сразу после моей подписи под юридически оформленным соглашением (каковое он составит, как только я уведомлю его о своем принципиальном согласии с этими условиями), а оставшуюся половину – при вступлении в силу официального постановления о разводе, что должно было произойти спустя двадцать четыре месяца (в те годы власти штата Нью-Йорк крайне неохотно выдавали бракоразводные документы). Я позвонила мистеру Томсону и сказала, что согласна с его предложением. Через неделю по почте пришло соглашение. Оно было длинным и семантически сложным для не подкованного в юриспруденции обывателя вроде меня. Эрик тоже прочитал его и решил, что оно слишком запутанное. Поэтому в тот же день он нашел для меня адвоката, который жил по соседству. Его звали Джоэл Эбертс. Это был крупный мужчина лет под шестьдесят, и своим телосложением он больше походил на портового грузчика. У него был свой офис на углу Томсон и Принс-стрит – одна комната, с потертым линолеумом и лампами дневного света. Его рукопожатие напоминало тиски. Но мне понравился его грубоватый стиль. Бегло просмотрев контракт, он присвистнул сквозь прокуренные зубы и спросил: Вы действительно были замужем за сыном Эдвина Грея? Боюсь, что да. А вы знакомы с Греями? Думаю, что на их вкус я чересчур семит. Но в молодости я практиковал в области трудового права и какое-то время представлял интересы докеров бруклинских верфей. Вы когда-нибудь бывали на верфях? Да, – тихо сказала я. – Однажды. Как бы то ни было, фирма старика Грея заработала кучу денег, защищая частных инвесторов. У самого Грея была репутация такого переговорщика, он с каким-то особенным удовольствием выкручивал руки рабочим, когда обсуждались условия трудовых договоров. И вот ведь парадокс: он всегда выигрывал. Лично я ненавидел этого сукина сына, так что буду рад вам помочь. Шесть баксов в час – столько я беру за свои услуги. Устраивает? Очень разумная цена. Пожалуй, даже слишком. Может, мне следует заплатить вам больше? Здесь Виллидж, а не Уолл-стрит. Шесть баксов в час – моя ставка, и я не собираюсь повышать ее только потому, что вы имеете дело с конторой «Потхолм, Грей и Коннелл». Но позвольте вас спросить: почему вы хотите получить разовую выплату от этих негодяв? У меня свои соображения. Поскольку я представляю ваши интересы, вам лучше поделиться ими со мной. Поколебавшись, я все-таки рассказала ему, какой ошибкой обернулся мой брак, каким кошмаром была свекровь, какой трагедией завершилась беременность. Когда я закончила, он потянулся через стол и коротко пожал мою руку: Мне очень жаль, мисс Смайт. Вам действительно пришлось несладко. Спасибо. Послушайте, мне нужно два дня, чтобы во всем разобраться. Обещаю, что это не займет больше десяти – двенадцати часов работы. Отлично, – сказала я. Через неделю мистер Эбертс позвонил мне на квартиру Эрика. Прошу прощения за задержку, но переговоры заняли больше времени, чем я на это рассчитывал. Я думала, что и так все предельно ясно. Мисс Смайт, когда дело касается юриспруденции, ничего не может быть предельно ясным. Как бы то ни было, ситуация токова. Сначала плохие новости: я потратил двадцать часов на этот контракт, так что моя работа обойдется вам в сто двадцать долларов, что, как я понимаю, вдвое выше первоначально названной цены, так уж получилось. Тем более что хорошие новости действии хорошие: отныне размер разовой выплаты в вашу пользу составит тридцать пять тысяч. Тридцать пять тысяч долларов? Но мы с мистером Томсоном договорились о двадцати пяти. Да, но я всегда стараюсь выбить для своих клиентов чуть больше, чем они просят. В общем, я поговорил со своим знакомым врачом, и он однозначно подтвердил, что мы можем подать иск против того горе-специалиста, которого вам навязала ваша свекровь, его зовут, напомните? Доктор Айзенберг. Да, точно, этот говнюк. Так вот, судя по тому, что сказал мой друг, Айзенберг оказался профессионально непригодным, скольку не смог вовремя определить сложный характер вашей беременности, а посему его можно признать ответственным за необратимый ущерб, причиненный вашему здоровью. Разумеется, этот плут Дадли Томсон попытался обойти вопрос о медицинской халатности, пока я не поставил его в известность, что, если Греи действительно хотят получить громкий и грязный бракоразводный процесс, то мы готовы им это устроить. Но я бы никогда не пошла на это. Поверьте мне, я это прекрасно знал. Все, что я делал, – это отчаянно блефовал. Потом я сказал им, что с учетом новых обстоятельств речь идет о пятидесяти тысячах отступных… Боже правый! Конечно, я знал, что они никогда не согласятся на эту сумму. Но в штаны они все-таки наложили – потому что уже на следующий день мне поступило встречное предложение о тридцатить пяи тысячах. Томсон говорит, что это их абсолютно окончательное предложение, но я почти уверен, что смогу выбить из них сорок… Тридцать пять меня вполне устроит, – сказала я. – Честно говоря, я не думаю, что мне следует принимать эту новую сумму. Почему нет, черт возьми? У Греев есть деньги. А с медицинской точки зрения они отчасти виноваты в том, что с вами произошло. И для них такой вариант соглашения вообще идеальный. Разом откупившись от вас, они избавляются от дальнейшей ответственности… вы ведь именно этого хотели, не так ли? Да, но… я согласилась на сумму в двадцать пять тысяч. Это пока вы не наняли адвоката. И поверьте мне как профессионалу: они перед вами в долгу. Даже не знаю, что сказать. А ничего не говорите. Просто возьмите деньги… и не стыдитесь этого. По крайней мере, позвольте мне заплатить вам больше, чем сто двадцать долларов. Зачем? Это моя ставка. Спасибо вам. Нет, это вам спасибо. Я получил чертовское удовольствие, одержав наконец победу над этим чертовым Эдвином Греем. Соглашение пришлют мне завтра, так что я позвоню, когда оно будет гоово к подписанию. И кстати, еще одна маленькая и тоже хорошая новость: они заплатят вам тридцать пять тысяч сразу же, при условии, что вы не будете оспаривать условия развода. С чего вдруг я захочу их оспаривать? То же самое сказал и я. Итак, договорились. Вы довольны? Счастлива. Не обольщайтесь. Вы позволите дать вам маленький совет мисс Смайт? Пожалуйста. Как принято говорить у нас в Бруклине, потратьте деньги с умом. Я последовала этому совету. Когда через месяц поступил платеж, я положила деньги на банковский счет и занялась поиском квартиры. Потребовалась всего неделя, чтобы найти то, что я искала: солнечная квартира на первом этаже особняка постройки прошлого века, на углу 77-й улицы и Риверсайд-драйв. Квартира была просторная, с тремя светлыми комнатами, высокими потолками, деревянным полом. К гостиной примыкал небольшой альков, который идеально годился под кабинет. Но «изюминкой» квартиры – вызвавшей у меня немедленное желание приобрести ее– было наличие собственного садика. Да, пусть он представлял собой заплатку десять на десять из щербатого камня и жухлой травы, но я заранее знала, что смогу преобразить его. Только предстоит иметь собственный садик в центре Манхэттена – островок зелени посреди стекла и бетона. Ну и что ж, что стены квартиры были оклеены коричневыми цветастыми обоями. И кухня была старомодной – с антикварным холодильником, который, вероятно, требовал регулярных визитов мастера. Но агент по недвижимости сказала, что хочет сбросить триста долларов с запрашиваемой цены в восемь тысяч, чтобы компенсировать мне необходимые переделки. Я попросила ее прибавить к этой цифре еще двести долларов, тогда мы договоримся. Она согласилась. Поскольку это был городской особняк, мне не требовалось согласие совета жилищного кооператива. Ежемесячная квартплата составляла двадцать долларов. Я снова обратилась к Джоэлу Эбертсу, поручив ему заняться юридическим оформлением сделки. Расплатилась я наличными. И уже через неделю после того, как впервые увидела эту квартиру, стала ее хозяйкой. Моя сестра, оказывается, частный собственник, – лукаво произнес Эрик, когда оглядывал мою будущую квартиру за несколько дней до того, как сделка состоялась. Даже не представляю, какие обвинения посыплются дальше. Наверное, назовешь меня буржуем-капиталистом. Я не с идейных позиций, а лишь в порядке насмешки. Есть разница, ты знаешь. В самом деле? Ни за что бы не подумала, товарищ. Шшш… Да брось ты свою паранойю. Я сомневаюсь в том, что мистер Гувер напичкал «жучками» эту квартиру. Тем более что предыдущей владелицей была безобидная старушка латышка… Для Гувера каждый человек – потенциальный ниспровергатель. Ты разве не читала, что творится в Вашингтоне? Кучка конгрессменов вопит о том, что красные уже в Голливуде. Призывают создать комиссию по расследованию проникновения коммунистических идей в индустрию развлечений. Это касается только Голливуда. Поверь мне, если Конгресс начинает охоту за коммунистами в Лос-Анджелесе, очень скоро они перекинутся на Нью-Йорк. Как я уже тебе говорила, если вдруг это и случится, все, что от тебя требуется, – это сказать им о том, что ты вышел из партии в сорок первом, и от тебя отстанут. Как бы то ни было, ты всегда можешь напомнить федералам, что у тебя есть сестра-капиталистка, частная собственница… Очень смешно. Скажи мне прямо, Эрик: тебе нравится эта квартира? Он оглядел пустую гостиную: Да, в ней есть огромный потенциал. Особенно если ты избавишься от этих восточноевропейских обоев. Как ты думаешь, что отображают эти мотивы? Весну в Риге? Понятия не имею, но они исчезнут вместе с кухней, прежде чем я заселюсь сюда. Ты уверена, что хочешь жить в Верхнем Вест-Сайде? Я хочу сказать, место здесь уж больно тихое. Знаешь, единственное, чего мне не хватает после Старого Гринвича, так это ощущения открытого пространства. Вот мне так нравится это место. В минуте ходьбы Риверсайд-парк. И Гудзон. К тому же у меня будет собственный садик… Все, хватит. Я уже слышу в твоих речах интонации Торо в его «Уолдене» Имеется в виду роман «Уолден, или Жизнь в лесу» американского писателя и философа Генри Торо (1817–1862). . Я рассмеялась. После того как я заплачу за эту квартиру и ее обустройство, у меня в банке еще останется около тридцати двух тысяч– это включая деньги, полученные в наследство от родителей, которые я жила в государственные облигации. В отличие от своего брата-транжиры. Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Агент по недвижимости, которая продала мне эту квартиру, сказала, что есть еще одна, на третьем этаже. Почему бы мне не купить ее для тебя и… Он не дал мне договорить. Ни в коем случае, – отрезал он. Не надо так категорично отмахиваться от этой идеи. Я хочу сказать, что твое жилье на Салливан-стрит – не лучший вариант… Оно меня вполне устраивает. Это все, что мне нужно. Да будет тебе, Эрик, это же студенческая студия. Дурные декорации «Богемы» – а тебе ведь уже почти тридцать пять. Я прекрасно знаю, сколько мне лет, Эс, – сердито произнес он. – Точно так же как знаю, что мне нужно, а что нет. В чем я точно не нуждаюсь, так это в твоей чертовой благотворительности, поняла? Я опешила от его резкого тона. Я всего лишь предложила это как идею. Я ведь знаю, что ты любишь Верхний Вест-Сайд, поэтому, если бы ты присмотрел квартиру в центре города… Мне ничего от тебя не нужно, Эс. Но почему? Я могу помочь тебе. Потому что я не хочу помощи. Не хочу чувствовать себя неудачником. Ты ведь знаешь, что я так не думаю. Зато я так думаю. Так что… спасибо за внимание, как говорится. Но ты хотя бы обдумай мое предложение. Нет. Вопрос закрыт. Но вот тебе практический совет от непрактичного парня: найди себе толкового биржевого брокера, и пусть он инвестирует твои тридцать две тысячи в высокодоходные акции: «Дженерал Электрик», «Дженерал Моторс», «Ар-Си-ЭЙ»…ну и тому подобные. Говорят, что и «Ай-Би-Эм» тоже лакомый кусок – хотя они еще только встают на ноги. Я и не знала, что ты следишь за рынком, Эрик. А как же, бывшие марксисты-ленинцы всегда снимают самые сливки. Когда спустя несколько дней квартира перешла в мою собственность, я наняла декоратора, чтобы содрали обои, оштукатурили стены и покрасили их белой матовой краской. Я поручила ему спроектировать простую современную кухню, главным украшением которой должен был стать новый холодильник «Амана». Весь ремонт обощелся мне в шестьсот долларов, и за эту цену декоратор согласилась также отциклевать и покрыть лаком полы, построить два стеллажа для книг во всю стену, выложить кафелем ванную. Как и все остальные помещения, ванная тоже стала белой. Оставшиеся четыреста долларов моего бюджета на обустройство ушли на покупку мебели: антикварной кровати с медной спинкой, высокого кованного комода, простого дивана «Кнолл», обитого нейтральной бежевой тканью, большого удобного кресла (с такой же обивкой) и письменного стола из сосны. Поразительно, сколько можно было купить в то время на четыреста долларов – моего бюджета хватило и на два коврика, несколько настольных светиков, хромированный кухонный стол в комплекте с двумя стульями. Ремонт занял около месяца. Всю мебель завезли утром того дня, когда маляры наконец освободили квартиру. К ночи – благодаря помощи Эрика – все было расставлено по местам. В течение следующих нескольких дней я закупала необходимые мелочи: тарелки, стаканы, кухонную утварь, полотенца. Я все-таки превысила свой бюджет на полтораста долларов, которые ушли на покупку ультрасовременного радиоприемника с патефоном – оба были встроены в большой ящик из красного дерева. Это бьш роскошь, но совершенно необходимая. Прочитав в журнале «Лайф» о «домашнем концертном зале» (да, так это называлось) фирмы «Ар-Си-Эй», я поняла, что обязательно его куплю… пусть даже он и стоил бешеных денег: 149,95 доллара. И вот наконец. он стоял в моей квартире, и из него лились мощные вступительные аккорды Третьей симфонии Брамса. Меня окружала мебель которую я впервые в жизни купила сама. У меня вдруг появилась своя собственность. И я почувствовала себя очень взрослой – и oпустошенной. О чем задумалась? – спросил Эрик, протягивая мне бокал игристого вина в честь новоселья. Просто не верится. Не верится, что стала хозяйкой такого добра? Не верится, что в итоге оказалась здесь. Могло быть куда хуже. Так бы и томилась в исправительной колонии Греев в Старом Гринвиче. Да. Пожалуй, в разводе есть свои плюсы. Ты чувствуешь себя виноватой. Я же вижу. Я знаю, это покажется глупым, но я не могу избавиться от мысли, что это несправедливо – получить все это без… Без чего? Без страданий? Мук? Жертв? Я засмеялась: Да. Что-то в этом роде. Обожаю мазохистов. Как бы то ни было, Эс, лично я считаю, что даже тридцать пять тысяч не могут компенсировать того, ты никогда… Прекрати, – остановила я его. Извини. Не стоит извиняться. Это моя проблема. И я как-нибудь примирюсь с ней. Он обнял меня за плечи. Тебе не надо ни с чем мириться, – сказал он. Нет, я должна. Иначе… Что? Иначе я совершу какую-нибудь глупость… вроде того, что обращу ее в главную трагедию своей жизни. А я не хочу этого. Я не создана для роли страдающей героини. Это не мой стиль. По крайней мере, дай себе время привыкнуть к новым обстоятельствам. Прошло ведь всего два месяца. Со мной все в порядке, – солгала я. – Все в полном порядке. По правде говоря, я не так плохо справлялась со своими переживаниями. Потому что старалась заполнить каждый час. Переселившись в новую квартиру, я успела встретиться с десятком биржевых брокеров, прежде чем остановила свой выбор на Лоуренсе Брауне– муже моей подруги по Брин-Мору, Вирджинии Свит. Она вышла замуж за Лоуренса сразу после колледжа и теперь занималась хозяйством и тремя малышами в огромном и бестолковом доме колониального стиля в Оссининге. Но я доверила свои финансовые дела Лоуренсу вовсе не из-за знакомства с Вирджинией – скорее решающую роль сыграло то, что он был единственный брокер, который не разговаривал со мной в покровительственном тоне и не сыпал фразами вроде: «Я знаю, вы, дамочки, не слишком сильны в цифрах… разве что когда это касается талии, xa-xal» (то была распространенная мужская острота того времени). Лоуренс, напротив, подробно расспрашивал меня о моих долгосрочных финансовых целях ( надежность, надежность и еще раз надежность ) и отношении к риску ( избежать любой ценой ). Ты хочешь, чтобы эти деньги принесли тебе немедленный доход? – спросил он. Ни в коем случае, – ответила я. – Я планирую в ближайшее время вернуться на работу. Меня совершенно не устраивает роль праздной богачки. Прожигать жизнь я не намерена. А если ты снова выйдешь замуж? Этого не будет. Никогда. Он задумался на мгновение, потом сказал: Отлично. Тогда давай думать об очень долгосрочной перепективе. Его финансовый план был простым и честным. Мои пять тысяч долларов в государственных облигациях переходили в пенсионный фонд, который должен был накопиться к моим шестидесяти годам. Двадцать тысяч долларов планировалось использовать на приобретение пакетов акций высокодоходных компаний – с целью получения не менее шести процентов годовых. Оставшимися пятью тысячами я могла распоряжаться по собственному усмотрению – либо просто жить на них, пока не найду работу. Если все сложится удачно, годам к сорока у тебя будет прочный финансовый фундамент. Прибавь к этому и весьма ценное имущество – собственную квартиру, – и получится, что материально ты будешь полностью независима. Именно этого я и хотела – полной независимости. Мне больше не хотелось вверять свое благополучие кому бы то ни было. Разумеется, я не отвергала мужчин, секс или возможность влюбиться. Но не могло быть и речи о том, чтобы я снова вляпалась в ситуацию, когда мужчина определял мой социальный статус, мнение или количество наличности в моем кармане. Отныне я была автономной единицей: самостоятельной, самоокупаемой, свободной. Я согласилась с финансовым планом Лоуренса. Чеки были подписаны, инвестиции вложены. Хотя на моем банковском счете осталось пять тысяч долларов – которые можно было тратить, как душе угодно, – я заставляла себя быть осмотрительной и не допускать легкомысленных трат. Ведь отныне деньги означали независимость. Или, по крайней мере, создавали иллюзию незавимости. Разобравшись с финансовой ситуацией, я нанесла визит в редакцию журнала «Субботним вечером/Воскресным утром». Некогда наводившая на нас ужас преемница Натаниэла Хантера продержалась на своем месте всего несколько месяцев. Ее сменила миниатюрная экстравагантная дама по имени Имоджин Вудс, походившая на Дороти Паркер. Она была известна своими долгими ланчами, постоянным похмельем и безошибочным чутьем на талант. Когда я позвонила ей в офис, она пригласила меня зайти завтра, часов в пять пополудни. Она сидела в кресле рядом со своим рабочим столом и правила какие-то статьи для журнала. В переполненной пепельнице дымила недокуренная сигарета «Пэлл-Мэлл». В одной руке она держала шариковую ручку, в другой – карандаш. На кончике носа застряли очки со стеклами в форме полумесяца, сквозь которые она пристально изучала меня. Итак… еще одна жертва замужества, – сказала она. Вижу, новости распространяются все так же быстро. Не забывай, это ведь журнал. И здесь полно людей, мнящих себя исключительными личностями, но в сущности бездельников, о чем они сами втайне догадываются, и нет у них другого занятия, кроме как сплетничать о чужих, более интересных жизнях. Мою жизнь вряд ли можно назвать интересной. Замужество, которое длится всего пять месяцев, всегда интересно. Самый короткий из трех моих браков длился полгода. А самый долгий? Полтора года. Впечатляет. Она громко хмыкнула, выдохнув облако дыма. Да, чертовски. Ну да ладно, ты лучше скажи, когда ты принесешь нам свой новый рассказ? Я раскопала в архиве тот, первый. Очень недурно. И где следующий? Я объяснила ей, что давно считаю себя писателем одного рассказа– поскольку пыталась написать что-то еще, но обнаружила, что мне нечего сказать. И что, это действительно станет твоим единственным произведением? – спросила она. Боюсь, что да. Он, похоже, был парнем что надо, твой моряк. Он – вымышленный персонаж. Она глотнула виски: Ну.тогда я – Рита Хейворт. Впрочем, я не собираюсь выпытывать, как бы мне этого ни хотелось. Чем я могу помочь? Я знаю, что мое прежнее место занято, но, может быть, вам нужен фрилансер на чтение рукописей… Нет проблем, – сказала она. – С тех пор как закончилась эта проклятая война, в Америке все вдруг возомнили себя писателями. Мы просто завалены рукописным хламом. Так что с радостью будем подкидывать тебе по двадцать штук в неделю. Платим по три доллара за рецензию. Конечно, деньги не бог весть какие, но кое на что хватит. Твоя подруга Эмили Флоутон говорила, что ты только что переехала в собственную квартиру. Это правда, – сказала я. Ну расскажи мне поподробнее, – попросила она. Я рассказала, как после разрыва с Джорджем занялась поисками квартиры, как нашла подходящий вариант на 77-й улице, как делала ремонт, полностью изменив декор и перекрасив все в нейтральные тона. Пойдет, – сказала она. Что пойдет? Твой рассказ про квартиру. Мы назовем его «Второй акт» или «Начать с нуля», ну или что-то в этом роде. Что мне нужно от тебя – так это остроумный рассказ о том, как ты искала и нашла свой уголок после неудачного замужества. Но я же вам сказала, что больше не пишу беллетристику. А я и не прошу тебя писать беллетристику. Я прошу тебя стать первым автором новой рубрики, которую Его Светлость Главный Редактор поручил мне развивать. Он даже название ей придумал: «Срез жизни», – так что можешь судить об уровне его фантазии и интеллекта. Но суть в том, что требуется короткий и красивый репортаж с поля битвы под названием «реальная жизнь». Тысяча слов, не больше, гонорар сорок баксов, и, чтобы ты не слишком потела над этим, я ожидаю готовой работы через пять дней. Стало быть, в понедельник. Все понятно, Смайт? Я сглотнула. Довольно громко. Вы действительно хотите, чтобы я написала об этом? Нет, я обожаю тратить время на обсуждение заданий, которые мне совершенно не нужны. Итак, Смайт, ты будешь писать или нет? После нервной паузы я произнесла: Да, я напишу. Значит, договорились. А пока попрошу кого-то из своих лакеев накопать штук двадцать шедевров от неопубликованных авторов и прислать их тебе домой. Но сначала напишешь свой очерк. Понедельник – значит понедельник. По рукам? Я постараюсь. Нет, ты очень постараешься. Потому что я жду от тебя именно этого. И последнее: пиши остро. Я люблю, когда остро. Это залог успеха. Как и следовало ожидать, к десяти часам вечера воскресенья я потеряла всякую надежду выдержать установленный срок сдачи работы. Вокруг моего рабочего стола выросли самодельные сугробы из скомканных листов бумаги. Я была в ступоре, мозги упорно отказывались соображать. Предыдущие четыре дня ушли на то, чтобы сочинить первую фразу. И каждый раз я в отчаянии хваталась за голову, вырывала страницы из «ремингтона», проклинала себя за то, что согласилась на эту авантюру. Я не была писателем – я была самозванкой. Да, мне повезло, как новичку, но с тех пор муза меня так и не посетила. Хуже того, я прекрасно знала, что вдохновение было лишь одним, далеко не самым важным ингредиентом, необходимым для творчества. Мастерство, прилежание, упорство – все это были составляющие успеха, но именно их мне не хватало даже для того, чтобы написать тысячу слов о ремонте своей новой квартиры. И разве могла я сделать это профессионально? Теперь я знала ответ на мучивший меня вопрос: не обладая навыками, дотошностью, смелостью, нельзя стать писателем. У меня не было веры в себя. Ближе к полуночи я позвонила Эрику, излив ему по телефону все свои жалобы и сомнения и подытожив горестным комментарием: Думаю, мой потолок – это редактирование. Какое трагическое признание, – произнес он с нескрываемой иронией. Я знала, что всегда могу рассчитывать на сочувствие и понимание с твоей стороны. Я просто не могу понять, почему ты не можешь сесть и написать эту идиотскую историю. Потому что это не так просто, черт возьми! – воскликнула я и добавила: – Да, я сейчас взвинчена, извини. По крайней мере, ты не утратила способность к самокритике. Зачем я вообще тебе все рассказываю? Бог его знает, но если ты хочешь профессионального совета, слушай: садись и пиши. Не думай – просто пиши. Большое спасибо, – сказала я. Всегда рад помочь, – ответил он. – Удачи. Я положила трубку, поплелась в спальню, рухнула на кровать и задремала (прошлую ночь я практически не спала). Когда я очнулась, часы на тумбочке показывали 5.12 утра. С трудом соображая, я поднялась с постели. В голове билась одна-единственная мысль: меньше чем через пять часов срок сдачи работы. Я скинула одежду. Приняла очень горячий душ, завершив водные процедуры ледяным обливанием. Быстро оделась. Поставила кофейник на плиту. Взглянула на часы. Пять тридцать две. В редакции меня ждали в десять. Когда кофе был готов, я налила себе чашку и отнесла ее на письменный стол. Вставила лист бумаги в пишущую машинку. Глотнула обжигающе-горячего кофе. После чего сделала глубокий вдох. Не думай – просто пиши. Хорошо, хорошо. Я попробую… Не думая, я отбарабанила первый абзац: Агентом по недвижимости била женщина лет пятидесяти. Ее лицо было густо нарумянено, а улыбка казалась приклеен Я видела, как она разглядывает мою не окольцованную левую и изысканный перстень – подарок в честь помолвки, – который я совсем недавно переместила на безымянный палец правой руки. Он оказался негодяем? – спросила она. Нет, – ответила я. – Просто не сложилось. Я сделала паузу. Отхлебнула еще кофе. Уставилась на шесть напечатанных строчек. И продолжила. Значит, хотите начать с чистого листа? – спросила она. Нет, – ответила я. – Просто ищу квартиру. Неплохо, неплохо. Продолжай в том же духе. Я залпом допила кофе. И снова уткнулась в клавиатуру. Пальцы побежали по клавишам. Когда я в очередной раз взглянула на часы, стрелки показывали 8.49. Утренний свет заливал гостиную. И четыре напечатанные страницы уже лежали на столе. Я извлекла из «ремингтона» последнюю и положила ее сверху. Затем, вооружившись карандашом, отшлифовала текст – быстро вычеркивая неуклюжие фразы, подправляя грамматику, переписывая один из диалогов. Что там со временем? 9.02. Я отсчитала десять листов бумаги, достала один копировальный лист. Проложив копиркой два листа, аккуратно заправила их в каретку. И начала перепечатывать рассказ набело. На это ушло ровно сорок минут. 9.42. Нельзя терять ни минуты. Я схватила первый экземпляр рукописи, положила его в портфель, на бегу сняла с вешалки пальто и ринулась к двери. На улице поймала такси и пообещала водителю щедрые чаевые, если он доставит меня к Рокфеллеровскому центру до десяти часов. Отсюда до Рокфеллеровского центра за двенадцать минут? – выпучил глаза таксист. – Даже не мечтайте. Ну хотя бы попытайтесь, очень вас прошу. Леди, попытаться я, конечно, могу, но не обещаю. Помимо того что таксист был немного философом, он еще оказался и водителем-асом. Но все равно доставил меня на место с четырехминутным опозданием. Я отсчитала ему полтора доллара, хотя счетчик показывал лишь восемьдесят пять центов. Хорошо бы еще когда-нибудь вас поймать, – сказал он, когда я отказалась от сдачи. – Надеюсь, мы не зря торопились. Я вбежала в вестибюль издательства. Лифт был переполнен и тормозил чуть ли не на каждом этаже, прежде чем добрался до пятнадцатого. Десять часов одиннадцать минут. Я почти бежала по коридору. Наконец постучала в дверь офиса Имоджин Вудс, надеясь встретить ее секретаря. Но мисс Вудс сама открыла дверь. Ты опоздала, – сказала она. Всего на несколько минут. И выглядишь как загнанная лошадь. Очень плотное движение… Да-да, где-то я уже это слышала. И еще ты забыла добавить, что твоя собака съела единственный экземпляр рукописи. Нет, – сказала я, трясущимися руками расстегивая замки портфеля. – Рукопись со мной. Надо же, чудеса все-таки случаются. Я вручила ей пять листов. Она взяла у меня рукопись и снова распахнула дверь. Я позвоню, когда прочту, – сказала она, – но это может занять пару дней, если учесть то, как я зашиваюсь. А пока пойди выпей кофейку, Смайт. Судя по тому, как ты выглядишь, он тебе не помешает. Я последовала ее совету и побаловала себя завтраком в кафе «Линдис»: взяла рогалики и лососину, запила несколькими чашками черного кофе. Потом прогулялась до музыкального магазина «Колони Рекорд» и спустила 2,49 доллара на новую запись «Дон Жуана» с Энцио Пинца в роли главного женского обольстителя. Решив, что я и так сегодня слишком шикую, домой я вернулась на метро, прямо у двери скинула туфли, вставила новые пластинки а патефон, нажала «пуск», завалилась на диван и на пять часов погрузилась в волшебный мир сказки Моцарта и Лоренпо Да Понте о плотских преступлениях и наказании. Музыка завладела мной. Я была совершенно без сил. И никак не могла поверить в то, что мне все-таки удалось написать рассказ. Перечитывать его сейчас не хотелось. Времени впереди было достаточно, чтобы узнать, хороп он или плох. Часа в три пополудни – Дон Жуан как раз спускался в ад – зазвонил телефон. Это была Имоджин Вудс. Ну что, – сказала она, – ты можешь писать. В самом деле? – неуверенно произнесла я. Да. В самом деле. Вы хотите сказать, что вам понравился рассказ? Да, мисс Неуверенность, мне он действительно понравился. Настолько, что я собираюсь подкинуть тебе еще одно задание… если, конечно, твои комплексы не заставят тебя отказаться от него. Я возьмусь. Именно это я и хотела услышать, – сказала она. Мне поручили еще один очерк для рубрики «Срез жизни» – только на этот раз мисс Вудс хотелось, чтобы я написала что-то забавное и остроумное на самую трогательную и волнующую тему: первое свидание. Объем по-прежнему составлял тысячу слов. И срок был тот же – неделя. И снова я рвала на себе волосы, пока, следуя совету Эрика, не заставила себя сесть и просто написать. Глупую историю про тот вечер, когда Дик Беккер – мой одноклассник хартфордской средней школы, высокий и нервный умник, с прыщавым лицом и неправильным прикусом, – пригласил меня на кадриль в местную епископальную церковь. Не могу сказать, что было самое чувственное первое свидание за всю историю человечества. Скорее оно было очень неуклюжим и оттого очень сладким. В конце вечера (в половине десятого для меня начинался комендантский час) он проводил меня до двери и целомудренно пожал мне руку. Не случилось ничего такого, что оставило бы след в памяти, написала я . Не было ни волнующих прикосновений, ни намеков на поцелуй. Мы оба были очень сдержанные и официальные. Такие правильные и такие невинные. Впрочем, как и положено на первом свидании. На этот раз я подошла к назначенному сроку с запасом в двадцать минут. На обратном пути из редакции я снова позавтракала в «Линдис», потом зашла в «Колони» и купила новую пластинку с записью трех фортепианных сонат Моцарта в исполнении Горовица. Как только я переступила порог квартиры, зазвонил телефон. Знаешь, на мой извращенный вкус, – сказала Имоджин Вудс, – первое свидание должно закончиться тем, что наутро я обиваю себя в постели с Робертом Митчэмом Роберт Митчэм (1917–1997) – американский киноактер, сценарист и продюсер. . Но, впрочем, я не такая паинька, как ты. Я не паинька, – ответила я. Еще какая. Именно поэтому ты лучший автор «Субботы/Воскресенья». Так вам понравился рассказ? Ну, если выкинуть парочку случайных глупостей… в целом понравился. Mucho Очень (исп.). . И что у нас дальше? Вы хотите поручить мне новое задание? Обожаю девушек с могучей логикой. Моим третьим заданием стал очерк под названием «Когда вавалится из рук». В очередной тысяче слов мне предстояло выразить вечную проблему, всем известную как «это не мой день». Да, я знала, это легковесная проза. И уж точно она не принесет мне Пулицеровскую премию. Но зато она давала возможность свежо и с иронией взглянуть на бытовые неурядицы и личные проблемы. Я могла – если цитировать Имоджин Вудс – писать остро . Но самое главное, я обнаружила, что действительно могу писать… и это открытие удивило и потрясло меня. Да, это была не беллетристика. И не высокое искусство. Но в моих очерках были и внятный сюжет, и юмор. Впервые за последние годы я почувствовала уверенность в себе. У меня был талант. Возможно, и небольшой талант – но все-таки. Я принесла «Когда все валится из рук» за день до назначенного срока. Как всегда, отпраздновала это событие завтраком в «Линдис» и приобретением грампластинки в «Колони» (на этот раз «Вариации Гольдберга для клавесина» Иоганна Себастьяна Баха в исполнении Ванды Ландовской – цена была просто смешная, 89 центов). От мисс Вудс не было никаких известий в течение двух дней. К тому времени, как она позвонила, я успела убедить себя в том. что моя новая работа была настолько ужасной, что о карьере в «Субботе/Воскресенье» можно забыть. У нас с Его Светлостью Главным состоялся разговор насчет тебя, – без предисловия сказала она, как только я схватила трубку. О… в самом деле? Что-то не так? Да, он ненавидит твои опусы и попросил меня объявить тебе эту новость. После долгой паузы мне удалось вымолвить: Что ж, этого следовало ожидать. Господи, послушала бы ты себя. Маленькая мисс Фаталистка. Так он что… мм… не просил вас уволить меня? Аu contraire Наоборот (фр.). … Его Светлости понравились твои очерки. Настолько, что он просит меня предложить тебе контракт. Что за контракт? Ну какой может быть контракт? Авторский , конечно. А ты о чем подумала? У тебя будет собственная еженедельная колонка в журнале. Вы шутите. Но она не шутила. И первый же номер журнала за 1948 год вышел с моей колонкой «Будни Сары Смайт». Собственно, это было продолжением тех трех «срезов», что я написала для мисс Вудс. Каждую неделю я бралась за какую-то мелкую проблему – «Парень, у которого плохо пахнет изо рта», «Научусь ли когда-нибудь варить спагетти?», «Почему я всегда покупаю чулки, которые рвутся^» – и преподносила ее в легком, развлекательном стиле. Разумеется, моя колонка не претендовала на высокое искусство. Но очерки получались по-настоящему комичными, и, поскольку сюжеты строились на земных заботах женщины, идеи не иссякали. Поначалу мне платили по пятьдесят долларов за колонку из расчета сорок восемь колонок в год. Для меня это было настоящее богатство – тем более что на каждый рассказ уходило не больше одного дня. Однако к концу первого полугодия Его Светлость решил пересмотреть условия контракта – после того, как меня попытались переманить женские журналы «Лэдис хоум джорнал» и «Вуманз хоум компаньон». Оказывается, к моему великому удивлению, «Будни Сары Смайт» имели успех. Каждую неделю я получала до пятидесяти писем от женщин со всей страны. Они признавались в том, что с огромным удовольствием читают мои якобы остроумные хроники о том, что Имоджин Вудс называла «бабскими штучками». Лично Его Светлости – Ральфу Джей Линклейтеру – тоже начали поступать благодарственные отзывы. А потом произошли два события, которые помогли мне оценить собственную значимость: а) четыре рекламодателя журнала «Суббота/Воскресенья» попросили о размещении своей рекламы в моей колонке; и б) мне поступили предложения от двух женских журналов со значительным выигрышем в зарплате. Я даже опешила от этих предложений. Настолько, что невзначай упомянула о них в телефонном разговоре с Имоджин Вудс, когда мы обсуждали тему очерка для следующего номера. Судя по голосу, она забеспокоилась. Если честно, Имоджин, – заверила я, – у меня даже в мыслях не было уйти из журнала. Это было бы неэтично. Да благословит Господь твою сознательность Джорджа Вашингтона. Обещай мне только одно: ты не дашь ответ на эти предложения, пока я не переговорю с Его Светлостью. Разумеется, я пообещала не отвечать конкурентам. Назовите меня наивной, но я была счастлива, зарабатывая по пятьдесят долларов за колонку. Тем более что с каждым днем писать становилось все легче. Я не собиралась использовать поступившие мне предложения в качестве разменной монеты. Когда на следующее утро Его Светлость лично позвонил мне домой, я поняла, что интерес ко мне резко возрос. До этого разговора я встречалась с мистером Линклейтером лишь однажды – когда он пригласил меня на ланч (вместе с мисс Вудс) через несколько месяцев после того, как запустили мою колонку. Это был крупный представительный мужчина, чем-то напоминавший Чарльза Лоутона Чарльз Лоутон (1899–1962) – английский актер, с 1940 года жив ший в США. . Ему нравилось управлять журналом по-отечески, при этом он был суров с теми, кто пытался ему возражать. Мисс Вудс сразу предупредила меня: «Относись к нему, как к любимому дядюшке, и он будет обожать тебя. Но строить ему глазки – хотя, уверена, ты не будешь этим заниматься – бесполезно, он все равно останется равнодушным». Конечно же я, воспитанная в семье Смайтов, сразу прониклась почтением к этому человеку, облеченному властью. Уже потом мисс Вудс призналась мне, что Его Светлость назвал меня «просто персик» (цитата) и «исключительно милой и умной молодой женщиной, как раз такой, которая нужна нашему журналу». Он позвонил ровно в восемь утра. Накануне я поздно легла спать, дописывая колонку для следующего номера – так что на звонок ответила сонным голосом. Сара, доброе утро! Говорит Ральф Лжей Линклейтер. Я тебя не разбудил? Я тут же очнулась: Нет, сэр. Очень рада вас слышать. А я очень рад побеседовать с нашей звездной колумнисткой. Ты ведь по-прежнему наша звездная колумнистка, Сара… не так ли? Конечно, мистер Линклейтер. «Суббота/Воскресенье» давно стал моим вторым домом. Приятно слышать. Потому что – как ты, я уверен, знаешь – для меня наш коллектив всегда был семьей. Ты ведь тоже считаешь нас своей семьей, правда, Сара? Чистая правда, мистер Линклейтер. Замечательно. Я счастлив это слышать. Потому что мы считаем тебя ценным членом нашей семьи. Настолько ценным, что хотим предложить тебе эксклюзивный контракт с повышением гонорара до восьмидесяти долларов в неделю. Слово эксклюзивный почему-то сразу насторожило меня. Я решила торговаться аккуратно. О, мистер Линклейтер, восемьдесят долларов в неделю – поистине щедрое вознаграждение. И, видит Бог, я действительно хочу остаться в вашем журнале, но, если я приму ваше предложение, это будет означать, что мой доход составит всего восемьдесят долларов в неделю. Согласитесь, это несколько ограничивает мои возможности. Тогда сто долларов. Очень заманчиво, но, предположим, кто-нибудь предложит мне сто двадцать долларов и без эксклюзива? Никто на это не пойдет, – сказал он, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. Возможно, вы и правы, сэр, – сказала я, сама вежливость. – Меня беспокоит лишь то, что я закрываю для себя другие варианты, другие потенциальные рынки. Разве это не противоречит системе свободного предпринимательства, которая является неотъемлемой частью американского образа жизни? Мне и самой не верилось, что я произношу эту тираду (хотя мие было известно, что Его Светлость постоянно пополняет «Мыслями главного редактора» рубрику «Наш образ жизни»). Я не могла поверить в то, что неожиданно для самой себя втянулась в жесткие переговоры с нашим душкой-боссом Ральфом Джей Линклейтером. Но я знала, что раз уж начала торговаться, нужно биться до конца. Да, ты абсолютно права, Сара, – неохотно произнес Его Светлость, – конкуренция и рынок – величайшие завоевания американской демократии. И я действительно уважаю позицию молодой женщины, которая знает цену своему таланту. Но сто двадцать ларов за колонку – это максимальная цена, которую я могу заплатить. И да, это при условии эксклюзивного пользования твоим талантом. Однако у меня есть еще одно предложение. Со слов мисс Вудс я знаю, что ты поклонница классической музыки и хорош подкована в этой области. Что, если ты станешь вести у нас еще одну развлекательную колонку, ежемесячную, в которой будешь учить читателя слушать Бетховена и Брамса, подсказывать, какие пластинки подарить любимым на Рождество… ну, в общем, что-то в этом роде. Мы бы назвали эту колонку… мм… есть какие-нибудь идеи? Как вам понравится «Музыка для неискушенного слушателя»? Идеально. И я готов платить тебе за эту колонку по шестьдесят долларов в месяц, это помимо ста двадцати долларов за «Будни». Заманчиво, не правда ли? Весьма. Через несколько дней у меня на руках был контракт с журлом на условиях, согласованных с Его Светлостью. Я наняла Джоэла Эбертса, чтобы тот изучил его. Он переговорил с кем-то из юридического отдела журнала и после некоторого торга заставил их включить в контракт пункт, позволявший обеим сторонам пересмотреть его условия через восемнадцать месяцев. И в мистер Эбертс взял с меня за свои услуги по часовой ставке шесть долларов. Вручая мне счет на двадцать четыре доллара, он сказал: Прошу прощения за лишний час работы, но… Мистер Эбертс, я вас умоляю. Я вполне могу себе позволить эти траты. Сегодня я зарабатываю столько, что не знаю, куда девать деньги. Уверен, вы найдете им достойное применение. На самом деле у меня и запросов-то особых не было. Звукозаписывающие компании просто забрасывали меня, ведущую музыкальной колонки, своими новинками. Надо мной не висела ни ипотеки, ни аренда. У меня не было иждивенцев. Около пяти тысяч лларов по-прежнему лежали на банковском счете. Лоуренс Брасяч похоже, удачно распоряжался моим портфолио в двадцать тысяч, устойчиво пополняя его доходами. Совершенно неожиданно я стала зарабатывать по семь тысяч долларов в год – за вычетом налогов выходило пять тысяч. С присущей мне бережливостью я начала откладывать по две тысячи в год в свой пенсионный фонд, но на все равно оставалось по шестьдесят долларов в неделю. Тогда, к сорок восьмом, самый дорогой билет на Бродвей или в Карнеги-Холл стоил два с половиной доллара. В кино можно было сходить за десят центов. Моя еженедельная продуктовая корзина не дотягивала и до десяти долларов. Завтрак в греческом кафе возле моего дома стоил сорок центов – и это включая омлет с беконом, тост, апельсиновый сок и бездонную чашку кофе. Роскошный обед на двоих «У Люхова» обходился в восемь долларов максимум. Конечно, мне очень хотелось тратить как можно больше денег на Эрика. Но он категорически отказывался, разве что иногда позволял мне оплатить счет в ресторане или принимал от меня в подарок лишние бесплатные пластинки, которые приходили от звукозаписывающих компаний. Пару раз я все-таки порывалась завести речь о покупке квартиры для него, но он пресекал мои попытки коротким: «Спасибо, нет». И хотя он постоянно твердил о том, что очень рад моему успеху, было совершенно очевидно, что в душе он переживает. Думаю, скоро мне придется представляться братом Сары Смайт, – сказал он однажды. А я всегда представляюсь сестрой лучшего комедийного писателя Нью-Йорка, – парировала я. Комедийные писатели никому не интересны, – сказал он. Это было не совсем так – потому что через несколько месяцев после того, как я подписала свой новый контракт с «Субботой/Воскресеньем», Эрик позвонил мне рано утром в состоянии крайнего возбуждения. Компания Эн-би-си наняла молодого комика по имени Марти Маннинг для создания телевизионного шоу прайм-тайма, которое планировали выпустить в эфир в январе 1949 года. Маннинг позвонил Эрику и сказал, что наслышан о нем от своего приятеля, Джо И. Брауна, и, после долгого ланча в ресторане «Фрайарз клаб», предложил Эрику контракт как одному из ключевых авторов его шоу. Конечно, я с ходу согласился, ведь Маннинг – настоящий талант: мало того что умен, так еще и мыслит нестандартно. Проблема в другом: кто, черт возьми, будет смотреть телевизор? Я хочу сказать, среди твоих знакомых есть кто-то, у кого был бы телевизор? Все говорят, что в скором времени телевизор станет очень актуальным. Что ж, придется запастись терпением. Через несколько дней юрист из Эн-би-си связался с Эриком и предложил обсудить контракт. Деньги предлагали сумасшедшие– двести долларов в неделю, начиная с первого сентября 1948 года, – притом что шоу стартовало только двадцать восьмого января будущего года. Однако возникла проблема: телекомпании стало известно, что Эрик принимал активное участие в президентской кампании Генри Уоллеса. Он был вице-президентом у Рузвельта, пока тот не вычеркнул его из списка кандидатов на выборах сорок четвертого года за излишний радикализм и предпочел ему «темную лошадку», непопулярного Гарри Трумена. Если бы у Рузвельта хватило выдержки и он бы оставил Уоллеса своим вице-президентом, сейчас он был бы нашим президентом – и, как любил повторять Эрик, в Белом доме наконец появился бы настоящий демократ-социалист. Вместо этого мы были вынуждены довольствоваться «продажным политиканом из Миссури» (опять-таки слова Эрика), которому все прочили поражение от Дьюи на ноябрьских выборах. Тем более что Уоллес ныне выступал кандидатом от собственной Прогрессивной партии и, как ожидалось, мог увести от Трумена левоцентристских избирателей. Эрик просто обожал Генри Уоллеса: за глубокий ум, веру в социальную справедливость, смелую поддержку рабочего класса и преданность принципам «Нового курса». С того момента, как Уоллес объявил о своем участии в президентских выборах – это было весной сорок восьмого, – мой брат стал одним из лидеров кампании «Шоу-бизнес за Уоллеса», активно собирал деньги на избирательную кампанию, организуя благотворительные концерты, привлекая субсидии от развлекательного сообщества Нью-Йорка. Как позже рассказал мне Эрик, юрист из Эн-би-си – Джерри Джеймсон – оказался очень разумным парнем, и он спокойно и доходчиво объяснил, почему в его компании не приветствуют политический радикализм. Видит Бог, Эн-би-си всегда стоит на страже прав, гарантированных Первой поправкой к Конституции, – сказал Джеймсон. – А эти права, Эрик, предусматривают поддержку любой политической партии или кандидата – будь он убежденным левым, правым, или просто чокнутым. Джеймсон рассмеялся собственной штуке. Эрик не присоединился к нему. Вместо этого он сказал: Давайте ближе к делу, мистер Джеймсон. А суть вот в чем, мистер Смайт: если бы вы просто поддерживали Уоллеса в частном порядке, не было бы никаких проблем. Но тот факт, что вы выставляете свои радикальные политические убеждения на всеобщее обозрение, беспокоит кое-кого из боссов Эн-би-си. Они знают, что Маннинг хочет работать с вами. Он не устает твердить о том, как вы хороши. Руководство видит ситуацию следующим образом: если Марти хочет вас в свою команду, Марти вас получит. Все, что их беспокоит, так это… Что? Что я могу создать собственное политбюро внутри Эн-би-си? Или что попытаюсь привлечь остряка Иосифа Сталина в писательскую команду Марти? Теперь я понимаю, почему Марти хочет именно вас. Вы действительно остряк… Я не коммунист. Рад это слышать. Я патриот Америки. Я никогда не поддерживал иностранные режимы. Я никогда не призывал к гражданскому неповиновению, к свержению Конгресса, не выступал с заявлениями в поддержку Советов, как наш будущий главнокомандующий… Поверьте мне, мистер Смайт, меня не нужно убеждать в вашем патриотизме. Все, о чем мы просим… мой вам совет… отступите в тень. Разумеется, вы можете и дальше заниматься сбором средств в поддержку Уоллеса. Только не нужно маячить на первом плане. Будем смотреть правде в глаза: у Уоллеса нет никаких шансов быть избранным. Следующим президентом станет Дьюи… и после пятого ноября всем уже будет плевать на это. Но, Эрик, приятель, поверь мне на слово – телевидение перевернет жизнь людей. Пройдет пять, шесть лет – и оно убьет радио. Ты мог бы оказаться в рядах пионеров этой отрасли. Я бы даже сказал, в авангарде новой революции… Да хватит тебе, Джеймсон. Я ведь писатель-комик, а не Том Пейн Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский публицист, званный крестным отцом США. . И давай проясним одну вещь: я тебе не приятель. Хорошо. Мне все предельно ясно. Я просто прошу тебя быть реалистом. Договорились. Я буду реалистом. Если вы хотите, чтобы я вышел из кампании Уоллеса, тогда я хочу двухгодичный контракт с Маннигом за триста долларов в неделю. Это чересчур. «Нет, Джеймсон, это мое последнее слово», – сказал я и повесил трубку. Я подлила Эрику вина. Ему было необходимо выпить. Ну и что было дальше? – спросила я. Через час этот сукин сын перезвонил и сказал, что они согласны на триста долларов в неделю, двухгодичный контракт, трехнедельный оплачиваемый отпуск, медицинское обслуживание, бла-бла – при одном условии, что всего этого меня лишат, если увидят, что я публично собираю средства в поддержку этого нехорошего мистера Уоллеса. Они даже добавили еще одну оговорку: меня не должно быть на митингах, сборищах, вечеринках и прочих мероприятиях в рамках кампании. «Такова цена твоей лишней сотни в неделю», – сказал мне Джеймсон. Это возмутительно, – отреагировала я. – Не говоря уже о том, что неконституционно. Джеймсон сказал при этом, что я не обязан принимать эти условия, «потому что, в конце концов, мы живем в свободной стране». Ну и что ты собираешься делать? О, я уже сделал это. Я сказал «да» в ответ на условия Эн-би-си. Я промолчала. Я, кажется, улавливаю упрек в твоем молчании? – спросил он. Просто я немного удивлена твоим решением, вот и все. Должен сказать тебе, люди Уоллеса отнеслись с пониманием. И поддержали мое решение. И еще были очень благодарны. Благодарны? За что? За то, что я передам им лишние пять тысяч долларов, которые заработаю в этом году в Эн-би-си за согласие покинуть избирательную кампанию Уоллеса. Я громко рассмеялась: Гениально. Какой классный трюк. Он заговорщически приложил палец к губам: Разумеется, все это сверхсекретно – потому что, если Эн-би-си узнает, что я делаю с их деньгами, заплаченными за молчание, мне просто отрубят голову. Впрочем, есть еще одна проблема – пять тысяч у меня появятся, только когда мне начнут платить… Я выпишу тебе чек, – предложила я. Обещаю, что верну тебе всю сумму к первому февраля. Когда тебе будет угодно. Я просто восхищаюсь вами, мистер Макиавелли. Ваша правая рука всегда не в курсе того, что делает левая? Послушай, это же американский образ жизни. Уоллес, как и предсказывали, потерпел поражение. Как и вся нация, Трумен в ночь после выборов лег спать в полной уверенно что проснется в утро победы Томаса Дьюи. Но математика не сработала – и Гарри остался в Белом доме. Утром в день выборов отчего-то стало страшно. Испугавшись, что голос за Уоллеса станет в действительности голосом за Дьюи, я изменила своим убеждениям и проголосовала за действующего президента. Когда я позже призналась в этом Эрику, он лишь пожал плечами и сказал: Наверное, кто-то в семье должен быть благоразумным. Спустя два месяца «Большое бродвейское ревю» с Марта Маннингом стартовало на Эн-би-си. И сразу же стало грандиозным хитом. Вскоре после этого мне позвонил мой банкир и сообщил, на мой счет только что переведены пять тысяч долларов. Эрик да был человеком слова. И вот наконец-то мой брат тоже добился огромного успеха. «Большое бродвейское ревю» превратилось в «Марти Maннинг-шоу» – и о нем говорил весь город. Его просто обожали. Я даже не поленилась купить телевизор – совершенно естественно, мне было любопытно увидеть то, что стряпал мой брат каждую неделю. Марти Маннинг и его компания стали настоящими звездами вечернего эфира. Но и Эрик с его писательской командой вкусили популярности. «Нью-Йорк таймс» в своем воскресном приложении поместила обзор будней писательской команды шоу Марти Маннинга, и Эрик был представлен остроумным главарем этой банды. Даже Винчелл упомянул его в своей колонке: На днях услышал хорошую шутку в «Сторк клаб» от Эрика Смайта, автора Марти Маннинга: «Там, где есть завещание, обязательно найдется родственник!» Смайт, этот главный остряк шоу Маннинга, может похвастаться и талантливой сестрой, Сарой. Ее развлекательная колонка в журнале «Субботним вечером/Воскресным утром» каждую неделю заставляет хохотать наших милых женщин. Талантливые остряки, эти Смайты… Неужели ты и вправду отпустил такую ужасную шутк Минчелле? – спросила я у Эрика. Я тогда был пьян. А ему шутка показалась смешной. Как будто ты не знаешь, что у этих республиканцев никогда не было чувства юмора. А мне понравилось, что меня назвали остряком. Что я могу сказать, Эс? Наконец-то пришла, слава. И не просто слава – потому что Эрик стал «звездой». Успех преобразил его. Он наслаждался вновь обретенной профессиональной самооценкой и финансовым благополучием. Ему удалось избавиться от ненависти к самому себе, от ауры неудачника. Уже через час после премьеры шоу он поменял свою жалкую студию на Салливан-стрит на элегантно обставленную квартиру в Хемпшир-Хаус на Сентрал-Парк-Саут. Арендная плата составляла двести пятьдесят долларов в месяц – почти в четыре раза выше, чем на старом месте в Гринвич-виллидж, – но, как любил повторять мой брат, «деньги для того и нужны». Помимо таланта комедийного автора, в тот первый головокружительный год работы с Марти Маннингом Эрик открыл в себе один дар: бесшабашно транжирить деньги. Сразу после переезда на Сентрал-Парк-Саут он полностью обновил свой гардероб – отдавать предпочтение сшитым на заказ костюмам. В то время, как другие авторы Маннинга одевались в стиле персонажей Деймона Раньона – вездесущих репортеров, копающихся в грязном белье, – Эрик выбрал для себя образ денди Ноэла Кауарда: галстуки, двубортные пиджаки в клетку, как у принца Уэльского, ботинки ручной работы, дорогая парфюмерия. Но не только одежда подтачивала его бюджет. Каждый вечер он где-нибудь зависал – был завсегдатаем в «Сторк клаб», в «21», в баре «Астор», в джаз-клубах на 52-й улице. И всегда платил по счету за всю компанию. Точно же он настоял на том, чтобы вытащить меня на недельные каникулы на Кубу, где мы жили в самом дорогом отеле «Насьональ». А еще он нанял себе личного слугу. И вообще ссужал деньги всем, кто в них нуждался. Правда, в конце месяца всегда был на мели… пока не подходил очередной чек на получение зарплаты. Я призывала его к умеренности в тратах, к необходимости ежемесячно откладывать хотя бы небольшую сумму. Он меня не слушал. Ему слишком хорошо жилось. К тому же он был влюблет музыканта по имени Ронни Гарсиа, саксофониста из джаз-банды клуба «Рейнбоу Рум». Ронни был миниатюрный американец кубинского происхождения, выросший на проспекте Гранд-Конкур: в Бронксе; бросивший в свое время среднюю школу музыкант-самоучка. Книги он проглатывал со страшной скоростью. Мне не доводилось встречать более начитанного человека. Как музыкант, он тяготел к Дику Хаймсу, Мелу Торме и Розмари Клуни… но мог поддержать интеллектуальную беседу о поэме Элиота «Четыре квартета» (с аутентичным бронксовским акцентом). Эрик познакомился с ним за кулисами «Рейнбоу Рум» на вечеринке в честь Арти Шоу Арти Шоу (1910–2004), американский джазовый кларнетист, дирижер и композитор. в апреле сорок девятого – и с тех пор они не расставались. Правда, афишировать свою связь они, конечно, не могли. Требовалась абсолютная конспирация. Хотя обслуга в Хемпшир-Хаус, очевидно, I ла о том, что Ронни живет с Эриком, об этом никогда не говорили вслух. Приятели по работе в шоу «Марти Маннинга» никогда не расспрашивали его о личной жизни – хотя все знали, что Эрик единственный в их команде, кто не хвалится своими успехами в охоте за юбками. На людях Ронни и Эрик никогда не демонстривали и намека на физическую привязанность друг к другу, при мне они никогда не говорили друг о друге, как о паре, однажды – когда я обедала с братом в Чайнатауне – Эрик открыто спросил меня, нравится ли мне Ронни. По-моему, он замечательный. Умен, как черт, – и потрясающе играет на саксофоне. Хорошо, – смущенно произнес он. – Я счастлив это слышать. Потому что… ну… мм… ты ведь понимаешь, о чем я, не так ли? Я накрыла руку брата ладонью: Да, Эрик, я понимаю. И это нормально. Он осторожно взглянул на меня: Ты уверена? Если ты счастлив, то и я счастлива. И только это имее значение. В самом деле? Даже не сомневайся. Он пожал мою руку. Спасибо тебе, – прошептал он. – Ты не представляешь, как это важно для меня. Я потянулась к нему и поцеловала его в голову. Помолчи лучше, – сказала я. Теперь нам осталось твою жизнь устроить. Забудь об этом, – резко отозвалась я. И я не шутила. Притом, что я не была обделена мужским вниманием – не говоря уже о поклонниках, – я намеренно избегала серьезных отношений. Да, я четыре месяца встречалась с Дональдом Кларком, редактором издательства «Рэндом Хаус». Да, было у меня короткое увлечение журналистом «Дейли ньюс» Джином Смэдбеком. Но я оборвала оба их романа – возможно, потому, что Кларк был слишком приторным, в то время как Смэдбек в свои тридцать лет уже пытплся упиться до смерти (хотя пьяный он был чертовски обаятелен). Когда я сообщила Джину о разрыве, он очень расстроился, поскольку успел внушить себе, что влюблен в меня. Ну-ка я угадаю, – сказал он. – Ты бросаешь меня ради какого-нибудь корпоративного хлыща, за которым будешь чувствовать себя как за каменной стеной. Я уже была замужем за таким типом – как тебе хорошо известно – и оставила его через пять месяцев. Так что, поверь мне, я не нуждаюсь в каменной стене. Я сама себе опора. Нет, ты все равно бросаешь меня ради кого-то. Почему все мужчины считают, что, если женщина больше не желает их видеть, это исключительно потому, что должен быть кто-то другой? Извини, если разочарую, но я бросаю тебя не ради соперника. Я ухожу, потому что ты настроен на саморазрушение… а я не хочу участвовать в этой мелодраме. Боже, вы только послушайте эту упрямую бабу. Мне приходится быть упрямой, – ответила я. – Потому что только так можно сохранить себя … как бабу. Эгот разговор произошел в баре отеля «Нью-Иоркер» на углу 34-й и Седьмой улиц. Наконец освободившись от настойчивого любовника, я на метро доехала до дома и остаток вечера вновь слаждалась божественным Энцио Пинца в роли Дон Жуана. Из всех записей моей теперь уже обширной коллекции это была единственная, к которой я возвращалась снова и снова. В тот вечер я наконец поняла почему. В опере Донна Эльвира клянется, отомстить Дон Жуану, потому что он обесчестил ее. По правде воря, гнев Эльвиры вызван тем, что она без памяти влюбилась в Жуана, который ее соблазнил и бросил. Тем временем Донна. на изо всех сил старается избежать преследований унылого торожного Дона Оттавио, который отчаянно хочет заполучить ее в жены. Странно, но эта история оказалась мне близка. В свое время я уступила Дону Жуану. Уступила Дону Оттавио. Но зачем снова уступать кому-то, если нашла свой путь в жизни? В канун нового, 1950 года Эрик закатил грандиозную вечеринку у себя дома. Приглашенных было человек сорок, не считая джаз-банды с саксофонистом Ронни (естественно). Мой контракт с «Субботой/Воскресеньем» только что продлили еще на два года. Благодаря Джоэлу Эбертсу стоимость моей колонки поднялась до ста пятидесяти долларов. Помимо всего прочего, журнал назначил меня своим кинокритиком, и это означало еженедельную прибавку в размере еще ста пятидесяти долларов. Я по-прежнему вела и колонку «Музыка для неискушенного слушателя». Все это означало, что в следующем году мой доход должен был составить шестнадцать тысяч – сумасшедшие деньги за такую легкую и увлекательную работу. Тем временем Эрик закончил долгие переговоры с Эн-би-си по пересмотру условий контракта. Мало того что он оставался главным автором Марти Маннинга, компания хотела, чтобы он разрабатывал новые идеи и для других шоу. Чтобы удержать его (и вырвать из цепких лап конкурента – компании Си-би-эс), ему повысили зарплату до четыхсот долларов в неделю, да еще предложили годовой оклад консультанта в двенадцать тысяч, вместе с собственным офисом и ceкретаршей. И вот мы все набились в гостиную Эрика с видом на Центральный парк и громко кричали: «Пять-четыре-три-два-один», провожая последние мгновения уходящего сорок девятого, а потом шумно поздравляли друг друга с Новым годом и началом нового десятилетия. Зацелованная десятками незнакомых людей, я наконец отыскала своего брата – он стоял у окна. Шоу фейерверков в парке озаряло ночное небо. Эрик, явно перепивший шампанского, заключил меня в свои медвежьи объятия. Ты можешь в это поверить? – спросил он. Во что? В себя. В меня. Вот в это. Во все. Нет. Мне до сих пор не верится. Не верится, что нам так повезло. За окном послышался треск очередного салюта, и в небо устремился фонтан из красно-бело-голубых брызг. Вот оно, Эс, – сказал Эрик. – Этот миг и есть счастье . Смакуй его. Потому что он может быть недолгим. Он может исчезнуть за одну ночь. Но сейчас – прямо сейчас – мы с тобой победители. Мы выиграли этот раунд. По крайней мере, на сегодня. Вечеринка закончилась на рассвете. Я встречала первый восход солнца пятидесятого года с затуманенным взглядом. Мне срочно нужно было в постель. Консьерж Хемпшир-хаус вызвал мне такси. Вернувшись домой, я заснула, едва скользнув под одеяло. Когда я проснулась, на часах было два пополудни. За окном шел снег. К вечеру закружила настоящая метель. Снег валил до утра третьего января. Город был парализован снегопадом. Передвигаться по улицам было практически невозможно еще пару дней. Поэтому я жила на запасах консервов, пытаясь провести с пользой этот вынужденный период заточения. Мне удалось написать очерки для колонки «Будней» на месяц вперед. Утром пятого января по радио передали, что город возвращается к нормальной жизни. Был ясный холодный день. Улицы очистили от снега; тротуары были посыпаны солью. Я вышла из дома и полной грудью вдохнула нездоровый манхэттенский воздух. Я знала, что мне необходимо пополнить свои продуктовые запасы (к тому времени мои кухонные полки совсем опустели). Но прежде чем заняться закупками, я должна была сделать то, о чем мечтала все эти пять дней взаперти – совершить долгую пешую прогулку. Моим обычным маршрутом был Риверсайд-парк, но сегодняя вдруг решила двинуться на восток. Я свернула вправо и спустилась по 77-й улице. Прошла мимо знакомых ориентиров: коллегиальной школы для мальчиков, еврейской закусочной «Гитлитц», отеля «Бельклэр». Потом nepeceкла Бродвей. Я шла мимо обшарпанных городских особняков, теснившихся между Амстердам- и Коламбус-авеню. Задрав голову, любовалась готической красотой и величием Музея естественной истории. Я пересекла Сентрал-Парк-Вест. Вошла на территорию Царального парка. Дорожки в парке еще не расчистили, так что пришлось пробираться по сугробам. Спустившись с холма, я как будто оказалась уже не в Нью-Йорке – скорее в холодном неприветливом уголке Новой Англии. Меня окружал замерзший пейзаж, белое безмолвие. Я спустилась к самому подножью холма, перешла на тропинку, что бежала вдоль озера. Узкая протоптанная полоска вела к беседке. И я пошла туда. В беседке я села на скамейку. Озеро замерзло. Над ним низко зависло небо большого города: гордое, надменное, непроницаемое. Из всех манхэттенских видов этот был моим любимым – мне казалось, есть особое очарование в пасторальной тиши парка на фоне наглого меркантильного великолепия этого сумасшедшего острова. Неудивительно, что именно сюда я пришла после пятидневного домашнего заточения. Наступило новое десятилетие – а с ним пришли и новые дерзкие надежды. Нужно было как-то осмыслить это, прочувствовать. И разве можно было найти место более подходящее для таких раздумий? Вскоре я расслышала чье-то бормотание. Женщина моего возраста зашла в беседку. У нее было худое аристократическое лицо, и его суровая привлекательность почему-то навеяла мысль о том, что она уроженка Новой Англии. Она толкала перед собой детскую коляску. Я улыбнулась женщине и заглянула в коляску. Там, пллтно укутанный, лежал маленький мальчик. Я тотчас испытала привычную грусть, которая охватывала меня всякий раз, когда я видела ребенка. И как всегда, я попыталась скрыть свои чувства за натянутой улыбкой и банальностями. Какой красивый, – сказала я. Спасибо. – Женщина улыбнулась мне в ответ. – Я с вами согласна. Как его зовут? На мой вопрос ответил другой голос. Голос мужчины. И этот голос я слышала прежде. Его зовут Чарли, – произнес он. Мужчина – отставший от женщины с ребенком на две-три ступеньки – зашел в беседку. Жестом собственника положил руку на плечо женщины. Потом повернулся ко мне. И вдруг резко побледнел. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Мне удалось сдержать подступивший вскрик. Каким-то чудом – после пережитого потрясения – я заставила себя произнести: Здравствуй. Джеку Малоуну тоже не сразу удалось обрести дар речи. Наконец он вымученно улыбнулся: Здравствуй, Сара. 2 Здравствуй, Сара. Я молча смотрела на него. Как давно это было? Канун Дня благодарения, 1945 год. Четыре года тому назад. Боже правый, четыре года. И все это время его призрак преследовал меня. Не проходило и дня, чобы я не думала о нем. Не задавалась вопросом: где он, что с ним? И увижу ли я его кргда-нибудь? И были ли те слова на открытке – Прости… Джек – прощальными? Четыре года. Разве могли они пролететь так быстро? Не успела глазом моргнуть, как вчерашняя выпускница колледжа стала жительницей Нью-Йорка. А в следующий момент – разведенной женщиной двадцати восьми лет, вдруг столкнувшейся лицом к лицу с человеком, который был любовью одной ночи… но с тех пя незримо присутствовал в ее жизни. Я вглядывалась в его лицо. Он был все тем же, настоящим ирландцем. Румянец на щеках, квадратная челюсть. Только на этот раз красавчик был без военной бормы. На нем были темно-коричневое пальто, толстые кожаные перчатки, матерчатая кепка. На первый взгляд, Джек Малоун был точной копией того парня, которого я встретила в 1945 году. Вы знакомы? Это произнесла женщина. Точнее, его жена. Ее голос был теплым, в нем не было и тени подозрительности или недоверия – несмотря на двусмысленность сцены, разыгравшейся на ее глазах. Я окинула ее взглядом. Да, она определенно была моей ровесницей – и довольно миловидной. На ней было ярко-синее пальто с меховым воротником. И перчатки в тон. Короткие светло-русые волосы были собраны черной бархатной лентой. Она была такой же высокой, как и Джек, – почти пять футов десять дюймов, прикинула я, – и совсем не полная. Даже тяжелое пальто не добавляло объема ее стройной фигуре. Вытянутое лицо, слегка суровое, напомнило мне портреты первых поселенцев Колонии Массачусетского залива. Я легко могла представить себе, как эта женщина мужественно борется с тяготами бостонской жизни тридцатые годы семнадцатого века. Хотя она мило улыбалась мне, я чувствовала, что, если потребуется, она может быть твердой, как скала. Младенец спал. Собственно, это был уже не младенец – мальчику было года три. Просто он был миниатюрным. И очень красивым, как все маленькие мальчики. В ярко-синем комбинезоне и крохотных варежках, крепившихся к комбинезону металлическими застежками. Цвет его одежды гармонировал с пальто матери. Как трогательно. И как восхитительно – подобрать себе и ребенку одежду в тон. Какая роскошь – хотя вряд ли она считала это роскошью. В самом деле, ведь у нее есть муж, ребенок. У нее есть он , черт возьми. Он … и здоровая матка. Впрочем, я не сомневалась в том, что она воспринимает это как нечто само собой разумеющееся, принадлежащее ей по праву. Священному праву Материнства, принадлежности этому Мужчине. Этому омерзительному, ненавистному, самоуверенному, красивому ирландцу… О боже, если бы ты меня услышал!.. Да, – прозвучал его голос, – конечно, мы знакомы. Правда, Сара? Я вернулась к реальности. Да, мы знакомы, – выдавила я из себя. Сара Смайт… моя жена Дороти. Она улыбнулась и кивнула мне. Я ответила тем же. И конечно, наш сын Чарли, – добавил он, похлопав по коляске. Сколько ему? На днях исполнилось три с половиной, – сказала Дороти. Я быстро произвела в уме кое-какие арифметические подсчеты и в упор уставилась на Джека. Он отвел взгляд в сторону. Три с половиной? – переспросила я. – Какой чудный возраст. Да, вы правы, – сказала Дороти, – тем более что он теперь начал говорить. Настоящий болтунишка, не так ли, дорогой? Это точно, – сказал Джек. – А как твой брат, ныне такой знаменитый? Процветает, – ответила я. Вот откуда мы с Сарой знакомы, – объяснил он Дороти. – Мы встретились на вечеринке у ее брата… когда же это было? Канун Дня благодарения, сорок пятый год. Господи, у тебя память куда лучше, чем у меня. И как звали того парня, с которым ты была в тот вечер? О, да ты ловкач. Заметаешь следы, как заправский воришка. Дуайт Эйзенхауэр, – ответила я. На мгновение воцарилась гробовая тишина, которую вскоре нарушил нервный смех Джека и Дороти. Ты по-прежнему самая остроумная женщина Западного полушария, – сказал Джек. Постойте, – вмешалась Дороти, – вы случайно не та Сара Смайт, что пишет для журнала «Суббота/Воскресенье»? Да, это она, – ответил Джек. Обожаю вашу колонку, – сказала она. – Считайте, что я ваша преданная поклонница. Я тоже, – добавил Джек. Спасибо, – сказала я и опустила глаза. Она подтолкнула мужа: Ты никогда не говорил мне, что знаком с самой Сарой Смайт. Джек лишь пожал плечами. И верно ли то, что я прочитала у Винчелла, – продолжала Дороти, – будто ваш брат – один из авторов шоу Марти Маннинга? Он самый главный у Маннинга, – уточнил Джек. – Ведущий автор. Избегая встречаться взглядом с Джеком, я сказала: Ты, похоже, следишь за нашим творчеством. Да нет, просто, как все, читаю газеты. Но это здорово – видеть, что вы оба добились успеха. Пожалуйста, передай Эрику привет от меня. Я кивнула. Подумав: «Ты не забыл, что он от тебя не в восторге?» Вы обязательно должны прийти к нам в гости, – сказала Дороти. – Вы живете где-то неподалеку отсюда? В общем-то, да. Мы тоже, – сказал Джек. – Твенти-Вест, 84-я улица – как раз с западной стороны Центрального парка. Что ж, мы с Джеком будем счастливы видеть вас и вашего мужа…– Я не замужем, – сказала я. И снова Джек отвел взгляд. Прошу прощения, – сказала Дороти. – Я как-то неудачно выразилась. Не стоит извиняться, – успокоила я ее. – Я была замужем. О, в самом деле? – воскликнул Джек. – И долго? Нет, совсем недолго. Мне так жаль, – сказала Дороти. Да бросьте вы. Это была ошибка. Скоропалительная ошибка. Ошибки случаются, – сказал Джек. Да. Это правда, – ответила я. Мне не терпелось закончить эту беседу, поэтому я взглянула на часы. Боже, сколько времени! – воскликнула я. – Мне надо бежать. Так вы навестите нас? – спросила Дороти. Конечно, – заверила я. И как можно с тобой связаться? – спросил Джек. Моего телефона нет в справочнике. Еще бы, – заметила Дороти. – Такая знаменитость… Никакая я не знаменитость. Ну а нас можно найти в телефонной книге, – сказал Джек. – Или ты всегда можешь застать меня в моем офисе. Джек работает в «Стал энд Шервуд», – уточнила Дороти, Связи с общественностью? – спросила я у него. – Кажется, ты был журналистом? Был, пока шла война, о которой можно было писать. А сейчас деньги можно заработать только в пиаре. И кстати, имей в виду: если тебе понадобится специалист по имиджу… наша компания как раз этим занимается. Я все поражалась его самообладанию, тому, как ловко он притворялся, будто мы случайные знакомые. А может, для него я и была лишь случайной знакомой? Дороти снова игриво подтолкну, его. Послушал бы ты себя, – сказала она. – Все выгоду ищешь. Я серьезно. Наша компания может здорово помочь молодой колумнистке вроде Сары. Мы могли бы создать тебе совершенно другой имидж. С анестезией или без? – спросила я. Джек и Дороти дружно рассмеялись. Господи, ты действительно самая остроумная женщина 3ападного полушария, – повторился он. – Приятно было встретить тебя через столько лет. Я едва сдержалась, чтобы не ляпнуть: «Мне тоже». Рада была познакомиться, Дороти, – сказала я. О, а для меня это такая честь. Вы действительно моя самая любимая журналистка. Я польщена. С этим словами я махнула рукой на прощание, развернулась и пошла в сторону главной аллеи. Там я припала к первому фонарному столбу, и мне не сразу удалось успокоиться. Вскоре я услышала приближающиеся голоса – супруги явно возвращались тем же маршрутом. Я поспешила к выходу на 77-ю улицу. По пути я разу не обернулась, опасаясь обнаружить их у себя за спиной. Мне хотелось убраться отсюда, и поскорее. Выйдя из ворот парка, я поймала такси, на котором доехала до Риверсайд-драйв. Прибежав домой, я захлопнула дверь, скинула пальто прямо на диван и начала расхаживать из угла в угол. Да, я была в бешенстве. Да, я была вне себя. Да, я была глубоко, глубоко несчастна. Негодяй. Этот негодяй разбил мое сердце. Сколько ему? На днях исполнилось три с половиной. Три с половиной. Какой чудный возраст. Это означало, что Чарли родился в начале лета сорок шестого года. Если ему «на днях исполнилось три с половиной», выходит, зачат он был в… Я начала лихорадочно загибать пальцы. Июнь, май, апрель, март, февраль, январь, декабрь, ноябрь, октябрь… Октябрь сорок пятого. О, да ты самый подлый сукин сын. Она уже была беременна, когда ты отрабатывал на мне свои дешевые приемы соблазнителя. И подумать только – подумать только! – как по-идиотски, по-девчоночьи я поддалась на твою игру. Тысячи напрасных слов я излила в своих письмах к тебе. Долгие месяцы провела в бессмысленном ожидании твоего ответа. И потом… после всего этого! .. скучая открытка. Прости. Теперь все стало понятно. И как оказалось, все эти годы он следил за моей карьерой. Он знал, что я пишу для «Субботы/Воскресенья», как знал и об успехах Эрика. Он мог без труда разыскать меня через редакцию журнала. Впрочем, нет, вряд ли такому опытному ловеласу пришло бы в голову действовать столь прямолинейно и открыто. Я пнула ногой стол. Принялась ругать себя за то, что оказалась такой дурой, что реагирую слишком эмоционально, что по-прежнему нахожу его чертовски привлекательным. Я пошла на кухню. Достала из шкафа бутылку. Налила себе виски, залпом выпила, подумав: «Я еще никогда не выпивала при дневном свете». Но мне нужно было принять что-то крепкое. Потому что в хаосе мыслей и чувств ярким пятном выделялось одно: страсть к этому мужчине. Я хотела ненавидеть его, презирать за обман, предательство. Еще больше мне хотелось навсегда вычеркнуть его из памяти – равнодушно пожать плечами и уйти. Но что же творилось на самом деле? Не прошло и получаса после встречи с ним, и я уже не владела собой. Я была в ярости, я была готова убить его. И я так хотела его! Наверное, и жизни было мало, чтобы распознать причину обрушившейся на меня лавины чувств, когда я увидела его в парке. Да, потрясение и гнев были понятны. Но внезапный прилив желания совершенно обескуражил меня. И потребовал еще виски. Опрокинув следующую дозу спиртного, я убрала бутылку и вышла из дома. Я заставила себя пообедать в местном кафе, потом решила отвлечься на двойном сеансе в кино. Фильмом второй категории была какая-то подзабытая военная картина с Корнеллом Уайлдом и Уордом Бондом. Но в основной программе показывали «Ребро Адама» с Хепберн и Трейси, и это был полный восторг. Фильм умный, дерзкий, современный (не говоря уже о том, что действие разворачивалось в декорациях журнального мира, что лично мне было особенно интересно). В кино звездам достаются не только главные роли, но и романтические дилеммы, которые неизбежно разрешаются к лучшему… или оборачиваются красивыми трагедиями. Для нас же, простых смертных, четких и ясных решений не припасли. И мы обречены на неразбериху и путаницу. Я вернулась домой около шести вечера. Едва я переступила порог квартиры, как раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Ну здравствуй, – сказал он. Сердце пропустило один удар. Ты меня слышишь, Сара? – спросил Джек. Да. Я здесь. Должен тебе сказать, что твой телефон все-таки значится в справочнике. Я промолчала. Не думай, я вовсе не упрекаю тебя в том, что ты слегка приврала. Джек… я действительно не хочу с тобой разговаривать. Я знаю почему. И я этого заслуживаю. Но если бы я мог хотя бы… Что? Объяснить? Да, я бы хотел попытаться объяснить. Я не хочу слышать твоих объяснений. Сара… Нет. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Ничего. Я виноват. Ты даже не представляешь, как я… Поздравляю. Ты заслуживаешь чувства вины. За то, что обманул меня. За то, что обманул ее . Она ведь была в твоей жизни, когда ты познакомился со мной, не так ли? Молчание. Так что, была ? Все это очень не просто. О, прошу тебя… Когда я встретил тебя, я не… Джек, как я уже сказала, я ничего не хочу знать. Поэтому просто оставь меня в покое. Нам больше нечего сказать друг другу. Ты ошибаешься… – взволнованно произнес он. – Потому что последние четыре года… Я кладу трубку… …последние четыре года я думал о тебе каждый день, каждый час. Долгое молчание. Зачем ты мне сейчас все это рассказываешь? – наконец спросила я. Потому что это правда. Я тебе не верю. Я не удивлен. И да, да… я знаю, что нужно было написать… Нужно было ответить на все твои потрясающие письма. Но… Я действительно больше не хочу ничего слышать, Джек. Пожалуйста, встреться со мной. Это исключено. Послушай, я сейчас на углу Бродвея и 83-й улицы. Я могу быть у тебя через пять минут. Откуда, черт возьми, ты знаешь, где я живу? Справочник. А жене ты, наверное, сказал, что вышел за сигаретами и заодно подышать воздухом. Я угадала? Да, – неохотно признался он. – Что-то в этом роде. Какой сюрприз. Лжи становится все больше. Позволь хотя бы пригласить тебя на чашку кофе. Или выпьем по коктейлю… Прощай. Сара, прошу тебя… дай мне шанс. Я уже это сделала один раз. Или ты забыл? Я повесила трубку. Телефон тут же взорвался очередным звонком. Я ответила. Всего десять минут твоего времени, – сказал Джек. – Это все, о чем я прошу. Я отдала тебе восемь месяцев своего времени… и что ты с ними сделал? Я совершил ужасную ошибку. Наконец-то начался процесс самопознания. Но все это мне неинтересно. Оставь меня в покое и больше никогда не звони, Я повесила трубку и отключила телефон. Я боролась с искушением снова глотнуть виски. Через нескольку минут раздался звонок домофона. О господи, он явился сюда. Я зашла на кухню, сняла трубку и прокричала: Я же сказала, что больше не хочу тебя видеть. На углу есть кафе, – прорвался сквозь помехи хриплый к Джека. – Я буду ждать тебя там. Не трать время, – сказала я. – Я не приду. И повесила трубку. Следующие полчаса я пыталась чем-то себя занять. Перемыла всю грязную посуду. Сварила себе кофе. Принесла чашку на письменный стол. Села и попыталась править четыре колонки, написанные в последние дни. Все кончтлось тем, что я схватила пальто и выбежала из дома. До закусочной «Гитлитц» было две минуты ходьбы. Он сидели кабинке у двери. На столе перед ним стояла чашка кофе, в пепельнице уже скопилось четыре окурка. Когда я вошла, он как раз закуривал очередную сигарету «Лаки Страйк». Увидев меня, он вскочил, и на его лице появилась тревожная улыбка. Я уже начал терять надежду… Надежду действительно можешь оставить, – сказала я, скользнув в кабинку. – Потому что через десять минут меня здесь не будет. Это так здорово – снова увидеть тебя, – сказал он, усаживаясь напротив. – Ты даже не представляешь… Я прервала его: Можешь предложить мне чашку кофе. Конечно, конечно. – Он сделал знак официантке. – А что ты съешь? Ничего. Ты уверена? Нет аппетита. Он потянулся к моей руке. Я отстранилась. Ты выглядишь потрясающе, Сара. Я бросила взгляд на часы: Девять минут, пятнадцать секунд. Твое время уходит, Джек. Ты ненавидишь меня? Я проигнорировала его вопрос, снова взглянув на часы: Восемь минут, сорок пять секунд. Я неудачно выразился. Слова ничего не стоят… как говорят в Бруклине. Он поморщился и глубоко затянулся сигаретой. Подошла официантка с моим кофе. Ты права, – сказал он. – Тому, что я сделал, нет оправданий. Все, что тебе нужно было сделать, это ответить на одно мое письмо. Ты ведь их все получил, не так ли? Да, они были просто фантастическими, необыкновенными. Настолько, что я сохранил их все до единого. Я тронута. Дальше ты, наверное, скажешь, что показал их своей… как ее зовут, напомни? Дороти. Ах да, Дороти. Прямо как из «Волшебника страны Оз». Ты, случайно, познакомился с ней не в Канзасе, где она была со своей собачкой Тото… – Я прикусила язык. – Пожалуй, мне лучше уйти. Не уходи, Сара. Я так виноват перед тобой… Я написала тебе, наверное… сколько их было? Тридцать два письма, сорок четыре открытки, – ответил он. Я внимательно посмотрела на него: Какой у тебя строгий учет. Мне дорого каждое из них. О, умоляю . Ложь я еще могу вытерпеть. Но сентиментальную ложь… Это правда. Я тебе не верю. Она была беременна, Сара. Я этого не знал, когда встретил тебя. Но совершенно очевидно, что ты знал ее, когда встретил меня. Иначе она вряд ли могла забеременеть от тебя. Или это я тоже неправильно поняла? Он тяжело вздохнул, выпуская изо рта густое облако дыма. Я познакомился с ней в августе сорок пятого. «Старз энд Страйпс» как раз откомандировала меня в Англию после того задания в Германии. Мне предстояло три месяца проработать в их главном европейском бюро, которое размещалось в штабе союзнических войск под Лондоном. Дороти работала в штабе машинисткой. Она только что закончила колледж и пошла добровольцем в армию. «У меня была романтическая идея сделать хоть что-нибудь для победы, – призналась она мне потом. – Я видела себя хемингуэевской героиней, работающей в военном госпитале». Вместо этого армия послала ее секретаршей в Лондон. Однажды, во время перерыва на кофе, мы разговорились с ней в столовой. Она очень тосковала за своей машинкой. Я скучал, переписывая репортажи других журналистов. Мы стали встречаться после работы. Потом стали близки. Это не была любовь. И не была страсть. Это было просто… от нечего делать. Способ убить время в скучнейшей столице Англии. Конечно, мы нравились друг другу. Но мы знали, что для нас обоих это всего лишь мимолетный роман, у которого нет будущего. Спустя пару месяцев, в начале ноября, мне сказали, что я буду освещать начало послевоенного восстановления Германии… но сначала могу съездить в короткий отпуск в Штаты. Когда я сообщил ей о своем отъезде, она слегка расстроилась… но была реалисткой. Да, наш роман был приятным. Мы симпатизировали друг другу. И я искренне считал ее шикарной девчонкой. Черт возьми, я ведь ирландский католик из Бруклина, в то время как она потомственная аристократка и принадлежит к англиканской церкви. Я ходил в бруклинскую среднюю школу Эрасмус. Она училась в элитной школе Розмари Холл и колледже Смита. Я был ей неровня. И она тоже это знала – хотя была слишком вежлива, чтобы говорить со мной об этом. В какой-то степени мне льстило, что она вообще снизошла до меня. Но такие истории не редкость в военное время. Он, она, здесь и сейчас… почему бы нет? Как бы то ни было, я отплыл из Англии десятого ноября, не думая увидеть Дороти снова. Спустя две недели я встретил тебя. И… Он запнулся, принялся выбивать из пачки новую сигарету. Потом закурил. И что? – тихо спросила я. Я сразу понял… Молчание. Это случилось внезапно и с первого взгляда. Потрясение. Но я сразу все понял. Я смотрела в свою чашку. И молчала. Он снова потянулся к моей руке. Я не стала отдергивать ее. Его пальцы коснулись моих. И я почувствовала, что дрожу. Мне захотелось убрать руку. Но я не могла пошевелиться. Когда он снова заговорил, его голос звучал почти тертом. Всё, что я говорил тебе в ту ночь, я говорил искренне. Всё , Сара. Я не хочу это слышать. Нет, хочешь. Я все-таки убрала руку: Нет, не хочу. Ты тоже это знала, Сара. Да, конечно, знала, – прошипела я. – Тридцать два письма, сорок четыре открытки… и ты спрашиваешь меня, знала ли я. Я не просто скучала по тебе. Я не могла жить без тебя. Я этого не хотела, но ничего не могла с собой поделать. И когда ты не ответил… Он полез в карман своего пальто, достал два конверта и положил их передо мной на стол. Что это? – спросила я. Два письма, которые я написал тебе, но так и не отправил. Я уставилась на них. Конверты были проштампованы штемпелем американской армии. Выглядели они потертыми и пожелтевшими от времени. Первое письмо было написано на корабле, по пути в Германию, – сказал он. – Я собирался отправить его тебе сразу, как только мы пришвартуемся в Гамбурге. Но когда мы туда прибыли, меня дожидалось письмо от Дороти, в котором она сообщила о своей беременности. Я тотчас попросил дать мне увольнительную на уик-энд и отправился на пароме в Лондон. По дороге туда я решил сказать ей, что при всей моей к ней симпатии жениться на ней я не могу. Потому что… – снова глубокая затяжка, – потому что не люблю ее. И потому что я встретил тебя. Но когда я добрался до Англии, она… Что? Упала в твои объятия? Расплакалась? Сказала, что так боялась, что ты ее бросишь? А потом призналась, что любит тебя? Да… все именно так, как ты сказала. И еще добавила, что семья отречется от нее, если она родит ребенка без отца. После знакомства с ними я понял, что тогда она говорила правду. Не осуждай ее… Какого черта я стану ее осуждать? Будь я на ее месте, я бы сделала то же самое. Я почувствовал, что у меня нет выбора. Сразу вспомнилось: ты в ответе за свои деяния… от грехов плоти не уйти… и прочая католическая ересь о чувстве вины, вынудившая меня сказать ей «да» и дать обещание жениться. Весьма ответственный поступок. Она порядочная женщина. У нас нет особых проблем. АУ как-то ладим. Я бы сказал, что у нас… дружеские отношения. Я промолчала. Он коснулся одного из конвертов и сказал: Я написал тебе второе письмо по дороге в Гамбург. В нем я объяснил… Мне не нужны твои объяснения, – сказала я, отпихивая конверты. Хотя бы возьми их домой и прочитай… А смысл? Что случилось – то случилось… и прошло уже четыре года. Да, мы провели вместе одну ночь. Я думала, что это может стать началом чего-то. Я ошиблась. С'еst la vie Такова жизнь (фр.) . Конец истории. Я не сержусь на тебя за то, что ты «исполнил свой долг» и женился на Дороти. Просто… ты мог бы избавить меня от многих страданий и боли, если бы объяснился со мной, рассказал, что происходит. Я хотел это сделать. Собственно, об этом мое второе письмо. Я написал его, когда возвращался на пароме в Гамбург. Но когда я туда прибыл и обнаружил, что меня дожидаются три твоих письма, я запаниковал. Я просто не знал, что делать. И ты решил, что лучший выход – не делать вообще ничего. Проигнорировать мои письма. Держать меня в подвешенном состоянии. Или, может, ты надеялся, что я наконец уловлю намек и просто исчезну из твоей жизни? Он уставился в свою чашку и замолк. Говорить пришлось мне. Еgо te absolvo Отпускаю тебе грехи твои (лат.). … этих слов ты ждешь от меня? Я могла бы простить тебе свой позор. Могла бы смириться с твоей виной. Даже с правдой . Но ты выбрал молчание. После того как клялся мне в любви – а что может быть выше? – ты не смог разобраться с простейшей этической проблемой – объясниться со мной. Я не хотел причинять тебе боль. О господи, не надо кормить меня этими избитыми фразами, – воскликнула я, чувствуя, что закипаю от злости. – Ты сделал мне гораздо больнее, оставив в неизвестности. И когда ты все-таки снизошел до того, чтобы послать мне открытку… что ты написал? «Прости». После восьми месяцев, что я забрасывала тебя письмами, это все, что ты смог мне сказать? Как же я презирала тебя, когда получила эту открытку. Иногда мы сами не ведаем, что творим. Он снова выбил из пачки сигарету. Хотел закурить, но передумал. Он выглядел растерянным и печальным – как будто не знал, что делать дальше. Мне действительно пора, – сказала я. Я поднялась из-за стола, но он удержал меня за руку: Я точно знал, где ты живешь последние два года. Я читая всё, что ты писала в журнале. Я каждый день порывался позвонить тебе. Но не позвонил. Потому что не мог . До сегодняшнего дня. Когда я увидел тебя в парке, я сразу понял, что… Я отдернула руку и перебила его: Джек, это бессмысленно. Пожалуйста, позволь мне снова увидеть тебя. Я не встречаюсь с женатыми мужчинами. А ты женат, не забыл еще? Я развернулась и быстро вышла из кафе, не оглянувшись посмотреть, идет ли он следом. Вечерний январский воздух обжег лицо, словно пощечина. Я хотела двинуться обратно к дому, но боялась, что он может снова позвонить. Поэтому я поспешила в сторону Бродвея, по дороге нырнув в лобби-бар отеля «Ансония». Я села за столик у двери. Выпила виски. Заказала еще. Иногда мы сами не ведаем, что творим. Как я, влюбившись в тебя. Я оставила на столе мелочь. Встала и вышла из бара. На улице поймала такси. Попросила таксиста ехать в центр. Когда мы доехали до 34-й улицы, я попросила его вернуться назад. Водителя удивила столь резкая перемена маршрута. Леди, вы вообще-то знаете, куда вам нужно? – спросил он. Понятия не имею. Таксист высадил меня у подъезда моего дома. К моему облегчению, Джек не слонялся под окнами. Но он все-таки заходил, потому; что два конверта ждали меня у порога квартиры. Я подняла их. Зашла к себе. Сняла пальто. Прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Оба письма я швырнула в мусорное ведро. Заварила себе чаю. Вернулась в гостиную. Врубила Моцарта, К 421, в исполнении Будапештского струнного квартета. Устроившись на диване, я попыталась вслушаться в музыку. Но уже через пять минут встала, пошла на кухню и достала письма из мусорного ведра. Я села за кухонный стол. Положила перед собой конверты. Долго смотрела на них, призывая себя не вскрывать их. Звучала музыка Моцарта. Я все-таки взяла в руки первый конверт. На нем был указан адрес моей старой квартиры на Бедфорд-стрит. Буквы были слегка смазаны, как будто конверт побывал под дождем. Сам конверт был мятым, пожелтевшим, старым. Но был по-прежнему запечатан. Я надорвала бумагу. Внутри оказался сложенный листок фирменной бумаги «Старз энд Страйпс». Почерк Джека был аккуратным и разборчивым. 27 ноября, 1945 г. Моя красавица Сара! Вот и я – где-то у берегов Новой Шотландии. Мы в море вот уже два дня. Впереди еще неделя пути, прежде чем мы пришвартуемся в Гамбурге. Мой «личный кубрик», мягко говоря, тесноват (десять на шесть – короче, размером с тюремную камеру). Конечно, ни о какой приватности говорить не приходится, поскольку я делю каюту с пятью ребятами, двое из которых отчаянные храпуны. Пожалуй, только у военных достанет смекалки запихнуть шестерых солдат в чулан. Неудивительно, что мы победили в этой войне. Когда пару дней назад мы подняли якорь в Бруклине, мне едва удалось побороть искушение сигануть за борт, доплыть до берега, впрыгнуть в вагон метро, чтобы оказаться на Манхэттене и постучать в дверь твоей квартиры на Бедфорд-стрит. Но это могло бы стоить мне года на гауптвахте, в то время как нынешний мой приговор грозит лишь девятью месяцами разлуки с тобой. И тебе все-таки лучше встречать меня на бруклинских верфях в сентябре… иначе я могу совершить какое-нибудь губительное безрассудство, вступлю, чего доброго, в орден христианских братьев. Ну что я могу вам сказать, мисс Смайт? Только одно: все говорят о пресловутой любви с первого взгляда. Сам я никогда в это не верил… и считал, что все это сказки из плохого кино (чаще всего с Джейн Уаймен в главной роли). А не верил, наверное, потому, что со мной такого никогда не было. Пока я не встретил тебя. Тебе не кажется, что жизнь замечательна в своей абсурдности! В мою последнюю ночь в Нью-Йорке я попадаю на вечеринку, где не должен был оказаться, и… там же появляешься ты. Увидев тебя, я сразу подумал: я женюсь на ней. И я женюсь на тебе… если ты меня дождешься. Согласен, я слишком опережаю события. Согласен, наверное, меня слегка занесло. Но любовь на то и любовь, что делает тебя нетерпеливым и сумасшедшим. Старший сержант зовет нас в кают-компанию, так что на этом мне придется закончить. Это письмо я отправлю сразу, как только мы прибудем в Гамбург. А пока я буду думать о тебе день и ночь. С любовью, Джек. Едва дочитав письмо, я кинулась перечитывать его. Снова и снова. Как мне хотелось быть недоверчивой, скептичной, упрямой. Но вместо этого я испытывала лишь грусть. Оттого что та ночь подарила ощущение счастья, но оно ускользнуло. Я взяла в руки другой конверт. Такой же съежившийся от высохших капель воды, такой же затертый. Словно напоминание о том, что бумага – как и люди – заметно старится за четыре года. 3 января, 1946 г. Дорогая Сара! Сегодня я провел кое-какие математические подсчеты и обнаружил, что прошло тридцать семь дней с тех пор, как я простился с тобой в Бруклине. В тот день я сел на корабль с мыслью: я встретил любовь всей своей жизни. Весь долгий путь через Атлантику я только и делал, что выстраивал схемы, как законным путем вырваться из лап военной журналистики и вернуться к тебе на Манхэттен. По приходе в Гамбург меня ожидало письмо. Письмо, которое стало для меня роковым. Дальше он рассказывал историю своего знакомства с американской машинисткой по имени Дороти, объяснял, что это был мимолетный роман, окончившийся в начале ноября. Но вот – по прибытии в Гамбург – он получил от нее известие о том, что она беременна. Он навестил ее в Лондоне. Дороти разрыдалась, увидев его – она боялась, что он ее бросил. Но он был не из тех, кто бросает. Все поступки имеют свои последствия. Иногда нам везет, и удается увильнуть от последствий. Иногда приходится расплачиваться. Собственно, что я сейчас и делаю. Это самое трудное письмо в моей жизни – потому что оно адресовано женщине, с которой я хотел бы прожить до конца своих дней. Да, я в этом абсолютно уверен. Откуда я знаю? Просто знаю, и всё. Но я не могу ничего сделать, чтобы изменить ситуацию. Я должен исполнить свой долг. Должен жениться на Дороти. Мне хочется биться головой об стену, ругать себя последними словами за то, что потерял тебя. Потому что твердо знаю: с этой минуты и до конца жизни твой образ будет следовать за мной по пятам. Я люблю тебя. Я очень виноват перед тобой. Постарайся как-нибудь простить меня. Джек. О, какой же ты дурак. Самый большой дурак. Какого черта ты не отправил это письмо? Я бы поняла. Я бы тебе поверила. Я простила бы тебя в тот же миг. Я бы справилась со своей болью. И смогла бы жить дальше. Без ненависти к тебе. Но ты боялся… чего? Обидеть меня? Унизить? Или попросту признаться в том, что между нами была всего лишь интрижка? Пожалуй, труднее всего в жизни признаться в ошибке, в ложном обвинении, в том, что виноват. Особенно если вдруг биологическая случайность загоняет тебя в угол, как это произошло с Джеком. Ты действительно веришь в его историю? – спросил Эрик, когда я позвонила ему вечером. Она кажется правдоподобной и объясняет… Что? Что он оказался трусом, который даже не удостоил тебя правды? Он же признался мне в том, что совершил ужасную ошибку. Все мы совершаем ужасные ошибки. Иногда их прощают, иногда нет. Вопрос в том, хочешь ли ты простить его? После долгой паузы я ответила: Но разве от прощения не становится легче всем? Эрик тяжело вздохнул: Конечно. Ты просто мастер создавать себе проблемы. Спасибо. Ты хотела знать мое мнение – я его высказал. Послушай, Эс, ты уже большая девочка. Если хочешь – верь ему. Но ты знаешь, что от него можно ждать. Ради твоего же блага, я надеюсь, что больше этого не повторится. Короче, мой тебе совет: caveat emplor «Будь осторожен, покупатель» (лат.) – принцип свободной торговли и свободы деловой активности. Утвердился в США в XIX веке . Здесь нечего покупать , Эрик. Он женат. С каких это пор узы брака стали препятствием для походов налево? Я не собираюсь играть в эти игры, Эрик. Мне действительно не хотелось совершать глупости. В три часа ночи, окончательно сдавшись бессоннице, я села за стол и напечатала письмо. 6 января, 1950 г. Дорогой Джек! Кто это сказал, что все мы умны задним умом? Или что не стоит наступать на одни и те же грабли? Я рада, что прочлa твои письма… которые теперь тебе возвращаю. Они многое прояснили. И опечалили меня… потому что я, также как и ты, после той ночи была почти уверена в том, что мы всегда будем вместе. Но у всех есть прошлое… и твое стало препятствием на пути нашего будущего. Я не злюсь на тебя из-за Дороти. Мне просто очень жаль, что тебе не хватило смелости отправить эти письма. Ты признался, что у тебя довольно неплохой брак. Поскольку мой брак оказался кошмаром, для меня «довольно неплохой» звучит как удачный. Так что ты можешь считать себя счастливчиком. На прощание я хочу пожелать тебе и твоей семье всего самого доброго. Твоя… И я подписалась: Сара Смайт. Мне хотелось верить, что он поймет написанное между строк: «Прощай». Я отыскала в справочнике адрес компании «Стал энд Шервуд». Потом запечатала письмо в почтовый конверт и адресовала письмо на имя Джека. Я наспех оделась, бросилась к почтовому ящику на углу Риверсайд-драйв и 77-й улицы, оттуда бегом вернулась домой. Быстро разделась и юркнула под одеяло. Теперь я могла уснуть. Но мне не удалось поспать допоздна. Потому что в восемь утра начал трезвонить домофон. Я побрела на кухню, чтобы снять трубку. Это был курьер из местного цветочного магазина. Мое сердце затрепетало. Я открыла дверь. Посыльный вручил мне дюжину красных роз. В букете была карточка: Я люблю тебя. Джек. Я поставила цветы в воду. Разорвала карточку. Весь день я провела в городе – слонялась по кинотеатрам, смотрела премьеры этого месяца, отбирая материал для своей колонки. Вернувшись вечером домой, я с облегчением обнаружила, что на коврике у порога нет писем. Однако назавтра, ровно в восемь утра, раздался звонок домофона Цветочный магазин Хэнделмана. О боже… На этот раз я получила дюжину розовых гвоздик. И разумеется, с карточкой: Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, позвони. С любовью, Джек. Я поставила цветы в воду. Порвала карточку. Я молила Бога, чтобы мое письмо дошло в его офис сегодня утром, чтобы он получил его и оставил меня в покое. Но на следующее утро, ровно в восемь… домофон. Цветочный магазин Хэнделмана. Что сегодня? – спросила я у посыльного. Дюжина лилий. Отнесите обратно. Прошу прощения, леди, – сказал он, всучив мне букет. – Доставка есть доставка. Я нашла свою третью (и последнюю) вазу. Выставила букет. Раскрыла вложенную открытку. Я на распутье. И я по-прежнему люблю тебя. Джек . Черт. Черт. Черт. Я схватила пальто и помчалась в сторону Бродвея – к отделению «Вестерн Юнион» на 72-й улице. Там я подошла к стойке, взяла бланк телеграммы и обгрызенный карандаш. Написала: Больше никаких цветов. Никаких пошлых фраз. Я не люблю тебя. Уйди из моей жизни. И не ищи встреч со мной. Сара. Я подошла к окошку, протянула клерку телеграмму. Бесцветным голосом он зачитал мне вслух текст, произнося «Тчк» каждый раз, когда доходил до проставленной мною точки. Дочитав до конца, он поинтересовался, какой тариф я предпочитаю – обычный или скоростной. Как можно быстрее. Стоимость составила один доллар и пятнадцать центов. Телеграмму должны были доставить Джеку в офис в течение двух часов. Когда я полезла в кошелек, чтобы расплатиться, моя рука заметно дрожала. По пути домой я зашла в закусочную и долго сидела там, уставившись в чашку с кофе, пытаясь убедить себя в том, что поступила правильно. Моя жизнь – уговаривала я себя – наконец-то наладилась. Я добилась профессиональных успехов. Материального достатка. Из бракоразводного процесса я вышла не замаранной. Да, конечно, сознание того, что детей у меня никогда не будет, по-прежнему отравляло существование… но ведь от него никуда уже не деться, с кем бы я ни связала свою жизнь. Тем более женатый мужчина. И с ребенком. Да, допустим, я по-прежнему любила его. Но любовь не может существовать без прагматической основы. А в этой ситуации не было никакой основы. Такая любовь завела бы нас – меня – в тупик, где живет только грусть. Так что, да, я все сделала правильно, отослав телеграмму. Разве нет? Остаток дня я провела в городе. Когда вечером я вернулась домой и открыла дверь своей квартиры, то испытала горькое разочарование оттого, что меня не дожидалась телеграмма от Джека. Я проспала почти до полудня. Резко проснувшись, я бросилась вниз по лестнице проверить, нет ли почты от мистера Малоуна. Почты не было. В голове пронеслась мысль: сегодня и цветов нет. Может, я так крепко спала, что не услышала звонок домофона… Я позвонила в цветочный магазин Хэнделмана. Прошу прощения, мисс Смайт, – сказал мистер Хэнделман, – но сегодня, видимо, не ваш день. Не мой день был и назавтра. И послезавтра. И после послезавтра. Прошла неделя, а от Джека не было ни слова. Уйди из моей жизни. И не ищи встреч со мной. О боже, он поверил мне на слово. Снова и снова я пыталась убедить себя в том, что решение было мудрым и правильным. Но тут же ловила себя на том, что сгораю от тоски и желания. И вот, спустя девять дней после отправки той телеграмм нен пришло письмо. Оно было коротким. Сара! Это второе тяжелейшее письмо в моей жизни. Но, в отличие от того, первого, это я отправлю. Я уважаю твое желание. Больше ты никогда не услышишь обо мне. Только знай одно: ты всегда будешь со мной – потому что я никогда тебя не забуду. И потому что ты – любовь всей моей жизни. Я не порвала это письмо. Возможно, потому, что потрясение было слишком сильным. В то же утро я взяла такси до Пенсильванского вокзала и села на поезд до Чикаго: местный женский клуб давно приглашал меня побеседовать за ланчем с его членами. За часовую работу платили двести долларов плюс все мои расходы. Я предполагала задержаться там на четыре ночи. Вместо этого я приехала в Чикаго в разгар снежной бури, каких не было в городе вот уже тридцать лет. Как я быстро обнаружила, на фоне чикагской пурги аналогичное климатическое явление на Манхэттене больше напоминало мягкое порхание снежинок. Чикаго не просто встал – он оказался парализован. Температура упала до десяти градусов ниже ноля. Ветер с озера Мичиган резал, словно скальпель. Снегопад не прекращался. Мою беседу отменили. Обратный поезд тоже. Высунуться на улицу было невозможно. На восемь дней я была заточена в отеле «Амбассадор» на Норт-Мичиган-авеню, где проводила время за своим «ремингтоном», пописывая очередные репортажи для колонки «Будней», или читала дешевые детективы. Думая: это не американский Средний Запад, это дурной сон про Россию. Не проходило и часа, чтобы я не пыталась убедить себя в том, что поступила правильно, отправив Джеку ту телеграмму. Однажды он уже разбил мое сердце. И я не могла позволить ему проделать это снова. Во всяком случае, за этими оправданиями скрывалось мое непреодолимое желание избавиться от мысли, что я совершила самую ужасную ошибку в своей жизни. Наконец движение поездов восстановилось. Достать обратный на Нью-Йорк оказалось невероятно трудно. После двух суток напряженных усилий консьержу отеля «Амбассадор» удалось задать мне место, но сидячее. Так что пришлось провести всю ночь в вагоне-ресторане, где я глушила черный кофе, пытаясь читать последний роман Дж. Ф. Марканда (чувствуя, что уже сыта по горло мнимым, духовным кризисом, который переживает его крахмаленный бостонский герой-банкир), периодически проваливалась в дрему – и с затекшей шеей встретила рассвет, разливавшийся над красавцем Ньюарком, штат Нью-Джерси. На Манхэттене было холодно, но ясно. Я устроилась в такси и проспала всю дорогу до Бродвея. На коврике у порога моей квартиры меня поджидала груда почты. Я быстро просмотрела ее. Ничто не напоминало почерк Джека. Да, он внял моим просьбам. Я вошла в дверь. Проверила содержимое холодильника, шкафчиков и вновь убедилась, что с запасами провизии у меня плоховато. Я позвонила в «Гристедес» и заказала внушительный список продуктов. Поскольку было раннее утро, посыльного обещали прислать в течение часа. Я распаковала свои вещи и приняла ванну. Я как раз растиралась полотенцем, когда зазвонил домофон. Я накинула халат, навертела на голове тюрбан, бросилась на кухню, схватила трубку и сказала: Открываю. Я выбежала в прихожую. Распахнула входную дверь. На пороге стоял Джек. Мое сердце пропустило удара четыре. Он взволнованно улыбался. Здравствуй, – сказал он. Здравствуй, – безучастным голосом произнесла я. Я вытащил тебя из ванной. Да. Извини. Я зайду попозже. Нет, – сказала я. – Заходи сейчас. Я впустила его в квартиру. Как только за ним закрылась дверь, я повернулась к нему лицом. И уже в следующее мгновение мы были в объятиях друг друга. Поцелуй длился целую вечность. Когда наши губы разомкнулись, он произнес мое имя. Я заставила его замолчать, обхватив за голову и снова целуя его. Это был долгий и глубокий поцелуй. Слова были не нужны. Я просто хотела держать его. И не отпускать. 3 Позже в то утро я повернулась к Джеку и сказала: Обещай исполнить мое маленькое желание. Попробую. Сделай так, чтобы мы пробыли вместе целый день. Договорились, – сказал он, выпрыгивая из моей постели и нагишом следуя на кухню. Я услышала, как он набирает телефонный номер, потом донеслись смазанные звуки разговора. Наконец он вернулся в спальню, победоносно потрясая зажатыми в руках бутылками пива. С этого момента я официально в командировке до пяти вечера пятницы, – сказал он. – А это значит, у нас три дня и две ночи. Скажи мне, чем ты хочешь заняться, куда хочешь пойти… Я не хочу никуда идти. Я просто хочу остаться здесь, с тобой. Мне это подходит, – сказал он, забираясь в постель и впиваясь в меня жадным поцелуем. – Три дня в постели с тобой – что может быть лучше? Тем более что это дает мне право выпивать «Шлитц» в десять утра. Если бы я знала, что ты придешь, я бы купила шампанского. Когда отношения настоящие, это сразу чувствуешь. Наедине друг с другом вы не можете наговориться. По крайней мере, так было все эти три дня. Мы так и не вышли из дома. Мы отгородились от внешнего мира. Я не подходила к телефону. Не отвечала на звонки в дверь – разве что когда приносили продукты. Бакалею поставлял «Гристедес». Я позвонила в местный винный магазин и попросила прислать вина, виски и пива. А в закусочной «Гитлип» всегда были рады немедленно доставить любые блюда из их меню. Мы стали добровольными затворниками. Мы говорили. Мы занимались любовью. Мы спали. Мы просыпались. Снова начинали говорить. Мы ведь так мало знали друг о друге. И оба с жадностью впитывали любую информацию. Мне хотелось знать всё – и не только о том, что произошло с ним за эти четыре года, но и про его бруклинское детство, его сурового отца, про его мать, которая умерла, когда ему было тринадцать. – Это жуткая история, – говорил он. – Я тогда учился в седьмом классе. Было пасхальное воскресенье тридцать пятого года. Мы все только что вернулись со службы – мама, отец и мы с Мег. Я снял свой праздничный костюм и пошел с соседскими ребятами поиграть на улице. Мама попросила меня вернуться через час, не позже, потому что на ланч ждали кучу родственников. В общем, я играл с ребятами, когда увидел, как по улице идет Мег, вся в слезах… ей тогда было одиннадцать… и кричит: «Маме плохо!» Помню только, что я рванул к дому. Там уже стояла карета «скорой», кругом копы. И вот из дома вышли два парня с носилками в руках, и там лежало накрытое простыней тело. Отец шел за носилками, его поддерживал Эл, его брат. Мой отец никогда не плакал, но тут он всхлипывал, как ребенок. Вот тогда я узнал… Эмболия – вот что было причиной смерти. Произошла закупорка какой-то артерии, ведущей к сердцу, и… Ей было всего тридцать пять. Никогда она не жаловалась на сердце. Черт возьми, мама никогда не болела. Она была слишком занята заботами о нас, и ей некогда было думать о своем здоровье. И вот она оказалась на тех носилках. Мертвая. У меня было такое чувство, будто мир рухнул. Вот чему научила меня смерть матери. Ты идешь играть с ребятами во дворе, в полной уверенности, что твоя жизнь в безопасности. А возвращаешься и обнаруживаешь, что она искалечена. Я пробежала рукой по его волосам. Ты прав, – сказала я. – Ни в чем нельзя быть уверенным. И думаю, каждому хоть раз в жизни выпадала плохая карта. Он коснулся моего лица: А иногда и четыре туза. Я поцеловала его: Ты хочешь сказать, что я не флеш-рояль? Ты самый лучший на свете джокер. В тот вечер – после пиршества, которое мы устроили себе с фирменными сэндвичами от «Гитлиц» из ржаного хлеба с говядиной и морем пива «Будвайзер», – он начал рассказывать о своей работе по «связям с общественностью». Конечно, после «Старз энд Страйпс» я мечтал о карьере в «Джорнал америкэн» или даже «Нью-Йорк тайме». Но когда узнал, что скоро стану отцом, решил выбрать что-нибудь более прибыльное, чем стартовое жалованье в шестьдесят долларов в неделю, которое предлагают начинающим репортерам в солидных изданиях… это при условии, что мою кандидатуру вообще станут рассматривать. Короче, шеф лондонского бюро «Старз энд Страйпс», Хэнк Дайер, еще до войны работал в «Стил энд Шервуд», так что мне не составило труда получить там работу. И мне она даже понравилась – потому что большую часть времени приходилось общаться за ланчем с журналистами и охмурять клиентов. Поначалу я занимался только манхэттенскими проектами, но наш бизнес постепенно расширялся, и сейчас у нас много корпоративных клиентов. В общем, теперь на мне страховые компании по всему Восточному побережью. Конечно, все это уже не так беззаботно и весело, как в начале, когда я работал с промоутером боксерских матчей и парочкой бродвейских продюсеров средней руки. Но зато мое жалованье возросло до семидесяти долларов в неделю, к тому же очень хорошие командировочные… Поездки в Олбани и Гаррисберг здорово оплачиваются. Поверь, я собираюсь поработать с этими страховщиками еще пару лет максимум. А потом, если получится, уйду из пиара, вернусь в газету. Моя сестра Мег всерьез рассчитывает на то, что к тридцати пяти я все-таки получу Пулицеровскую премию. Я ей на это отвечаю: «Только если к тому времени ты станешь главным редактором «Макгро-Хилл «Макгро-Хилл» – крупнейшая издательская и информационная компания; занимается издательской деятельностью, контролирует телевизионные станции. ». Кстати, это вовсе не утопия. «Макгро-Хилл» уже сейчас ценит ее как профессионального редактора… а ведь ей всего двадцать пять. Она еще не замужем? Ни в коем случае. Она считает, что все мужики бездельники, – ответил он. Абсолютно права. Джек осторожно покосился на меня: Ты серьезно? Совершенно, – улыбнулась я. Твой бывший мрк был бездельником? Нет… просто банкиром. Что-то плохое связано у тебя с этим браком, да? С чего ты взял? Просто ты старательно избегаешь говорить о нем. Как я уже сказала, брак с Джорджем был величайшей ошибкой моей жизни. Но в то время мне казалось, что у меня нет выбора. Я забеременела. Так получилось, что я рассказала ему все. Про мрачную скоропалительную свадьбу. Тошнотворный медовый месяц. Безрадостную жизнь в Старом Гринвиче. Про кошмар в образе моей свекрови. Про то, как потеряла ребенка. А с ним и надежды на будущее материнство. Когда я закончила, Джек потянулся ко мне через стол и взял меня за руки. Милая моя, – сказал он. – И как же ты с этим живешь? Так же, как с любой другой утратой: просто живу, и всё. Другого пути нет, разве что погрязнуть в алкоголе, наркотиках, нервных срывах, депрессии, ну и прочих проявлениях жалости к себе. Но знаешь, о чём я часто задумываюсь? Особенно по ночам, когда не могу заснуть. Не я ли виновата в этом? Может быть, я своей волей как-то спровоцировала этот выкидыш? Ведь в то время я постоянно думала: если бы только у меня случился выкидыш, я бы избавилась от Джорджа… Ты была вправе так думать, учитывая то, какую адскую жизнь устроили тебе твой муж и его чертова мать. В любом случае, все мы склонны к мрачным мыслям, когда чего-то боимся или загнаны в угол… Как бы то ни было, мое желание исполнилось. Выкидыш случился. Но вместе с тем я разрушила свой шанс стать матерью… Послушала бы ты себя. Ты ничего не разрушила. Это было… я не знаю… чертовское невезение. Мы думаем, что можем контролировать всё и вся. Но это не так. Конечно, в редких случаях нам удается держать ситуацию в руках. Но по большому счету, мы жертвы обстоятельств, нам неподвластных. И ничего нельзя сделать. Ничего . Я с трудом сглотнула. И с интересом посмотрела на него. Его убежденность удивила – и порадовала – меня. Спасибо тебе, – произнесла я. Не за что. Мне необходимо было услышать эти слова В таком случае мне было необходимо сказать тебе их. Встань, – попросила я. Он послушно выполнил команду. Я притянула его к себе. И нежно поцеловала. Давай вернемся в постель, – предложила я. Часов в девять нашего второго вечера он вскочил с кровати и сказал, что ему нужно позвонить. Натянув брюки и сунув в рот сигарету, он извинился и прошел на кухню. Я слышала, как он набирает телефонный номер. Минут десять он разговаривал приятным тихим голосом. Я отправилась в ванную, пытаясь отвлечь себя душем. Когда через десять минут я вышла – в халате, – он уже сидел на краю постели, закуривая новую сигарету. Я натянуто улыбнулась, мысленно задаваясь вопросом, насколько заметно мое чувство вины и ревности. Дома все в порядке? – мягко спросила я. Да. Чарли немного простудился, и Дороти плохо спала прошлой ночью… Бедная Дороти. Он внимательно посмотрел на меня: Ты действительно не ревнуешь? Конечно, ревную, еще как. Я хочу тебя. Я хочу быть с тобой день и ночь. Но поскольку ты женат на Дороти, это невозможно. Так что да, я ревную к тому, что Дороти твоя жена Но это не значит, что я ненавижу ее. Я просто завидую ей, что говорит о моем ярко выраженном дурном воспитании. Но ты ведь любишь ее, не так ли? Сара… Это не упрек. Мне просто интересно. В силу объективных причин. Он затушил недокуренную сигарету. Выудил следующую из пачки «Честерфилда» и закурил. Он сделал две глубокие затяжки, прежде чем заговорил. Да, – сказал он. – Я действительно люблю ее. Но это не любовь. В смысле? Нас сблизил Чарли. Мы обожаем нашего малыша. Мы хорошо ладим друг с другом. Или, по крайней мере, нам удалось достичь согласия. Между нами нет… страсти. Скорее это нечто похожее на дружбу… Ты никогда… Да нет, разумеется, время от времени это происходит. Но похоже, это не слишком важно для нее. Или для тебя? Можно и так сказать. С Дороти это… я не знаю… наверное, приятно, не более того. С тобой это… всё. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Я поцеловала его: Я понимаю. Облегчи себе жизнь – вышвырни меня сейчас же за дверь. Прежде чем всё не усложнилось, не запуталось. Проблема в том, что, если я тебя вышвырну, ты уже через пять минут будешь стоять под дверью, умоляя впустить тебя. Ты права. Значит, нам остаются встречи урывками? Да. И у нас впереди еще целый завтрашний день. Верно. Почти двадцать четыре часа Иди сюда, – сказал он. Я подошла к нему. Он начал целовать мое лицо, мою шею. Шептать: Не двигайся. Я никуда не собираюсь уходить, – сказала я. Мы проснулись ближе к полудню. Снова был снегопад. Я приготовила кофе и тосты. Мы завтракали в постели. Впервые за эти дни мы подолгу молчали – это было восхитительное молчание, которым обычно наслаждаются давно сложившиеся пары. Мы вместе читали утренний номер «Нью-Йорк тайме». Мой патефон выдавал сюиты Баха для виолончели в исполнении Пабло Казальса. А за окном все падал снег. Я мог бы привыкнуть к этому, – сказал он. Я тоже. Дай мне почитать твой рассказ, – вдруг попросил он. Какой рассказ? – опешила я. Тот, что ты написала про нас. Как ты догадался? Дороти. Как она сказала тебе в парке, она твоя большая поклонница. К тому же она уже много лет читает «Субботу/Воскресенье». Так вот, когда мы возвращались домой из парка, она сказала, что первой твоей вещью, которую она прочитала, был рассказ, опубликованный в этом журнале в… в каком году это было? В сорок седьмом. Когда она пересказала мне его содержание, я смог вымолвить лишь: «О…», и мне ничего не оставалось, кроме как надеяться на то, что она не заметит выражения моего лица. Она не заподозрила?.. Слава богу, нет. Я хочу сказать, она не догадывается о том, чта мы провели ночь вместе. Так ты дашь мне прочитать? Я не уверена, что у меня дома есть экземпляр. И ты хочешь, чтобы я в это поверил? Ну хорошо, – сказала я. – Жди здесь. Я вышла в гостиную, порылась в ящике и отыскала журнал с рассказом «Увольнение на берег». Я вернулась в спальню и вручила его Джеку. После чего удалилась в ванную. Я принимаю ванну. Постучи мне в дверь, когда прочтешь. Через пятнадцать минут раздался стук в дверь. Вошел Джек, присел на край ванны и закурил. Ну, что скажешь? – спросила я. Ты действительно считаешь, что я целовался, как подросток? Нет, но тот парень из рассказа целовался именно так. Но ведь это рассказ про нас. Да. И это всего лишь рассказ . Блестяще написанный. Тебе совсем не обязательно нахваливать меня. Я бы и не стал, если бы это не было правдой. Ну а где следующий? На сегодня это весь мой литературный багаж. Мне бы хотелось почитать еще что-нибудь твоего авторства. Сколько угодно – каждую неделю, в «Субботе/Воскресенье». Ты знаешь, что я имею в виду. Моя намыленная рука легла на его бедро: Я совсем не хочу быть тривиальной, мелкой, легкомысленной. Ты гораздо лучше и глубже. Это твое мнение – и я тронута. Но я знаю предел своих возможностей. Ты великая писательница. Перестань. Как бы то ни было, меня совсем не манит перспектива стать великой. Мне просто нравится то, что я пишу. И я делаю это довольно неплохо. Конечно, все это нельзя назвать серьезной литературой. Но зато я имею возможность оплачивать счета и по вечерам ходить в кино. Чего еще может желать девушка? Наверное, литературной славы, – сказал он. «Слава – та же пчела. И песня в ней есть. И жалит она». Эмили Дикинсон? Я посмотрела на него и улыбнулась: А вы хорошо знаете свое дело, мистер Малоун. День неумолимо ускользал. Часов в пять вечера я снова затянула его в постель. В шесть он повернулся ко мне и сказал: Думаю, мне пора. Да. Ты должен идти. Я не хочу. И я не хочу, чтобы ты уходил. Но что мы можем сделать? Да. Ты права. Он принял душ. Оделся. Пожалуй, мне лучше уйти сейчас. Пока я не начал тебя целовать. Хорошо, – тихо сказала я. – Уходи. До завтра? Извини? Могу я увидеть тебя завтра? Конечно. Но… будет ли у тебя время? Я найду. Часов в пять, если тебя устроит. Я буду дома. Хорошо. Он потянулся ко мне. Я отстранила его рукой: До завтра, мистер Малоун. Всего один поцелуй, последний. Нет. Почему? Потому что все кончится постелью. Вас понял. Я помогла ему надеть пальто. Мне не стоило бы уходить, – сказал он. Но ты должен. Я открыла дверь. Сара, я… Я приложила палец к его губам: Ничего не говори. Но… До завтра, любовь моя. До завтра. Он схватил мою руку. И посмотрел мне в глаза. Он улыбался. Да, – сказал он, – до завтра. 4 В пять двадцать вечера следующего дня мне стало окончательно ясно, что он не придет. Вот уже минут сорок я расхаживала из угла в угол, и в голову лезли самые разные мысли: что он передумал, или его вычислила Дороти, или на него вдруг напало чувство вины. Но вот раздался звонок в дверь. Я бросилась открывать. На пороге стоял он – с бутылкой французского шампанского и букетом лилий. Извини, дорогая, – сказал он. – Застрял на встрече… Я не дала ему договорить. Ты здесь, – сказала я, хватая его за лацканы пальто и притягивая к себе. – А остальное не важно. Часом позже, уже в постели, он вдруг спросил: А что с шампанским? Я осмотрела пол, заваленный нашей наспех снятой одеждой. Бутылка с шампанским лежала на боку, поверх пальто Джека. Рядом были разбросаны лилии. Так вот где она приземлилась, – сказала я. Он спрыгнул с кровати, схватил бутылку, содрал фольгу и извлек пробку. Пенный фонтан излился на нас обоих. Здорово, – сказала я, слизывая капли с лица. Извини. Тебе повезло, что я тебя люблю, – сказала я. Он вручил мне бутылку: До дна! Но у меня в доме есть бокалы. Из горлышка, дорогая. Это по-московски. Как скажете, камрад. – Я взялась за горлышко бутылки и сделала первый глоток. – Кстати, это французское шампанское и слишком дорогое, чтобы поливать им мою спальню. Сколько оно стоит – шесть или семь долларов? А это имеет значение? Если у тебя есть семья, которую надо содержать… тогда шесть долларов имеют значение. Боже, какая ты ответственная. Заткнись, – сказала я, взъерошив его волосы. С удовольствием, – повиновался он и снова завалил меня на кровать. Потом он лежал на мне, крепко обнимая. На какое-то время мы погрузились в блаженное молчание. Он первым нарушил его: С той самой минуты, как я вышел отсюда вчера вечером, я не переставал думать о том, как снова сюда вернусь. Я тоже считала часы. Вчера я не мог заснуть до трех часов ночи. Я тоже не спала. Если бы я знал… меня так и подмывало позвонить тебе. Ты не должен звонить мне из дома. Не буду. Если все это будет продолжаться, мы должны быть очень осторожны. Никаких телефонных звонков ни из дома, ни с работы. Звони мне с таксофона. И никакой переписки. Если я делаю тебе подарок, он должен остаться здесь. И никто никогда не узнает про нас. Никто . К чему такая секретность? Неужели ты думаешь, что мне по душе