IMO-08


№1. Письмо А.С. Пушкина П.Я. Чаадаеву 19 октября 1836 года
Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что Схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена.
Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческий мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве.
Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - так неужели все это не история, а лишь бледный полузабытый сон?
А Петр Великий, который один есть всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с предрассудками - я оскоблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал. Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что эо отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили... Наконец, мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передавали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли ваша статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Читали ли вы 3-1 № "Современника"? Статья "Вольтер" и Джон Теннер - мои, Козловский стал бы мои провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?
№2. А. С. Хомяков Мнение иностранцев о России (1845)
В Европе стали много говорить и писать о России. Оно и неудивительно: у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам хоть из вежливости следовало заняться Россиею... И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чем основана такая злость, чем мы ее заслужили? Вспомнишь, как кого-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощенного, мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщения, и т. д. Досада нас позволительна; но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством – грустью истинной и сердечной. В нас живет желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит теплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданиям, так же как к ее успехам; к ее надеждам, так же как к ее славе. И на это сочувствие и на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв – насмешка и ругательство; всегда одно чувство – смешение страха с презрением. Не того желал бы человек от человека.
Трудно объяснить эти враждебные чувства в западных народах, которые развили у себя столько семян добра и подвинули так далеко человечество по путям разумного просвещения. Европа не раз показывала сочувствие даже с племенами дикими, совершенно чуждыми ей и не связанными с нею никакими связями кровного или духовного родства. Конечно, в этом сочувствии высказывалось все-таки какое-то презрение, какая-то аристократическая гордость крови или, лучше сказать, кожи; конечно, европеец, вечно толкующий о человечестве, никогда не доходил вполне до идеи человека; но все-таки хоть изредка высказывалось сочувствие и какая-то способность к любви. Странно, что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индоевропейская, как и у наших западных соседей, и кожа индоевропейская (а кожа, как известно, дело великой важности, совершенно изменяющее все нравственные отношения людей друг с другом), и язык индоевропейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индейский; а все-таки мы своим соседям не братья.
Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде пред этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное начало, не вполне еще проникнутое человеческою любовью, имеют свою гордость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения...
Много веков прошло, и историческая жизнь России развилась не без славы, несмотря на тяжелые испытания и на страдания многовековые. Широко раскинулись пределы государства, уже и тогда обширнейшего в целом мире. Жили в ней и просвещение и сила духа, которые одни могли так победоносно выдерживать такие сильные удары и такую долгую борьбу; но в тревогах боевой и треволненной жизни, в невольном отчуждении от сообщества других народов Россия отстала от своей западной братии в развитии вещественного знания, в усовершенствованиях науки и искусства. Между тем жажда знания давно уже пробудилась, и наука явилась на призыв великого гения, изменившего судьбу государства. Отовсюду стали стекаться к нам множество ученых иностранцев со всеми разнообразными изобретениями Запада. Множество было отдано русских на выучку к этим новым учителям, и, разумеется, по русской смышленности, они выучились довольно легко…
Направление, данное нам почти за полтора столетия, продолжается и до нашего времени. Принимая все без разбора, добродушно признавая просвещением всякое явление западного мира, всякую новую систему и новый оттенок системы, всякую новую моду и оттенок моды, всякий плод досуга немецких философов и французских портных, всякое изменение в мысли или в быте, мы еще не осмелились ни разу вежливо, хоть робко, хоть с полусомнением спросить у Запада: все ли то правда, что он говорит? все ли то прекрасно, что он делает?
Ежедневно в своем беспрестанном волнении называет он свои мысли ложью, заменяя старую ложь, может быть, новою, и старое безобразие, может быть, новым, и при всякой перемене мы с ним вместе осуждаем прошедшее, хвалим настоящее и ждем от него нового приговора, чтобы снова переменить наши мысли. Как будто бы не постигая разницы между науками положительными, какова, напр., математика или изучение вещественной природы, и науками догадочными, мы принимаем все с одинаковою верою…
№ 3. Циркулярная депеша Ламартина дипломатическим агентам Французской республики (3 марта 1848 г.)
Вам известны события в Париже, победа народа, его героизм, его умеренность, его успокоение и восстановление порядка трудами всех граждан, как будто бы в это междуцарствие видимых властей один общий разум был правительством Франции.
Французская революция, таким образом, только что вступила в период своего завершения. Франция является республикой: Французская республика для того, чтобы существовать, не нуждается в признании. Она основана на естественном праве, она основана на праве национальном, она есть воля великого народа, который в себе самом находит основание своих прав. Однако так как Французская республика желает войти в семью организованных правительств как правомерная держава, а не как явление, представляющееся разрушителем европейского порядка, то было бы соответственным, чтобы вы без промедления сообщили правительству, при котором вы аккредитованы, о принципах и целях, которые отныне будут руководить внешней политикой французского правительства.
Провозглашение Французской республики не является агрессивным актом против какой-либо формы правления на свете… Народы, подобно отдельным личностям, имеют различные возрасты… Правительства монархические, аристократические, конституционные, республиканские — суть выражения этих различных степеней зрелости гения народов…
Монархия или республика не является в глазах истинно государственных людей абсолютными принципами, борющимися на смерть. Это факты противоположные, которые могут уживаться, понимая и уважая друг друга.
Война не составляет, таким образом, принципа Французской республики, как она сделалась фатальною и славною необходимостью в 1792 году. Вчерашняя революция является шагом вперед, а не назад. Весь мир и мы, мы хотим вместе идти к братству и к миру…
В 1792 году нация была единою… Ужасная борьба продолжалась еще между классами, лишенными их привилегий, и классами, которые только что завоевали равенство и свободу… Ныне больше нет различных и неравных классов. Политическая вольность сделала всех свободными…
В 1792 году не весь народ участвовал в правлении: одни только средние классы захотели владеть свободою и ею пользоваться. Триумф средних классов был тогда эгоистическим, как триумф всякой олигархии. Они хотели удержать для себя одних права, завоеванные всеми. Для этого нужно было произвести решительный маневр против прихода к власти народа, бросив его на поле битв… Этим маневром была война… Война… не была мыслью наиболее передовых демократов, которые хотели, подобно нам, откровенного, полного и законного правления со стороны самого народа…
В 1792 году народ был лишь орудием революции, он не был ее целью. Ныне революция сделана им и для него.
В 1792 году идеи Франции и Европы не были приготовлены к пониманию и восприятию великой взаимной гармонии наций на благо человеческого рода. Мысль уходящего века была доступна лишь нескольким философам. Ныне философия популярна… Излучающийся отовсюду разум создал поверх разделяющих народы границ между умами эту великую интеллектуальную национальность, которая будет завершением французской революции…
Наконец, в 1792 году свобода была новостью, равенством — соблазном, республика — проблемой. Демократия заставляла дрожать одновременно троны и основания общества. Ныне троны и народы привыкли к слову, к формам, к равномерным биениям свободы, осуществляемой по разному почти что во всех государствах, даже монархических…
Интерес к укреплению… республики внушает государственным людям Франции идеи мира. Война почти что всегда является диктатурой. Честолюбцев привлекают троны. Республика хочет, без сомнения, славы, но она хочет ее для себя самой, а не для Цезарей или Наполеонов.
Эти мысли, которое временное правительство поручает вам представить державам как залог европейского спокойствия, не означают того, чтобы мы имели в виду просить прощения от имени республики за дерзость, которую она проявила, родившись. Тем не менее, мы думаем просить скромно место для… великого народа в Европе. Эти мысли имеют более благородную цель. Заставить монархов и народы подумать и не позволить им невольно ошибиться в оценке нашей революции…
Договоры 1815 года не существуют больше как правомерные в глазах Французской республики. Однако территориальные разграничения этих договоров являются фактом, который она допускает, как основу и как отправную точку в своих сношениях с другими нациями…
Республика провозгласила при своем рождении… три слова, которые показали ее душу и которые призовут на ее колыбель благословение бога и людей: свобода, равенство и братство… Смысл этих трех слов, примененных к нашим внешним сношениям, следующий: освобождение Франции от цепей, которые связывали ее принципы и ее достоинство; отвоевание места, которое она должна занимать наряду с другими европейскими великими державами; наконец, объявление союза и дружбы со всеми народами.
Если Франция сознает степень своего участия в либеральной и цивилизаторской мысли века, то ни одно из этих слов не значит — война. Если Европа будет и осторожна и справедлива, то нет ни одного из этих слов, которое ни означало бы — мир.
№ 4. Из депеши Медема министру иностранных дел Нессельроде (3/15 апреля 1849 г.)
Я только что получил и сообщил кн. Шварценбергу депешу от 25 марта, касающуюся его просьбы о концентрации наших значительных сил в наиболее угрожаемых пунктах галицийской границы и о разрешении этим войскам вступить на австрийскую территорию и содействовать быстрому подавлению мятежа.
Император мог бы исполнить пожелание австрийского правительства лишь при следующих условиях:
1. Что корпуса, призванные переступить границу, будут достаточно многочисленны для того, чтобы самостоятельно выполнить поставленную перед ними задачу.
2. Что эти корпуса не будут присоединены к австрийским войскам, которые освободятся и смогут послужить для усиления армии кн. Виндишгреца, Помимо преимущества, извлекаемого из этого Австрией, удастся избежать столкновений между войсками различных армий, поставленных под командование генералов, не принадлежащих к одной империи.
Император считает, что это единственный способ обеспечить успех военных операций, ради которого привлекается наша помощь. Это единственные условия, при которых он может оказать помощь Австрии.
Признавая с живейшим удовлетворением неизменное желание нашего августейшего государя помочь австрийскому правительству в борьбе, которую ему приходится вести, кн. Шварценберг мне сообщил, что он оценивает должным образом оба условия, поставленные императором, и с готовностью принимает их от имени своего правительства.
Премьер-министр предполагает объясниться по этому поводу непосредственно через гр. Буоля. Предоставляя полностью на усмотрение императорского правительства определение способов и военных деталей его сотрудничества, кн. Шварценберг, ссылаясь на проект плана операций, который я имел честь сообщить в моем донесении № 57, высказал лишь пожелание, чтобы корпус с достаточным количеством императорских войск был предназначен для действия в Буковине и для похода на Тшуцу, на Быстрицу и на Марос-Вассаргели, с тем, чтобы затем объединить его действия с операциями частей, которые наше правительство сочтет уместным ввести в Трансильванию через Кронштадт.
Что касается численности войск, то министр-президент считает, что состав примерно в 40 тыс. человек соответствовал бы местными условиям и был бы достаточен для достижения намеченной цели.
Я считаю нужным прибавить, что кн. Шварценберг желает, чтобы вы, по возможности, ускорили выполнение тех решений, которые будут приняты.
Медем.
№ 5. Из декларации независимости Венгрии (1849 г.)
1. Венгрия объявляется свободным и независимым европейским государством, включая Трансильванию, которая к ней законно присоединяется, и все зависимые земли, области и провинции Венгрии.
2. Дом Габсбургов Латарингских, запятнавший себя предательством и клятвопреступлением, а также и тем, что он поднял оружие против венгерской нации, дом Габсбургов, осмелившийся покуситься на расчленение страны путем отделения от Венгрии Трансильвании, Кроации, Словакии, Фиуме и Побережья, дом Габсбургов, который своими собственными руками уничтожил Прагматическую санкцию и нарушил все связи, существовавшие благодаря взаимным договорам между ними и Венгрией… названный дом Габсбургов Лотарингских настоящей декларацией от имени нации навсегда лишается власти над Венгрией, Трансильванией и над всеми зависящими от них областями и провинциями, изгоняется из страны и лишается гражданских прав…
Следовательно, в силу настоящей декларации от имени нации, он объявляется низложенным, лишенным трона и изгнанным.
3. Венгерская нация, возвращаясь в европейскую семью как свободное и независимое государство, в силу своих неоспоримых прав, объявляет в то же время, что она намерена сохранять и поддерживать мир и добрососедские отношения с народами, которые некогда были подданными того же государя, что и она, заключает союз со всеми другими нациями, поскольку этим не будут нарушаться ее собственные права.4. Национальное собрание установит форму правления во всех его деталях, но пока смогут быть проведены эти мероприятия, Людвиг Кошут, единодушно избранный представителями нации президентом правительства, провозглашается правителем-президентом с поручением ему правительственной власти на всем протяжении страны через таких министров, каких он пожелает избрать за его и их ответственностью…
Поручая правительству Венгерского государства осуществить и опубликовать наше настоящее решение, мы облекаем его властью, необходимой для этой цели, и именем нации предписываем всем гражданам повиноваться его приказаниям и указаниям.
Именем закона избранные магнаты и представители венгерской нации.
Дано палатой в заседании 19 апреля 1849 г. в Дебречине.
№ 6. Отто фон Бисмарк. Мысли и воспоминания. Том 1.
В неудачах нашей политики после 1848 г. повинна не столько затаенная германская идея Фридриха-Вильгельма IV, сколько его слабость. Король надеялся, что то, к чему он стремился, исполнится таким образом, что ему не придется поступиться при этом своими легитимистскими традициями...
Эта надежда или ожидание, которые вплоть до «новой эры» робко выражались в фразах о германской миссии Пруссии и о моральных завоеваниях, основывались на двойном заблуждении, которое с марта 1848 г. до весны следующего года играло решающую роль как в Сан-Суси, так и в церкви св. Павла; речь идет о недооценке жизненной силы немецких династий и подвластных им государств и о переоценке тех сил, которые можно обозначить словом «баррикада», понимая под этим словом все подготовляющие баррикаду моменты, агитацию и угрозу уличных боев. Во всяком случае королю Пруссии во главе князей было бы легче, использовав победу войск в Берлине, восстановить германское единство, чем впоследствии [собранию] в церкви св. Павла. Трудно, конечно, судить, не помешали ли бы своеобразные качества короля, даже при закреплении этой победы, восстановлению такого единства и не сделали ли бы они его снова непрочным после восстановления, как этого в марте опасался Бодельшвинг…
Находясь в плену все того же двойного заблуждения, Франкфуртский парламент рассматривал династические вопросы как нечто уже преодоленное и со свойственной немцам теоретической энергией применял эту точку зрения и к Пруссии и к Австрии. Те депутаты, которые могли дать во Франкфурте достоверные сведения о настроениях в прусских провинциях и немецких областях Австрии, были отчасти заинтересованы в том, чтобы замалчивать истину; добросовестно или нет, но парламент находился в заблуждении насчет того факта, что в случае противоречия между постановлением Франкфуртского парламента и указом прусского короля парламентское решение у семи восьмых населения Пруссии будет иметь ничтожный вес или же не будет иметь никакого веса. Тот, кто жил тогда в наших восточных провинциях, еще и сейчас помнит, что все те элементы, в чьих руках находилась материальная власть, все те, кому предстояло в случае конфликта руководить или командовать вооруженными силами, относились к деятельности Франкфуртского парламента не с той серьезностью, какой можно было бы ожидать, судя по достоинству собравшихся во Франкфурте научных и парламентских величин...Когда 3 апреля 1849 г. король отклонил императорскую корону, но заявил, что решение Франкфуртского парламента дает ему «право притязания», значение которого он умеет ценить, — его побудило к этому главным образом революционное или, во всяком случае, парламентское происхождение этого предложения и отсутствие у Франкфуртского парламента публично-правовых полномочий при недостаточной поддержке династий. Но если бы даже не было всех этих недостатков или король их не заметил бы, при нем едва ли можно было ожидать того развития и укрепления имперских учреждений, которое имело место при императоре Вильгельме...
Отмечая, что тогдашняя Пруссия в личном и деловом отношении не созрела для принятия на себя руководства Германией в военное и мирное время, я этим вовсе не хочу сказать, что в то время я видел это с такой ясностью, как теперь, оглядываясь назад, на развитие событий за 40 лет. Мое тогдашнее чувство удовлетворения по поводу отказа короля от императорской короны основывалось не на приведенной выше оценке его личности, а скорее на большей щепетильности в отношении престижа прусской короны и ее носителя, но еще больше — на инстинктивном недоверии к развитию событий после баррикад 1848 г. и их парламентских последствий...
Благоприятное положение, создавшееся для Пруссии в короткий период между падением князя Меттерниха в Вене и выводом войск из Берлина, снова, хотя и в более слабой степени, оказалось налицо, когда выяснилось, что король и его армия, несмотря на все допущенные ошибки, еще достаточно сильны, чтобы подавить восстание в Дрездене и осуществить Союз трех королей. Тогда, пожалуй, можно было бы быстро использовать положение в национальных интересах, однако при условии ясной практической цели и решительных действий. Ни того, ни другого не было. Драгоценное время растрачивалось на разговоры о подробностях будущей конституции, среди которых одним из важнейших был вопрос о праве германских князей иметь дипломатическое представительство наряду с представительством Германской империи. В то время я отстаивал в тех придворных кругах, в которых вращался, и среди депутатов ту точку зрения, что право дипломатического представительства не имеет того значения, которое ему придается, и зависит от влияния отдельных государей Германского союза в империи или за границей. Если политическое влияние такого государя ничтожно, то его дипломатические миссии за границей не в состоянии будут ослабить впечатление о единстве империи. Если же влияние его на вопросы войны и мира, на политическое и финансовое руководство империей или на решения иностранных дворов останется достаточно сильным, тогда не будет средств воспрепятствовать тому, чтобы его корреспонденция или какие-нибудь более или менее влиятельные частные лица — вплоть до интернациональных зубных врачей — не были использованы для политических переговоров.В то время мне казалось более полезным вместо теоретических разглагольствований о параграфах конституции выдвигать на авансцену имеющуюся налицо жизнеспособную прусскую военную силу, как это было сделано при подавлении восстания в Дрездене и как это могло быть сделано в остальных германских государствах. События в Дрездене показали, что дисциплина и верность саксонских войск оставались непоколебимыми, поскольку прусские подкрепления обеспечивали устойчивость военного положения. Точно так же в боях во Франкфурте гессенские, а в Бадене мекленбургские войска доказали, что на них можно положиться, как только они получили уверенность, что ими планомерно руководят, и убедились в единстве командования и как только им перестали внушать, что они должны допускать, чтобы на них нападали, и не [должны] обороняться. Если бы тогда Берлин своевременно и в достаточных размерах пополнил нашу армию и взял на себя без всякой задней мысли руководство военными операциями, то я не знаю, что могло бы оправдать сомнения в благоприятном исходе дела. Ситуация не была такой безукоризненно ясной с точки зрения права и нравственности, как в начале марта 1848 г., но политически она все еще не была неблагоприятной.
№ 7. Из мемуара К. В. Нессельроде «Защита политики России и положения, принятого ею в Европе» (1854 г.)
…Эту систему предписывали своим министрам императоры: Павел, Александр и Николай. Даже императрица Екатерина, в последние годы своего царствования, в ту минуту, когда французская революция внезапно заменила вопросами общественными дела чисто политические, была принуждена исправить всю тяжесть своих сил на поддержание принципа порядка.
Его величество император Николай, менее, нежели который-либо из его предшественников, мог принять иную систему.
Царствование свое начал он подавлением в самой России ужасного бунта. Через пять лет ему пришлось укрощать возмущение в Польше, более опасное и ожесточенное.
С этой минуты его путь был ему начертан.
Соседния державы: Австрия, Пруссия, Германия были средоточием или целью революционных предприятий, подобных предъидущим, и он по необходимости был принужден заключить союз с государями и материальными силами поддерживать их против безначалия. Вследствие этой же самой причины на его нравственную опору могли полагаться и все прочие государи, как бы они ни были отделены от нас, если только вступали в борьбу с безначалием, — общим врагом всех престолов.
Следуя этой политике и подчиняя ей свои союзы, император не делал выбора: он невольно повиновался не чувствам личного предпочтения, но требованиям, внушаемым ему чувствами самосохранения.
Ненадежное положение Польши, происки эмиграции вменяли ему это решение и он поставил его себе в непреложный закон. Государь не добровольно, как выражается автор, служил Австрии и Пруссии. Он нисколько не жертвовал Россиею выгодам Австрии или Пруссии. Он только отстаивал свой собственный дом, утушая пожар у соседей.
Вот настоящая, практическая точка зрения, с которой должно смотреть на принцип действия нашей политики. Она достаточно выясняет положение, принятое императором относительно Европы, и в особенности те услуги, которые его величество оказал Австрии, нравственно — в Италии, и материально — в Венгрии…
Воздержимся от всякого крутого поворота в образе действия; в особенности будем избегать всякого пути, который шел бы в разрез с консервативными началами, составляющими нашу силу. Поступать иначе, значило бы хвататься за ненадежное, опасное оружие, рано или поздно обращающееся против тех же правительств, которые им действуют.
№ 8. Союзный договор между Великобританией и Францией. Лондон, 10 апреля 1854 г.
Ст. 1. Выс. дог. стороны обязуются сделать все, что от них зависит, чтобы достичь восстановления мира между Россией и Блистательной Портой на прочных и длительных основах...
Ст. 2. Так как целость Оттоманской империи нарушена вследствие занятия русскими войсками провинций Молдавии и Валахии и другими передвижениями русских войск, то их вел. совещалась и будут со-вещаться о способах, наиболее подходящих для освобождения территорий султана от иностранного вторжения и для достижения целей, указанных в статье 1 (обязательство содержать для этой цели достаточное количество сухопутных и морских сил, об использовании которых должно быть заключено дополнительное соглашение).
Ст. 3. (Обязательство не прекращать неприятельских действий без предварительного соглашения)
Ст. 4. Одушевленные желанием поддержать европейское равновесие и не преследуя никаких целей заинтересованности, вые. дог. стороны отказываются вперед от извлечения особых выгод из событий, которые могли бы произойти.
Ст. 5. (Готовность сторон принять в союз те из европейских держав, которые пожелали бы в него войти.)
№ 9. Пять пунктов, предъявленных Австрией России от имени союзных держав в качестве условий мирных переговоров (декабрь 1855 г.)
1. Дунайские княжества.
Совершенная отмена русского покровительства.
Россия не будет пользоваться никаким особенным или исключительным правом вмешательства во внутренние дела Княжеств.
Княжества сохранят свои преимущества и льготы, под верховною властью Порты, и Султан, с согласия Договаривающихся Держав, утвердит в княжествах устройство, сообразно с нуждами и желаниями народа.
В Княжествах, с согласия Порты, будет введена постоянная оборонительная система, соответствующая их географическому положению; принятие ими чрезвычайных мер для обороны не должно встречать никакого препятствия.
Россия, взамен крепостей и земель, занятых Союзными войсками, соглашается на проведение новой границы в Бессарабии. Эта граница, в видах общих интересов, начинаясь от окрестностей Хотина, пройдет вдоль горной цепи, по юго-восточному направлению, до озера Салзыка. Пограничная черта будет определена окончательно мирным трактатом и уступленное пространство будет присоединено к Княжествам под верховною властью Порты.
2. Дунай.
Свобода судоходства по Дунаю и Дунайским гирлам будет существенно обеспечена европейскими комиссиями, составленными из равного числа представителей от всех Договаривающихся Держав; частные же интересы прибрежных владений будут приняты во внимание на основании правил, определенных Актом Венского конгресса, по предмету речного судоходства.
Каждая из Договаривающихся Держав будет иметь право содержать по одному или по два легких морских судна у дунайских устьев, чтобы охранять свободу судоходства по Дунаю.
3. Черное море.
Черное море будет объявлено нейтральным.
Открытый в него вход для торгового мореплавания всех народов воспрещается военным судам.
Посему на берегах Черного моря не будут ни заведены, ни оставлены никакие военно-морские арсеналы.
Покровительство торговых интересов всех народов будет обеспечено в портах Черного моря учреждениями, сообразными с международным правом и установившимися обычаями.
Обе прибрежные Державы условятся между собою насчет числа и силы легких судов, которые они будут содержать в Черном море. Конвенция между ними, по сему предмету, по предварительном принятии ее Договаривающимися Державами, приложится к общему трактату и будет иметь такую же силу, как если б составляла его часть. Она не может быть ни уничтожена, ни изменена без согласия Договаривающихся Держав.
Закрытие проливов допустит исключение, помянутое в предыдущем пункте.
4. Христиане — подданные Порты.
Права и льготы христиан — подданных Порты — будут обеспечены без нарушения независимости и достоинства турецкого правительства.
Россия, по заключении мира, будет приглашена к участию в распоряжениях, принятых Австриею, Франциею, Великобританиею и Портою, для облегчения религиозных и политических прав христиан — подданных Султана.
5. Особенные условия.
Воюющие державы предоставляют себе право предъявить на общую пользу Европы особенные условия своих четырех прежних.
№ 10. Парижский трактат (18/30 марта 1856 г.)
Ст. I. Со дня размена Ратификаций настоящего Трактата, быть на вечные времена миру и дружеству между Его Величеством Императором Всероссийским с одной, и Его Величеством императором Французов, Ее Величеством Королевою Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Его Величеством Королем Сардинским и Его Императорским Величеством Султаном — с другой стороны, между Их Наследниками и Преемниками, Государствами и подданными.Ст. III. Его Величество Император Всероссийкий обязуетоя возвратить Его Величеству Султану город Карс с цитаделью оного, а .равно и прочие части Оттоманских владений, занимаемые Российскими войсками.
Ст. IV. Их Величества Император Французов, Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Король Сардинскнй и Султан обязуются возвратить Его Величеству Императору Всероссийскому города и порты: Севастополь, Балаклаву, Камыш, Евпаторию, Керчь-Еникале, Кинбурн, а равно и все прочие места, занимаемые союзными войсками.
Ст. V. Их Величества Император Всероссийский, Император Французов, Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Король Сардинский и Султан даруют полное прощение тем из Их подданных, которые оказались виновными в каком-либо в продолжение военных действий соучастии с неприятелям. …
Ст. VII. Его Величество Император Всероссийский, Его Величество Император Австрийский, Его Величество Император Французов, Ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Его Величество Король Прусский и Его Величество Король Сардинский объявляют, что Блистательная Порта признается участвующею в выгодах общего права и союза Держав Европейских. Их Величества обязуются, каждый с своей стороны, уважать независимость и целость Империи Оттоманской, обеспечивают совокупным своим ручательством точное соблюдение сего обязательства и вследствие того будут почитать всякое в нарушение оного действие вопросом, касающимся общих прав и пользы. …
Ст. XI. Черное море объявляется нейтральным; открытый для торгового мореплавания всех народов вход в порты и воды оного формально и навсегда воспрещается военным судам как прибрежных, так и всех прочих Держав, с теми токмо исключениями, о коих постановляется в статьях XIV и XIX настоящего Договора.
Ст. XIII. Вследствие объявления Черного моря нейтральным, на основании статьи XI, не может быть нужно содержание или учреждение военно-морских на берегах оного арсеналов, как не имеющих уже цели, а посему Его Величество Император Всероссийский и Его Императорское Величество Султан обязуются не заводить и не оставлять на сих берегах никакого военно-морского арсенала.
Ст. XIV. Их Величествами Императором Всероссийским и Султаном заключена особая Конвенция, определяющая число и силу легких судов, которые они предоставляют себе содержать в Черном море, для нужных по прибрежию распоряжений. Сия Конвенция прилагается к настоящему Трактату и будет иметь такую же силу и действие, как еслиб она составляла неотдельную его часть. Она не может быть ни уничтожена, ни изменена без согласия Держав, заключивших настоящий Трактат.
Ст. XV. Договаривающиеся Стороны, с взаимного согласия, постановляют, что правила, определенные Актом Конгресса Венского, для судоходства по рекам, разделяющим разные владения или протекающим чрез оные, будут впредь применяемы вполне к Дунаю и устьям его. Они объявляют, что сие постановление отныне признается принадлежащим к общему народному Европейскому праву и утверждается Их взаимным ручательством. …
Ст. XX. Взамен городов, портов и земель, означенных в статье IV настоящего Трактата, и для вящшего обеспечения свободы судоходства по Дунаю, Его Величество Император Всероссийский соглашается на проведение новой граничной черты в Бессарабии.
Началом сей граничной черты постановляется пункт на берегу Черного моря в расстоянии на один километр к востоку от соленого озера Бурнаса; она примкнет перпендикулярно к Аккерманской дороге, по коей будет следовать до Траянова вала, пойдет южнее Белграда, и потом вверх по реке Ялпуху до высоты Сарацика и до Катамори на Пруте. От сего пункта вверх по реке прежняя между обеими Империями граница остается без изменения.
Новая граничная черта должна быть означена подробно нарочными комиссарами Договаривающихся Держав.
Ст. XXI. Пространство земли, уступленное Россиею, будет присоединено к Княжеству Молдавскому под Верховною властию Блистательной Порты.Живущие на сем пространстве земли будут пользоваться правами и преимуществами, присвоенными Княжествам, и в течение трех лет им дозволено будет переселяться в другие места и свободно распорядиться своею собственностью.
Ст. XXII. Княжества Валахское и Молдавское будут под Верховною Властию Порты и, при ручательстве Договаривающихся Держав, пользоваться преимуществами и льготами, коими пользуются ныне. Ни которой из ручающихся Держав не предоставляется исключительного над оными покровительства. Не допускается никакое особое право вмешательства во внутренние дела их.
Ст. XXIII. Блистательная Порта обязуется оставить в сих Княжествах независимое и национальное управление, а равно и полную свободу вероисповедания, законодательства, торговли и судоходства.
Ст. XXVIII. Княжество Сербское остается, как прежде, под Верховною Властию Блистательной Порты, согласно с Императорскими Хатти-Шерифами, утверждающими и определяющими права и преимущества оного при общем совокупном ручательстве Договаривающихся Держав.Вследствие сего, означенное Княжество сохранит свое независимое и национальное управление и полную свободу вероисповедания, законодательства, торговли и судоходства.
Ст. XXIX. Блистательная Порта сохраняет определенное прежними постановлениями право содержания гарнизона. Без предварительного соглашения между Высокими Договаривающимися Державами не может быть допущено никакое вооруженное в Сербии вмешательство.
Ст. XXX. Его Величество Император Всероссийский и Его Величество Султан сохраняют в целости владения свои в Азии, в том составе, в коем они законно находились до разрыва.
Во избежание всяких местных споров, линии границы будут проверены и в случае надобности исправлены, но таким образом, чтоб от сего не могло произойти никакого в поземельном владении ущерба ни для той, ни для другой стороны. …

Приложенные файлы

  • docx 11187021
    Размер файла: 46 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий