Апология Сократа

13 Платон АПОЛОГИЯ СОКРАТА Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; чт о же меня касается, то от их речей я чуть было бы и сам себя не забыл: так убе дительно они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они ниче го не сказали. Но сколько они не лгали, всего больше я удивился я одному - то му, что они говорили, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не прове л своим ораторским искусством; не смутиться перед тем, что они тотчас же б удут опровергнуты мною на деле, как только окажется, что я вовсе не силен в красноречии, это с их стороны показ а лось мне всего бесстыднее, конеч но, если только они не считают сильным в красноречии того, кто говорит пра вду; а если это они разумеют, то я готов согласиться, что я - оратор, только н е на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова правды, а от меня вы услыш ите ее всю. Только уж, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите речи разнаря же н ной, украшенной, как у этих людей, изысканными выражениями, а услыш ите речь простую, состоящую из первых п о павшихся слов. Ибо я верю, что то, что я буду говорить, - правда, и пусть никто из вас не ждет ничего другого ; да и неприлично было бы мне в моем возрасте выступать перед вами, о мужи, н аподобие юноши с придуманною речью. Припомним же сначала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мн е дурная молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Хорошо. В каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привест и их показание, как показание настоящих обвинителей; Сократ преступает з акон, тщетно испытуя то, что в небесах, выдавая ложь за правду и других нау чая тому же. Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами видели в ком е дии А ристофана, как какой-то Сократ болтается там в корзинке, говоря, что он гул яет по воздуху, и несет еще много разного вздору, в котором я ничего не смы слю. Говорю я это не в укор подобной науке и тому, кто достиг мудрости в под обных вещах ( недоставало, чтобы Мелет обвинил меня еще и в этом ! ), а только ведь это, о мужи афиняне, ни с колько меня не касается. А в свидетели это го призываю большинство из вас самих и требую, чтобы это дело обсудили ме жду собою все те, кто когда-либо меня слышал; ведь из вас много таких. Спрос ите же друг у друга, слышал ли кто из вас когда-либо, чтобы я хоть сколько-ни будь рассуждал о подобных вещах, и тогда вы узнаете, что настолько же спра ведливо и все остальное, что обо мне говорят. А если еще кроме всего подобного вы слышали от кого-нибудь, что я берус ь воспитывать людей и зараб а тываю этим деньги, то и это неправда; хотя мне кажется, что и это дело хорошее, если кто способен воспитывать л ю дей, как, например, леонтинец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий. Все они, о мужи, разъезжают по городам и убеждают юношей, которые могут даром поль зоваться наставлениями любого из своих сограждан, оставлять свои и пост упать к ним в ученики, платя им деньги, да еще с благодарностью. А вот еще, ка к я узнал, проживает здесь один ученый муж с Пароса. Встретился мне на доро ге человек, который переплатил софистам деньги больше, чем все о с тал ьные вместе, - Каллий, сын Гиппоника; я и говорю ему ( а у него двое сыновей ): “ Каллий! Если бы твои сыновья родились жеребятами или бычками, то нам след овало бы нанять для них воспитателя, который бы усовершенствовал присущ ую им породу, и человек этот был бы из наездников или земледельцев; ну а те перь, раз они люди, кого дум а ешь взять для них в воспитатели? Кто бы это мог быть знатоком подобной доблести, человеческой или гражданской? Есть ли таковой, спрашиваю, или нет? “ “ Конечно, - отвечает он, - есть “. “ Кто же это ? - спрашиваю я. - Откуда он и сколько берет за обучение?” “ Эвен, - отвечает он, - с Пароса, берет по пяти мин, Сократ”. И благословил я этого Эв е на, если п равда, что он обладает таким искусством и так недорого берет за обучение. Я бы и сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я в этом не искусен, о мужи афиняне! Может быть, кто-нибудь из вас возразить: “Однако, Сократ, чем же ты заним аешься? Откуда на тебя эти клеветы? В самом деле, если бы ты сам не занималс я чем-нибудь особенным, то и не говорили бы о тебе так много. Скажи нам, что э то такое, чтобы нам зря не выдумывать”. Вот это, мне кажется, правильно, и я с ам постараюсь вам показать, что именно дало мне известность и навлекло н а меня клевету. Слушайте же. И хотя бы кому-нибудь из вас показалось, что я ш учу, будьте уверены, что я говорю сущую правду. Эту известность, о мужи афи няне, получил я не иным путем, как благодаря некоторой мудрости. Какая же э то такая мудрость? Да уж, должно быть, человеческая му д рость. Этой муд ростью я , пожалуй, в самом деле мудр; а те, о которых я сейчас говорил, мудры или сверхчеловеч е ской мудростью, или уж не знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости не понимаю, а кто утверждает об ратное, тот лжец и говорит это для того, чтобы оклеветать меня. И вы не шуми те, о мужи афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высоком ерно; не свои слова я буду говорить, а сошлюсь на слова, для вас достоверны е. Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она сос тоит, я приведу вам бога, к о торый в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. Ч еловек этот смолоду был и моим, и вашим приверженцем, разделял с вами изгн ание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы не затевал. Ну вот же, приехав однаж ды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я вам сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат е го засвидетельствует вам об этом. Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение - объяснить в ам, откуда пошла клевета на м е ня. Услыхав это, стал я размышлять сам с с обою таким образом; что бы такое бог хотел сказать и что это он подраз у мевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не пол агается ему это. Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом, с о бравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опро вергну прорицаете, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты мен я назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку - называт ь его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о м ужи афиняне, - так вот когда я к нему присмотрелся ( да побеседовал с ним ), то мне показалось, что этот муж только к а жется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым этого нет; и я стар ался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не му др. От этого и сам он, и многие из присутс т вующих возненавидел меня. Ух одя от туда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, дум ает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то м алость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не знаю чего-то, и не вообр а жаю, что я знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые кажут ся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие. Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь нен авистным, огорчался этим и б о ялся этого, но в то же время мне казалось, что слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что озна чает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слы вут знающими что-либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я должен говорить правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что пользую тся самою большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по указ анию бога, чуть ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что считаются по хуже, - более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странст вовал, точно я труд какой-то нес, и все это для того только, чтобы прорицани е оказалось неопровергн у тым. После государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чт о бы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те из их прои зведений, которые, как мне каз а лось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научитьс я от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли б ы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и о т носительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью мог ут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в иступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят мн ого х о рошего, но совсем не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, ка к мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что вследст вие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что пр евосхожу их тем же самым, чем и государственных людей. Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту нич его не знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими мног о хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и э тим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они грешили те м же, чем и поэты: отт о го, что они хорошо владели искусством, каждый счи тал себя самым мудрым также и относительно прочего, самого важного, и эта ошибка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя, что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как есть, не будучи ни мудрым их мудростью, ни нев е жественн ым их невежеством, или, как они, быть и тем и другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня в ы годнее оставаться как есть. Вот от этого самого исследования, о мужи афиняне, с одной стороны, многие м еня возненавидели, притом как нельзя сильнее и глубже, отчего произошло и множество клевет, а с другой стороны, начали мне давать это название муд реца, потому что присутствующие каждый раз думают, что сам я мудр в том, от носительно чего я отрицаю му д рость другого. А на самом деле, о мужи, му дрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что чел о веческая мудрость стоит немного или вовсе ничего не стоит, и, кажется, при этом он не имеет ввиду именно Сократа, а пользуется моим именем для приме ра, все равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, п о добно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и теперь, обходя разные места, выискиваю и допыты ваюсь по слову бога, не покажется ли мне кто-нибудь из граждан или чужезем цев мудрым, и, как только мне это не кажется, спешу поддержать бога и показ ываю этому человеку, что он не мудр. И бл а годаря этой работе не было у м еня досуга сделать что-нибудь достойное упоминания ни для города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу пребываю я в крайней бедности. Кроме того, следующее за мною по собственному почину молодые люди, у кото рых всего больше досуга, сын о вья самых богатых граждан, рады бывают п ослушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне сами, приним а яс ь пытать других; ну и я полагаю, что они находят многое множество таких, ко торые думают, что они что-то знают, а на деле ничего не знают или знают одни пустяки. От этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на ме ня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который развр ащает молодых людей. А когда спросят их, что он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, но, чтобы скрыть свое затруднение , говорят то, что в о обще принято говорить обо всех любителях мудрости: он-де занимается тем, что в небесах и под землею, богов не признает, ложь выдает за истину. А с казать правду, думаю, им не очень-то хочется, потому что тогда оказалось бы , что они только делают вид, будто что-то знают, а на деле ничего не знают. Ну а так как они, думается мне, честолюбивы, могущественны и многочисленны и говорят обо мне согласно и убедительно, то и переполнили ваши уши, клевещ а на меня издавна и громко. От этого обрушились на меня и Мелет, и Анит, и Лик он: Мелет, негодуя за поэтов, Анит - за ремесленников, а Ликон - за риторов. Та к что я удивился бы, как говорил в начале, если бы оказался способным опр о вергнуть перед вами в столь малое время столь великую клевету. Вот вам , о мужи афиняне, правда, как она есть, и г о ворю я вам без утайки, не умалч ивая ни о важном, ни о пустяках. Хотя я , может быть, и знаю, что через это стан о в люсь ненавистным, но это и служит доказательством, что я сказал пра вду и что в этом-то и состоит клевета на меня и таковы именно ее причины. И к огда бы вы не стали исследовать это дело, теперь или потом. всегда вы найде те, что это так. Итак, что касается первых моих обвинителей, этой моей защиты будет для вас достаточно; а теперь я п о стараюсь защищаться против Мелета, любя щего, как он говорит, наш город, и против остальных обвинителей. Опять-таки , конечно, примем их обвинение за формальную присягу других обвинителей. Кажется, так: Сократ, говорят они, преступает закон тем, что развращает мол одых людей и богов, которых признает город, не признает, а признает др у гие, новые божественные знамения. Таково именно обвинение; рассмотрим же каждое слово этого обвинения отдел ь но. Мелет говорит, что я престу паю закон, развращая молодых людей, а я, о мужи афиняне, утверждаю, что прес тупает закон Мелет, потому что он шутит важными вещами и легкомысленно п ризывает людей на суд, делая вид, что он заб о тится и печалится о вещах, до которых ему никогда не было никакого дела; а что оно так, я постараюсь п оказать вам это. - Ну вот, Мелет, скажи-ка ты мне: не правда ли, для тебя очень важно, чтобы моло дые люди были как можно лучше? - Конечно. - В таком случае скажи-ка ты вот этим людям, кто именно делает их лучшими ? Очевидно, ты знаешь, коли заботишься об этом. Развратителя ты нашел, как г оворишь: привел сюда меня и обвиняешь; а назови-ка теперь того, кто делает их лучшими, напомни им, кто это. Вот видишь, Мелет, ты молчишь и не знаешь что сказать. И тебе не стыдно? И это не кажется тебе достаточным доказательст вом, что тебе нет до этого никакого дела? Однако, добре й ший, говори же: к то делает их лучшими? - Законы. - Да не об этом я спрашиваю, любезнейший, а о том, кто эти люди, что прежде все го знают их, эти законы. - А вот они, Сократ, - судьи. - Что ты говоришь, Мелет! Вот эти самые люди способны воспитывать юношей и делать их лучшими? - Как нельзя более. - Все? Или одни способны, а другие нет? - Все. - Хорошо же ты говоришь, клянусь Герой, и какое множество людей, полезны х для других! Ну а вот они, слушающие, делают юношей лучшими или же нет? - И они тоже. - А члены Совета? - Да, и члены Совета. - Но в таком случае, Мелет, не портят ли юношей те, что участвуют в Народно м собрании? Или и те тоже, все до единого, делают их лучшими? - И те тоже. - По-видимому, кроме меня, все афиняне делают их добрыми и прекрасными, тол ько я один порчу. Ты это х о чешь сказать? - Как раз это самое. - Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне: кажет ся ли тебе, что так же бывает и относительно лошадей, что улучшают их все, а портит кто- нибудь один? Или же совсем напротив, улучшать способен кто-ниб удь один или очень немногие, именно знатоки верховой езды, а когда ухажив ают за лошадьми и пользуются ими все, то портят их? Не бывает ли, Мелет, точн о так же не только относительно лошадей, но и относительно всех других жи вотных? Да уж само собою разумеется, согласны ли вы с Анитом на это или не с огласны, потому что это было бы удивительное счастье для юношей, если бы и х портил только один, остальные же приносили бы им пользу. Впрочем, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не заботился о юношах, и ясно обнаружи ваешь свое равнодушие: тебе нет никакого дела до того самого, из-за чего ты привел меня в суд. А вот, Мелет, скажи нам еще, ради Зевса: что приятнее, жить ли с хорошими г ражданами или с дурными? Ну, друг, отвечай! Я ведь не спрашиваю ничего труд ного. Не причиняют ли дурные какого-нибудь зла тем, которые всегда с ними в самых близких отношениях, а добрые - какого-нибудь добра? - Конечно. - Так найдется ли кто-нибудь, кто желал бы скорее получать от ближних вред, чем пользу? Отвечай, добрейший, ведь и закон повелевает отвечать. Существ ует ли кто-нибудь, кто желал бы получать вред? - Конечно, нет. - Ну вот. А привел ты меня сюда как человека, который портит и ухудшает юн ошей намеренно или ненам е ренно? - Который портит намеренно. - Как же это так, Мелет? Ты, такой молодой, настолько мудрее меня, что тебе уж е известно, что злые причиняют своим ближним какое-нибудь зло, а добрые - д обро, а я, такой старый, до того невежественен, что не знаю даже, что если я к ого-нибудь из близких сделаю негодным, то должен опасаться от него каког о-нибудь зла, и вот такое-то вел и кое зло я добровольно на себя навлека ю, как ты утверждаешь! В этом я тебе не поверю, Мелет, да и никто другой, я дум аю, не поверит. Но или я не порчу, или если порчу, то ненамеренно; таким образ ом, у тебя-то выходит ложь в об о их случаях. Если же я порчу ненамеренно, то за такие невольные проступки не следует по закону приводить сюда, а сл едует, обратившись частным образом, учить и наставлять; потому, ясное дел о, что, уразумевши, я перестану делать то, что делаю намеренно. Ты же меня из бегал и не хотел научить, а привел меня сюда, куда по закону следует прив о дить тех, которые имеют нужду в наказании, а не в научении. Но ведь это уже ясно, о мужи афиняне, что Мелету, как я говорил, никогда н е было до этих вещей никакого дела; а все-таки ты нам скажи, Мелет, каким обр азом, по-твоему, порчу я юношей? Не ясно ли, по обвинению, которое ты против м еня подал, что я порчу их тем, что учу не почитать богов, которых почитает г ород, а почитать другие, н о вые божественные знамения? Не это ли ты раз умеешь, говоря, что своим учением я врежу? - Вот именно это самое. - Так ради них, Мелет, ради этих богов, о которых теперь идет речь, скажи еще раз то же самое яснее и для меня, и для этих вот мужей. Дело в том, что я не мог у понять, что ты хочешь сказать: то ли, что некоторых богов я учу пр и зна вать, а следовательно, и сам признаю богов, так что я не совсем безбожник и не в этом мое преступление, а только я учу признавать не тех богов, которых признает город, а других, и в этом-то ты меня и обвиняешь, что я признаю др у гих богов, и не только сам не признаю, но и других этому научаю. - Вот именно, я говорю, что ты вообще не признаешь богов. - Удивительный ты человек, Мелет! Зачем ты это говоришь? Значит, я не призна ю богами ни Солнце, ни Луну, как признают прочие люди? - Право же так, о мужи судьи, потому что он утверждает, что Солнце - камень, а Л уна - земля. - Берешься обвинять Анаксагора, друг Мелет, и так презираешь судей и счита ешь их столь несведущими по части литературы! Ты думаешь, им неизвестно, ч то книги Анаксагора Клазоменского переполнены подобными мыслями? А мол одые люди, оказывается, узнают это от меня, когда они могут узнать то же са мое, заплативши за это в орхестре иной раз не больше драхмы, и потом смеять ся над Сократом, если бы он приписывал эти мысли себе, к тому же еще столь н елепые! Но скажи, ради Зевса, так-таки я, по-твоему, никаких богов и не призна ю? - То есть вот ничуточки! - Это невероятно, Мелет, да, мне кажется, ты и сам этому не веришь. Что касает ся меня, о мужи афиняне, то мне кажется, что человек этот большой наглец и о зорник и что он подал на меня эту жалобу просто по наглости и озорству да е ще по молодости лет. Похоже, что он придумал загадку и пробует: заметит ли Сократ, наш мудрец, что я шучу и противоречу сам себе, или мне удастся пров ести и его, и прочих слушателей? Потому что мне кажется, что в своем обвине нии он сам себе противоречит, все равно как если бы он сказал: Сократ наруш ает закон тем, что не признает богов, а признает богов. Ведь это же шутка! Ну вот посмотрите, так ли он это говорит, как мне кажется. Ты, почтеннейш ий Мелет, отвечай нам, а вы помните, о чем я вас просил в начале, - не шуметь, ес ли я буду говорить по-своему. Есть ли, Мелет, на свете такой ч е ловек, кот орый дела бы людские признавал, а людей не признавал? Скажите ему, о мужи, ч тобы он отвечал, а не ш у мел бы то и дело. Есть ли на свете кто-нибудь, кто бы лошадей не признавал, а все лошадиное признавал бы? Или: флейтистов бы н е признавал, а игру на флейте признавал бы? Не существует такого, любезней ший! Если ты не жел а ешь отвечать, то я сам буду говорить тебе, а также во т и им. Ну уж на следующее ты должен сам ответить: есть ли на свете кто-нибуд ь, кто бы знамения божественные признавал, а гениев бы не признавал? - Нет. - Наконец-то! Как это хорошо, что они тебя заставили ответить! Итак, ты утвер ждаешь, что божественные знам е ния я признаю и научаю других признав ать - новые или старые все равно, только уж самые-то божественные знамения признаю, как ты говоришь и ты подтвердил это клятвою; а если я признаю боже ственные знамения, то мне уже никак невозможно не признавать гениев. Раз ве не так? Конечно так. Принимаю, что ты согласен, если не отвечаешь. А не счи таем ли мы гениев или богами, или детьми богов? Да или нет? - Конечно, считаем. - Итак, если гениев я признаю, как ты утверждаешь, а гении суть своего рода б оги, то оно и выходит так, как я сказал, что ты шутишь и предлагаешь загадку, утверждая, что я не признаю богов, и в то же время что я признаю б о гов, п отому что гениев-то я по-крайней мере признаю. А с другой стороны, если ген ии вроде как побочные дети богов, от нимф или каких-то еще существ, как это и принято думать, то какой же человек, признавая божьих детей, не будет при знавать богов? Это было бы так же нелепо, как если бы кто-нибудь признавал, что существуют мулы - лошадиные и ослиные дети, а что существуют лошади и о слы, не признавал бы. Нет, Мелет, не может быть, что ты подал это о б винен ие иначе, как желая испытать нас, или же ты недоумевал, в каком бы настояще м преступлении обвинить меня. А чтобы ты мог убедить кого-нибудь, у кого ес ть хоть немного ума, что один и тот же человек может признавать и дем о ническое, и божественное и в то же время не признавать ни демонов, ни богов , это никоим образом не возможно. Впрочем, о мужи афиняне, что я не виновен в том, в чем меня обвиняет Мелет , это, мне кажется, не требует дальнейших доказательств, довольно будет и с казанного. А что у многих явилось против меня сильное ожесточение, о чем я и говорил в начале, это, будьте уверены, истинная правда. И если что погуби т меня, так именно это; не Мелет и не Анит, а клевета и недоброжелательство многих - то, что погубило уже немало честных людей, думаю, что и еще погубит. Не думайте, что дело на мне остановится! Но пожалуй, кто-нибудь скажет: не с тыдно ли тебе, Сократ, зан и маться таким делом, от которого, может быть, тебе прийдется теперь умереть? А на это я по справедливости могу во з р азить: нехорошо ты это говоришь, мой милый, будто человеку, который принос ит хотя бы малую пользу, следует принимать в расчет смерть, а не думать все гда лишь о том, делает ли он дела справедливые или несправедливые, дела до брого человека или злого. Плохими, по твоему рассуждению, окажутся все те полубоги, которые пали под Троей, в том числе и сын Фетиды, который из стра ха сделать что-нибудь постыдное до того презирал опасность, что, когда ма ть его, богиня, видя, что он горит желанием убить Гектора, сказала ему, помн ится, так: “ Дитя мое, если ты ото м стишь за убийство друга твоего Патро кла и убьешь Гектора, то сам умрешь: “ Скоро за сыном Приама конец и тебе уг отован “, - он, услыхав это, не посмотрел на смерть и опасность, а гораздо бол ьше убоялся оставаться в живых, б у дучи трусом и не мстя за друзей. “ Ум ереть бы, - говорит он, - мне тотчас, покарав обидчика, только бы не оставатьс я еще здесь, у кораблей дуговидных, посмешищем для народа и бременем для з емли “. Кажется ли тебе, что он подумал при этом о смерти и об опасности? Вот оно как бывает поистине, о мужи афиняне: где кто поставил себя, думая. что д ля него это самое лучшее место, или же поставлен начальником, там и должен переносить опасность, не принимая в расчет ничего, кроме позора, - ни смерт и, ни еще чего-нибудь. Было бы ужасно, о мужи афиняне, если бы, после того как я оставался в строю, к ак и всякий другой, и подверга л ся опасности умереть тогда, когда меня ставили начальники, вами выбранные для начальства надо мною, - под Пот и деей, Амфиполем и Делием, - если бы теперь, когда меня поставил сам бог, для того, думаю, чтобы мне жить, заним а ясь философией, и испытывать самог о себя и других, если бы теперь я испугался смерти или еще чего-нибудь и бе жал из строя; это было бы ужасно, и тогда в самом деле можно было бы по справ едливости судить меня за то, что я не пр и знаю богов, так как не слушаюс ь оракула, боюсь смерти и считаю себя мудрым, не будучи таковым, потому что боят ь ся смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знае шь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, что есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное , что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это позорное невежество - ду мать, что знаешь то, чего не знаешь? Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и к ажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, т ак и думаю, что не знаю. А что нарушать закон и не слушаться того, кто лучше м еня, будь это бог или человек, нехорошо и постыдно - это вот я знаю. Никогда п оэтому не буду я бояться и избегать того, что может оказаться и благом, бол ее, чем того, что наверное есть зло. Так что если бы вы меня отпустили, не пов ерив Аниту, который сказал, что или мне вообще не следовало приходить сюд а, а уж е с ли пришел, то невозможно не казнить меня, и внушал вам, что есл и я уйду от наказания, то сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, раз вратятся уже в конец все до единого, - даже если бы вы меня отпустили и при э том сказали мне: на этот раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим т ебя, с тем, однако, чтобы ты больше не занимался этим исследованием и остав ил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть , - так вот, говорю я, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам ска зал: “Желать вам всякого добра - я желаю, о м у жи афиняне, и люблю вас, а сл ушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока во мне есть дыхание и способност ь, не пер е стану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из в ас, кого только встречу, говоря то самое. что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех про славленного за му д рость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разу мности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, не заботиш ься и не помышл я ешь? “ И если кто из вас станет возражать и утверждать, что он об этом заботится, то я не оставлю его и не уйду от него тотчас же, а б уду его расспрашивать, пытать, опровергать и, если мне покажется, что в нем нет доблести, а только говорит, что есть, буду попрекать его за то, что он са мое дорогое не ценит ни во что, а плохое ценит дороже всего. Так я буду пост упать со всяким, кого только встречу, с молодым и старым, с чужеземцами и с вами, с вами особенно, п о тому что вы мне ближе по крови. Могу вас уверит ь, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас больш е го бла га, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю кажд ого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и сильнее не о телах ваши х или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от д енег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочи е блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да, если бы такими словам и я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто утвержд а ет, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор. Вот почему я могу в ам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет - поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло уми рать много раз. Не шумите, мужи афиняне, исполните мою просьбу - не шуметь по поводу тог о, что я говорю, а слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю. Я намерен сказать вам и еще кое-что, от чего вы, наверное, пожелаете кр и чать, толь ко вы никоем образом этого не делайте. Будьте уверены. что если вы меня так ого, как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели мне. Мне-то ведь не будет никакого вреда ни от Милета, ни от Анита, да они и не м о гут мне повредить, потому что я не думаю, чтобы худшему было позволено вредить лу чшему. Разумеется, он может убить, изгнать из отечества, отнять все права. Но ведь это он или еще кто-нибудь считает все подобное за великое зло, а я н е считаю; гораздо же скорее считаю я злом именно то, что он теперь делает, з амышляя несправедливо осудить человека на смерть. Таки образом, о мужи а финяне, я защищаюсь теперь совсем не ради себя, как это может казаться, а р ади вас, чтобы вам, осудивши меня на смерть, не проглядеть дара, который вы получили от бога. В самом деле, если вы меня убьете, то вам нелегко будет на йти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нужда ющейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом деле, мне кажется, что бог послал м еня городу как такого, который целый день, не переставая, всюду садится и к аждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам не легко бу дет найти, о мужи, а меня вы можете с о хранить, если вы мне поверите. Но о чень может статься, что вы, как люди, которых будят во время сна, ударите ме ня и с легкостью убьете, послушавшись Анита, и тогда всю остальную вашу жи знь проведете во сне, если только бог, жалея вас. не пошлет вам еще кого-ниб удь. А что я такой как будто бы дан городу богом, это вы можете усмотреть во т из чего: похоже ли на что-нибудь человеческое, что я забросил все свои со бственные дела и сколько уже лет терпеливо переношу упадок домашнего хо зяйства, а вашим делом занимаюсь всегда, обращаясь к каждому частным обр азом, как отец или старший брат, и убеждая заботиться о добродетели. И если бы я от этого пользовался чем-нибудь и получал бы плату за эти наставлени я, тогда бы еще был у меня какой-нибудь расчет, а то сами вы теперь видите, чт о мои обв и нители, которые так бестыдно обвиняли меня во всем прочем, т ут по крайней мере оказались неспособными к бе с стыдству и не предст авили свидетеля, который показал бы, что я когда-либо получал какую-нибуд ь плату или треб о вал ее; потому, думаю, что я могу представить верного свидетеля того, что я говорю правду, - мою бедность. Может в таком случае показаться странным, что я подаю эти советы частным образом, обходя всех и во всем вмешиваясь, а выступать всенародно в вашем собрании и давать советы городу решаюсь. Причина этому та самая, о которо й вы часто и повсюду от меня слышали, а именно что мне бывает какое-то чуде сное божественное знамение; ведь над этим и Мелет посмеялся в своей жало бе. Началось это у меня с детства: вдруг - какой-то голос, который вс я кий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать,а склонять к чему-н ибудь никогда не склоняет. Вот этот-то голос и не допускает меня занимать ся государственными делами. И кажется прекрасно делает, что не допускает . Будьте уверены, о мужи афиняне, что если бы я попробовал заниматься госуд арственными делами, то уже давно бы погиб и не принес бы пользы не себе, ни вам. И вы на меня не сердитесь, если я вам скажу правду: нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противиться вам или како му-нибудь другому большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве. Нет, кто в самом деле ратует на малое время, должен оставаться частным челове ком, а вступать на общественное поприще не должен. Доказательства этого я вам представлю самые веские, не рассуждения, а то, что вы цените дороже, - дела. Итак, выслушайте, что со мною случилось, и тогда вы увидите, что я под страхом смерти никого не могу послушаться в о пре ки справедливости, а не слушаясь, могу от этого погибнуть. То, что я намере н вам рассказать, досадно и скучно слушать, зато это истинная правда. Нико гда, афиняне, не занимал я в городе никакой другой должности, но в Совете я был. И пришла нашей филе Антиохиде очередь заседать в то время, когда вы же лали судить огулом десятерых страт е гов, которые не подобрали постра давших в морском сражении, - судить незаконно, как вы сами признали это впо сле д ствии. Тогда я , единственный из пританов, восстал против нарушен ия закона, и в то время, когда ораторы готовы б ы ли обвинить меня и поса дить в тюрьму и вы сами этого требовали и кричали, - в то время я думал, что м не скорее сл е дует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и с праведливости, нежели из страха перед тюрьмою или сме р тью быть заод но с вами, желающими несправедливого. Это еще было тогда, когда город упра влялся народом, а когда наступила олигархия, то и Тридцать в свою очередь призвали меня и еще четверых граждан в Круглую палату и велели нам приве зти из Саламина саламинца Леонта, чтобы казнить его. Многое в этом роде пр иказывали они делать и мн о гим другим, желая отыскать как можно больш е виновных. Только и на этот раз опять я доказал не словами, а делом, что для меня смерть, если не грубо так выразиться,- самое пустое дело, а вот воздер живаться от всего беззаконного и безбожного - это для меня самое важное. Т аким образом, как ни могущественно было это правительство, а меня оно не и спугало настолько, чтобы заставить сделать что-нибудь несправедливое, н о, когда вышли мы из круглой палаты, четверо из нас отправились в Саламин и привезли Леонта, а я отправился домой. И по всей вероятности, мне пришлось бы за это умереть, если бы правительство не распалось в самом скором врем ени. И всему этому у вас найдется много свидетелей. Кажется ли вам после этого, что я мог бы прожить столько лет, если бы заним ался общественными делами, зан и мался бы притом достойно порядочног о человека, спешил бы на помощь к правым и считал бы это самым важным, как о но и следует? Никоим образом, о мужи афиняне! И никому другому это не возмо жно. А я всю жизнь оставался таким, как в общественных делах, насколько в н их участвовал, так и в частных, никогда и ни с кем не соглашаясь вопреки сп раведливости, ни с теми, которых клеветники мои называют моими учениками , ни еще с кем-нибудь. Да я и не был никогда ничьим учителем, а если кто, молод ой или старый, желал меня слушать и видеть, как я делаю свое дело, то я ником у никогда не препятствовал. И не то чтобы я, получая деньги, вел беседы, а не получая, не вел, но одинаково как богатому, так и бедному позволяю я меня с прашивать, а если кто хочет, то и отвечать мне и слушать то, что я говорю. И з а это, хороши ли эти люди или дурны, я по справедливости не могу отвечать, п отому что никого из них никогда никакой науке я не учил и не обещал научит ь. Если же кто-нибудь утверждает, что он частным образом научился от меня ч ему-нибудь или слышал от меня что-нибудь, чего бы не слыхали и все прочие, т от, будьте уверены, говорит н е правду. Но от чего же некоторые любят подолгу бывать со мною? Слышали вы это, о муж и афиняне; сам я вам сказал всю правду: потому что они любят слушать, как я п ытаю тех, которые считают себя мудрыми, не будучи таковыми. Это ведь не лиш ено удовольствия. А делать это, говорю я, поручено мне богом и через порица ния, и в сновидениях, вообще всякими способами, какими когда-либо еще обна руживалось божественное определение и поручалось челов е ку делать что-нибудь. Это не только верно, афиняне, но и легко доказуемо. В самом деле, если одних юношей я ра з вращаю, а других уже развратил, то ведь те из ни х, которые уже состарились и узнали, что когда-то, во время их мол о дост и, я советовал им что-то дурное, должны были бы теперь прийти мстить мне и о бвинять меня. А если сами они не захотели, то кто-нибудь из их домашних, отц ы, братья, другие родственники, если бы только их близкие потерпели от мен я что-нибудь дурное, вспомнили бы теперь об этом. Да уж, конечно, многие из н их тут, как я вижу: ну вот, во-первых, Критон, мой сверстник и из одного со мно ю дема, отец вот его, Критобула; затем сфеттиец Лисаний, отец вот его Эсхин а; еще кефисиец Антифон, отец Эпигена; а еще вот братья тех, которые ходили за мною, - Никострат, сын Феозодита и брат Феодота; самого Феодота уже нет в живых, так что он по крайней мере не мог упросить брата, чтобы он не говори л против меня; вот и Парал, Демодоков сын, которому Феаг приходился братом ; а вот Адимант, Арист о нов сын, которому вот он, Платон, приходится брат ом, и Эантодор, брат вот этого, Аполлодора. Я могу назвать еще многих други х, и Мелету в его речи всего нужнее было выставить кого-нибудь из них как с видетеля; а если тогда он забыл это сделать, то пусть сделает теперь, я ему разрешаю, и, если он может заявить что-нибудь такое, пусть говорит. Но вы ув идите совсем противоположное, о мужи, увидите, что все готовы броситься н а помощь ко мне, к тому развр а тителю, который делает зло их домашним, к ак утверждает Мелет и Анит. У самих развращенных, пожалуй, еще может быть о снование защищать меня, но у их родных, которые не развращены, у людей уже старых, какое может быть др у гое основание защищать меня, кроме прямо й и справедливой уверенности, что Мелет лжет, а я говорю правду. Но об этом довольно, о мужи! Вот приблизительно то, что я могу так или ина че привести в свое оправд а ние. Возможно, что кто-нибудь из вас рассерд ится, вспомнив о себе самом, как сам он, хотя дело его было и не так важно, ка к мое, упрашивал и умолял судей с обильными слезами и, чтобы разжалобить и х как можно больше, прив о дил своих детей и множество других родных и д рузей, а вот я ничего такого делать не намерен, хотя подвергаюсь, как оно м ожет казаться, самой крайней опасности. Так вот возможно, что, подумав об э том, кто-нибудь не сочтет уже нужным стесняться со мною и, рассердившись, п одаст в сердцах свой голос. Думает ли так кто-нибудь из вас в самом деле, я э того не утверждаю; а если думает, то мне кажется, что я отвечу ему правильн о, если скажу: есть и у меня, л ю безнейший, кое-какие родные; тоже ведь и я, как говорится у Гомера, не от дуба родился и не от скалы, а произошел от люд ей; есть у меня и родные, есть и сыновья, о мужи афиняне, целых трое, один уже взрослый, а двое - младенцы; тем не менее ни одного из них не приведу я сюда и не буду просить вас о помиловании. Почему же, однако, не намерен я ничего э того делать? Не по презрению к вам, о мужи афиняне, и не потому, что я бы не же лал вас уважать. Боюсь ли я или не боюсь смерти, это мы теперь оставим, но дл я чести моей и вашей, для чести всего города, мне кажется, было бы не хорошо, если бы я стал делать что-нибудь такое в мои года и при том прозвище, котор ое мне дано, верно оно или не верно - все равно. Как-никак, а ведь принято все- таки думать, что Сократ отличается кое-чем от большинства людей; а если та к будут вести себя те из вас, которые, по-видимому, отличаются или мудрость ю, или мужеством, или еще к а кою-нибудь доблестью, то это будет позорно. Мне не раз приходилось видеть, как люди, казалось бы, почтенные пр о дел ывали во время суда над ними удивительные вещи, как будто они думали, что и м предстоит испытать что-то ужа с ное, если они умрут; можно было подума ть, что они стали бы бессмертными, если бы вы их не убили! Мне кажется, эти лю ди позорят город, так что и какой-нибудь чужеземец может заподозрить, что у афинян люди, которые отлич а ются доблестью и которых они сами выбир ают на главные государственные и прочие почетные должности, ничем не отл ичаются от женщин. Так вот, о мужи афиняне, не только нам, людям как бы то ни было почтенным, не следует эт о го делать, но и вам не следует этого поз волять, если мы станем это делать, - напротив, вам нужно делать вид, что вы го раздо скорее признаете виновным того, кто устраивает эти слезные предст авления и навлекает насмешки над гор о дом, нежели того, кто ведет себя спокойно. Не говоря уже о чести, мне кажется, что это не правильно, о мужи, - просить судью и избегать наказания просьбою, вместо того чтобы разъяснять дело и убеждать. Ведь судья посажен не для того, чтобы миловать по прои з волу , но для того, чтобы творить суд; и присягал он не в том, что будет миловать к ого захочет, но в том, что будет с у дить по законам. А потому и нам не сле дует приучать вас нарушать присягу, и вам не следует к этому приучаться, а иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестие. Так уж вы мне не говорит е, о мужи афиняне, будто я должен проделывать перед вами то, чего я и так не с читаю ни хорошим, ни правильным, ни согласным с волею богов, да еще проделы вать это теперь, когда вот он, Мелет, обвиняет меня в нечестии. Ибо очевидн о, что если бы я вас уговаривал и вынуждал бы своею просьбою нарушить прис ягу, то научал бы вас думать, что богов не существует, и, вместо того, чтобы з ащищаться, попросту сам бы обвинял себя в том, что не почитаю богов. Но на д еле оно совсем иначе; почитаю я их, о мужи афиняне, больше, чем кто-либо из мо их обвинителей, и предоставляю вам и богу рассудить меня так, как будет вс его лучше и для меня, и для вас. Критон. Сократ. Что это ты в такое время, Критон? Или уже не рано? Критон. Очень рано. Сократ. А как? Критон. Едва светает. Сократ. Удивляюсь, как это сторож согласился впустить тебя. Критон. Уж он меня знает, Сократ, потому что я часто сюда захожу; к тоьу же я отчасти и ублаготворил его. Сократ. А ты сейчас только пришел или давно? Критон. Довольно давно. Сократ. Почему же ты не разбудил меня тотчас, а сидишь себе возле меня и мо лчишь? Критон. Сохрани меня Зевс, Сократ! Я бы и сам не желал - в такой беде да еще и с пать. На тебя же давно уди в ляюсь, глядя, как ты сладко спишь, и нарочно т ебя не будил, чтобы тебе было как можно приятнее. Разумеется, мне и прежде, во время всей твоей жизни, нередко приходилось удивляться твоему нраву, но особенно я удивляюсь ему т е перь, при этом нечестии, как ты его легк о и терпеливо переносишь. Сократ. Да ведь это было бы и нелепо, Критон, в мои годы - роптать на то, что пр иходится умереть. Критон. И другим, Сократ, случается попадать на старости лет в такую беду, однако же старость нисколько не мешает им роптать на свою судьбу. Сократ. Это правда. Но зачем же ты так рано пришел? Критон. Я пришел с печальным известием, Сократ, печальным и тягостным не д ля тебя, как я вижу, а для меня и для всех твоих близких, - с известием, которо е мне кажется непереносимым. Сократ. С каким это? Уж не пришел ли с Делоса корабль, с приходом которого я должен умереть? Критон. Прийти-то еще не пришел, но думается мне, что придет сегодня, судя п о словам тех, которые прибыли с Суния и оставили его там. Ну вот из того, что они передают, очевидно, что он придет сегодня, и завтра, Сократ, тебе необх одимо будет окончить жизнь. Сократ. Да в добрый час, Критон! Если богам угодно так, пусть будет так. Т олько я не думаю, чтобы он пришел сегодня. Критон. Из чего ты это заключаешь? Сократ. Я тебе скажу. Ведь мне следует умереть на другой день после того, как придет корабль. Критон. так по крайней мере говорят ведающие этим. Сократ. В таком случае я думаю, что он придет не сегодня, а завтра. Заключаю же я это из некоторого сна, кот о рый видел этой ночью незадолго перед т ем, как проснуться, и пожалуй, было кстати, что ты не разбудил меня. Критон. А какой же это был сон ? Сократ. Мне казалось, что подошла ко мне какая-то прекрасная и величест венная женщина в белых оде ж дах, позвала меня и сказала; “Сократ! В третий ты день, без сомнения, Фтии достигнешь холмистой”. Критон. Какой странный сон, Сократ! Сократ. А ведь смысл его как будто ясен, Критон. Аргументы Критона в пользу бегства Сократа из тюрьмы. Критон. Слишком, кажется. Но, дорогой мой Сократ, и теперь еще говорю те бе: послушайся ты меня и не о т казывайся от своего спасения. Ведь меня, если ты умрешь, постигнет не одна беда: кроме того, что я лишусь друга, како го мне никогда и нигде больше не найти, еще многим из тех, которые не близк о знают нас с тобою, покажется, что я не позаботился спасти тебя, будучи в с остоянии сделать это, если бы захотел истратить деньги. Ну а может ли быть хуже таковой славы, когда о нас думают, что мы ценим деньги больше, чем дру зей? Ведь большинство не поверит, что ты сам не захотел уйти отсюда, несмот ря на наши старания. Сократ. Но для чего же нам так заботиться о мнении большинства, мой милый К ритон? Люди со смыслом, кот о рых скорее стоит принимать в расчет, будут думать, что это случилось так, как это случилось. Критон. Но ведь ты уже видишь, Сократ, что необходимо также заботиться и о мнении большинства. Теперь-то оно ясно, что большинство способно причи нять не какое-нибудь маленькое, а пожалуй что и величайшее зло тому, кто пе ред нами оклеветан. Сократ. О, если бы, Критон, большинство способно было делать величайшее зло, с тем чтобы быть спосо б ным и на величайшее добро! Хорошо бы это бы ло! А то ведь оно не способно ни на то, ни на другое: но не может сд е лать ч еловека ни разумным, ни неразумным, а делает что попало. Критон. Положим, что это так, Сократ, но вот ты мне что скажи: уж не боишься л и ты за меня и за прочих бли з ких, что, если ты уйдешь отсюда, доносчики п ричинят нам неприятности за это, что мы тебя отсюда похители, и что мы долж ны будем потерять довольно много денег, а то и все наше состояние или даже подвергнуться, сверх того, еще чему-нибудь? Если ты боишься чего-нибудь та кого, то оставь это, потому что справедливость требует, чтобы мы ради твое го спасения подверглись подобной опасности, а если понадобится, то и бол ьшей. Нет, послушайся ты меня и не делай иначе. Сократ. Не этого одного я опасаюсь, Критон, но и многого другого. Критон. Этого уж ты не бойся. Да и немного просят денег за то, чтобы спасти т ебя и вывести отсюда. Что же к а сается наших доносчиков, то разве ты не знаешь, какой это дешевый народ и что для них вовсе не может понадобиться много денег. Ты же можешь вполне располагать моим имуществом , и я думаю, ч то его будет достаточно. Если, нак о нец, заботясь обо мне, ты думаешь, чт о не нужно тратить моего имущества, то вот твои иноземные друзья, которые здесь, готовы за тебя заплатить; один уже и принес необходимые для этого д еньги - Симмий Фиванец. То же самое готов сделать и Кебет, и и еще очень мног ие. Повторяю я тебе - не бойся ты этого и не отказывайся от своего спасения; не смущайся тоже и тем, о чем ты говорил на суде, что, уйдя отсюда, ты не знал бы, на что себя употребить: и во мн о гих других местах, куда бы ты не приш ел, тебя будут любить. А если бы ты пожелал отправиться в Фессалию, то у мен я есть друзья, которые будут тебя высоко ценить и оберегать, так что во все й Фессалии ни один человек не дост а вит тебе огорчения. А к тому же, Сок рат, ты затеял, мне кажется, несправедливое дело - предавать самого себя, к огда можешь спастись. Ведь ты добиваешься для себя того же самого, чего мо гли бы добиться - да и добились уже - твои враги, желая погубить тебя. Мало то го, мне кажется, что ты предаешь и своих собственных сыновей, оставляя их н а произвол судьбы, между тем как мог бы и прокормить и воспитать их, и твоя это вина, если они будут жить как пр и дется; придется же им испытать, ра зумеется, то самое, что выпадает обыкновенно сиротам на их сиротскую дол ю. В самом деле, или не нужно и заводить детей, или уж нести все заботы о них - кормить и воспитывать, а ты, мне кажется, выбираешь самое легкое; следует ж е тебе выбирать то, что выбирает человек добросовестный и мужественный, ос о бенно если говоришь, что всю жизнь заботишься о добродетели. Что к асается меня, то мне стыдно и за тебя, и за нас, твоих близких, если станут ду мать, что все это случилось с тобою по какой-то трусости с нашей стороны: и то, что дело поступило в суд, - ты явился, хотя мог и не явиться, - и самый суд, к ак он происходил, и, наконец, эта нелепая развязка, как будто бы мы отступи ли по какой-то негодности и трусости с нашей стороны, ибо ни мы тебя не спа сли, ни сам ты себя не спас, между тем как это было вполне возможно, если бы м ы только на что-нибудь годились. Вот ты и смотри, Сократ, как бы все это не ок азалось не только вредным, но и позорным для нас с тобою. Однако подумай; в ернее, впрочем, что и думать-то уже некогда, а нужно решить, решение же може т быть одно, потому что в следу ю щую ночь все уже должно быть сделано, а если еще будем ждать, то уже ничего нельзя будет сделать. Но умоляю тебя вс ячески, Сократ, послушайся меня и ни в каком случае не поступай иначе. Сократ. О милый Критон, твое усердие стоило бы дорогого, если бы оно бы ло направлено сколько-нибудь верно, а иначе, чем больше, тем тяжелее. А пот ому следует обсудить, нужно ли нам это делать или нет. Таков уж я всегда, а н е теперь только, что из всего, что во мне есть, я не способен руководствова ться ничем, кроме того разумного убеждения, которое, по моему расчету, ока зывается наилучшим. А те убеждения, которые я высказывал прежде, я не могу отбросить и теперь, после того как случилось со мною это несчастье; напро тив, они кажутся мне как будто все такими же, и я почитаю и уважаю то же само е, что и прежде, и если в настоящее время мы не найдем ничего лучшего, то мож ешь быть уверен, что я с тобою отнюдь не соглашусь, даже если бы всесильное большинство вздумало устр а шать нас, как детей, еще большим количест вом пугал, чем теперь, когда оно насылает на нас оковы, казни и лишение иму щества. Как же бы в таком случае исследовать нам это дело всего правильне е? Не вернуться ли сначала к тому, о чем ты говорил, - к вопросу о мнениях - и п осмотреть, хорошо ли говаривали мы неоднократно, что на одни мнения след ует обращать внимание, а на другие нет; или, может быть, это было хорошо гов орено в то время, когда мне еще не нужно было умирать, ну а теперь уже стало ясно, что мы это так только говорили, а что по правде это были сущие пстяки? Что касается меня, Критон, то я очень желаю рассмотреть вместе с тобою, пок ажутся ли мне эти слова скол ь ко-нибудь иными, после того как я попал в настоящую беду, или они покажутся мне все такими же, и захотим ли мы их ост авить или последовать им. Как-никак, а люди, которые знали, что говорили. не однократно, мне думается, утве р ждали то самое, что я сейчас сказал, - чт о из мнений, какие бывают у людей, одни следует, а другие не следует высоко ценить. Скажи мне, ради богов, Критон, разве это, по-твоему, не хорошо было го ворено? Ведь тебе, судя по-человечески, не предстоит завтра умереть, и у те бя нет в настоящее время такого несчастья, которое могло бы сбивать тебя с толку; так посмотри же, правильно ли это, по-твоему, говорят люди, что не вс е человеческие мнения следует уважать, но одни следует уважать, а другие нет. Как по-твоему? Не хорошо ли это говорят? Критон. Хорошо. Сократ. Значит, хорошие мнения нужно уважать, а дурные не нужно? Критон. Да. Сократ. Но хорошие мнения - это мнения людей разумных, а дурные - неразумны х? Критон. Как же иначе? Cократ. Ну а как мы решили такой вопрос: тот, кто занимается гимнастикой, об ращает ли внимание на мнение, похвалу и порицание всякого или только одн ого, а именно врача или учителя гимнастики? Критон. Только его одного. Сократ. Значит, ему нужно бояться порицаний и радоваться похвалам одного того, а не всех? Критон. Очевидно. Сократ. Стало быть, он должен вести себя, упражнять свое тело, ну и, разумее тся, есть и пить так, как это кажется нужным одному - тому, кто к этому делу п риставлен и понимает в нем, а не так, как это кажется нужным всем остал ь ным. Критон. Это верно. Сократ. Хорошо. А если он этого одного не послушается и не будет ценить его мнения, а будет ценить слова или тех, которые в этом ничего не понимают, то не потерпит ли он какого-нибудь зла? Критон. Конечно, потерпит. Сократ. Какое же это зло? Чего оно касается? Из того, что пренадлежит ослуш нику, чего именно? Критон. Очевидно, тела, ведь его оно и разрушает. Сократ. Ты хорошо говоришь. Уж не так ли и в остальном, Критон, чтобы не пере числять всех случаев? Ну вот, конечно, и относительно справедливого и нес праведливого, безобразного и прекрасного, доброго и злого - того самого, о чем мы теперь совещаемся, нужно ли нам относительно всего этого бояться и следовать мнению большинства или же мнению одного, если только есть та кой, кто это понимает, и кого должно стыдиться и бояться больше, чем всех о с тальных, вместе взятых? Ведь если мы не последуем за ним, то мы испорти м и уничтожим то самое, что от справедл и вости погибает, как мы и раньш е это утверждали. Или это не так? Критон. Думаю, что так, Сократ. Сократ. Ну а ежели, последовав мнению невежд, мы погубим то, что от здоро вого становится лучше, а от н е здорового разрушается, будет ли стоить жить, после того как оно будет разрушено? Я говорю это о теле, не правда ли? Критон. Да. Сократ. Так стоит ли нам жить с негодным и разрушенным телом? Критон. Никоим образом. Сократ. Ну а стоит ли нам жить, когда разрушено то, чему несправедливость в редит, а справедливость бывает в пользу? Или, может быть, то , к чему относит ся справедливость и несправедливость, - что бы это там ни было - мы ценим ме ньше, нежели тело? Критон. Никоим образом. Сократ. А напротив, ценим больше? Критон. Да, и много больше. Сократ. Стало быть, уже не так-то должны мы заботиться о том, что скажет о нас большинство, мой милый, а должны заботиться о том, что скажет о нас тот, кто понимает, что справедливо и что несправедливо, - он один да еще сама ис тина. Таким образом, в твоем рассуждении неправильно, во-первых, то, что ты утверждаешь, будто мы должны заботиться о мнении большинства относител ьно справедливого, прекрасного, доброго и им противоположного. “Да, но ве дь большинство, - скажут на это, - способно убивать нас”. Критон. Ты прав, сократ, так могут сказать. Сократ. Но, мой милейший, не знаю как тебе, а мне относительно этого расс уждения сдается, что подобное ему у нас было и раньше. Подумай-ка ты опять вот о чем: стоим ли мы еще или не стоим за то, что всего больше ну ж но цен ить не жизнь как таковую, а жизнь достойную. Критон. Конечно, стоим. Сократ. А что хорошее, прекрасное, справедливое, что все это одно и то же - ст оим ли мы за это или не стоим? Критон. Стоим. Сократ. Так вот на основании того, в чем мы согласны, нам и следует рассмот реть, будет ли справедливо, если я буду стараться уйти отсюда вопреки вол е афинян, или же это будет несправедливо, и если окажется, что справедливо , то попытаемся это сделать, а если нет, то оставим. Что же касается твоих со ображений относительно расходов, общ е ственного мнения, воспитания детей, то, говоря по правде, Критон, не есть ли это соображения людей, котор ые один а ково готовы убивать, а потом, если бы это было можно, воскреша ть, так себе, ни с того ни с сего, - соображения того же самого большинства? Н о нам с тобою, как этого требует наше рассуждение, следует, кажется. рассмо треть только то, о чем мы сейчас говорили, - справедливо ли мы поступим, есл и будем платить деньги и благодарить тех, которые меня отсюда выведут, ил и если будем сами выводить и сами выходить, или же наоборот, делая все это, мы поистине нарушим справедливость; и если бы оказалось, что поступать т аким образом - несправедливо, тогда бы уж не следов а ло беспокоиться о том, что, оставаясь здесь и ничего не делая, мы должны умереть или подвергн уться еще чему-нибудь, если уж иначе приходится нарушить справедливость. Критон. Говорить-то, мне кажется, ты хорошо говоришь, но разбери-ка, что нам следует делать, Сократ. Сократ. Разберем-ка, милейший, сообща, и если у тебя найдется возразить ч то-нибудь на мои слова, то во з ражай и я тебя послушаюсь; а если не найде тся, то уж ты перестань, мой милейший, говорить мне одно и то же, будто я долж ен уйти от сюда вопреки афинянам, ибо что меня касается, то я очень дорожу тем, чтобы поступать в этом деле с твоего согласия, а не вопреки тебе. Заме ть же особенно начало исследования, покажется ли оно тебе удовлетвор и тельным, и постарайся отвечать по чистой совести. Критон. Я постараюсь. Сократ. Пологаем ли мы, что ни в коем случае не следует добровольно наруша ть справедливость или что в одном случае следует, а в другом нет? Или же мы полагаем, что уж нарушать справедливость никоим образом не может быть хо рошо или честно. в чем мы и прежде нередко с тобою соглашались? Или все эти наши прежние соглашения улет у чились за несколько последних дней, и вот оказывается, что мы, люди немолодые, Критон, давно уже беседуя друг с д ругом как будто о деле, и не замечали того, что мы ничем не отличаемся от де тей? Или же, всего вероятнее, что, как мы тогда говорилди, так оно и есть: сог ласно или не согласно с этим большинство, пострадаем ли мы от этого больш е или меньше, чем теперь, а уж нарушение справедливости во всяком случае в редно и постыдно для того, кто ее нар у шает. Полагаем мы это или нет? Критон. Полагаем. Сократ. Значит, ни в каком случае не следует нарушать справедливость? Критон. Нет, конечно. Сократ. Значит, вопреки мнению большинства нельзя и воздавать несправ едливостью на несправедливость, если уж ни в каком случае не следует нар ушать справедливость? Критон. Очевидно, нет. Сократ. А теперь вот что, Критон: делатьзло - должно или нет? Критон. Разумеется, не должно, Сократ. Сократ. Ну а воздавать злом за зло, как этого требует большинство, справед ливо или несправедливо? Критон. Никоим образом не справедливо. Сократ. Потому, кажется, что делать людям зло или нарушать справедливос ть - одно и то же. Критон. Верно говоришь. Сократ. Стало быть, не должно ни воздавать за несправедливость несправ едливостью, ни делать людям зло, даже если бы пришлось и пострадать от них как-нибудь. Только ты смотри, Критон, как бы не оказалось, что, соглаш а я сь с этим, ты соглашаешься вопреки общепринятому мнению, потому что я зна ю, что так думают и будут думать н е многие. Впрочем, когда они думают та к, а другие не так, тогда уже не бывает общего совета, а непременно каждый п резирает другого за его образ мыслей. То же вот и ты, рассмотри-ка это как м ожно лучше, согласен ли ты со мной, кажется ли тебе это так же, как и мне, и мо жем ли мы начать совещание с того, что ни нарушать справедливость, ни возд авать за несправедливость несправедливостью, ни воздавать злом за прет ерпеваемое зло ни в каком случае не пр а вильно? Или ты отступаешься и н е согласен с этим началом? Мне же и прежде так казалось, и теперь еще кажет ся, а если, по-твоему, это иначе как-нибудь, то говори и научай. Но если ты ост анешься при прежних мыслях, тогда слушай дальше. Критон. И остаюсь при прежних мыслях, и думаю то же, что и ты. Говори же. Сократ. Ну уж после этого, разумеется, я скажу или, вернее, спрошу: ежели ты п ризнал что-либо справедливым, нужно ли это исполнять или не нужно? Критон. Нужно. Сократ. Вот ты и смотри теперь: уходя отсюда без согласия города, не прич иняем ли мы этим зло кому-нибудь, и если причиняем, то не тем ли, кому всего м енее можно его причинять? И исполняем ли мы то, что признали справедливым, или нет? Критон. Я не могу отвечать на твой вопрос, Сократ: я этого не понимаю. Речь Законов в поддержку возражений Сократа. Сократ. Ну так посмотри вот на что: если бы, в то время как мы собиралис ь бы удрать отсюда - или как бы это там ни называлось, - если бы в это самое вр емя пришли сюда Законы и Государство и, заступив нам дорогу, спр о сили : “Скажи-ка нам, Сократ, что ты задумал делать? Не задумал ли ты этим самым де лом, к которому приступаешь, погубить и нас, Законы, и все Государство, нас колько это от тебя зависит? Или тебе кажется, что еще может стоять целым и невредимым то государство, в котором судебные приговоры не имеют никако й силы, но по воле частных лиц становятся недействительными и уничтожают ся?” Что скажем мы на это или на что-нибудь подобное, Критон? Ведь не одни то лько риторы могут сказать многое в защиту того закона, который мы отменя ем и который требует, чтобы судебные решения сохраняли силу. Или, может бы ть, мы возразим, что ведь это же город поступил с нами несправе д ливо и решил дело неправильно? Это мы, что ли, им скажем? Критон. Разумеется это самое, Сократ! Сократ. “Как же это так, - могут сказать Законы, - разве у нас с тобою, Сокра т, был еще какой-нибудь дог о вор кроме того, чтобы твердо стоять за суд ебные решения, которые вынесет город?” И если мы бы стали этому уди в ля ться, то, вероятно, они сказали бы: “Ты нашим словам не удивляйся, Сократ, но отвечай; кстати, это твое обыкнов е ние - пользоваться вопросами и отве тами. Отвечай же нам: за какую нашу вину собираешься ты погубить нас и горо д? Не мы ли, во-первых, родили тебя, и не с нашего ли благословления отец твой получил себе в жены мать твою и пр о извел тебя на свет? Ну вот и скажи: п орицаешь ли ты что-нибудь в тех из нас, которые относятся к браку?” “Нет, не порицаю”, - сказал юы я на это. “Но, может быть, ты порицаешь те, которые отно сятся к воспитанию родившегося и к его образованию, каковое ты сам и полу чил? Разве не хорошо распорядились те из нас, которые этим заправляют, тр е буя от твоего отца, чтобы он дал тебе мусическое и гимнастическое во спитание?” “Хорошо”, - сказал бы я на это. “Так. Ну а после того, что родился, в оспитан и образован, можешь ли ты отрицать, во-первых, что наше порождение и наш раб - и ты и твои предки? Если же это так, то думаешь ли ты, что по праву м ожешь с нами равняться? И что бы мы ни намерены были с тобою делать, находи шь ли ты справедливым и с нами делать то же самое? Или, может быть, ты д у маешь так, что если бы у тебя был отец или господин, то по отношению к ним ты не был бы равноправным, так что если бы ты от них терпел что-нибудь, то не мо г бы воздавать им тем же самым, ни отвечать бранью на брань, ни п о боями на побои и многое тому подобное, ну а уж с Отечеством и Законами все это те бе позволено, так что если мы, находя это справедливым, вознамеримся тебя уничтожить, то и ты, насколько это от тебя зависит, вознамеришься уничтож ить нас, Отечество и Законы, и при этом будешь говорить, что поступаешь спр аведливо, - ты, который пои с тине заботишься о добродетели? Или уж ты в с воей мудрости не замечаешь того, что Отечество драгоценнее и матери и От ца, и всех остальных предков, что оно неприкосновеннее и священнее и в бол ьшем почете и у богов, и у людей - у тех, у которых есть ум, и что если Отечеств о сердится, то его нужно бояться, уступать и угождать ему больше, нежели от цу, и либо его вразумлять, либо делать то, что оно велит, и если оно приговор ит к чему- нибудь, то нужно претерп е вать это спокойно, будут ли то розг и или тюрьма, пошлет ли оно на войну, пошлет ли на раны или на смерт, - что все это нужно делать, что это справедливо и что отнюдь не следует сдаваться в рагу, или бежать от него, или бросить свое место, но что и на войне, и на суде, и повсюду следует делать то, что велит Город и Отечество, или же вразумлят ь их, когда этого требует справедливость, учинять же насилие над матерью или над отцом, а тем паче над Отечеством есть нечестие?” Что мы на это скаж ем, Критон? Правду ли говорят Законы или нет? Критон. Мне кажется, правду. Сократ. “Ну вот и рассмотри, Сократ, - скажут, вероятно, Законы, - правду ли мы говорим, что ты задумал несправедливо то, что ты задумал теперь с нам и сделать. В самом деле, мы, которые тебя родили, вскормили, воспит а ли, н аделили всевозможными благами, и тебя и всех прочих граждан, - в то же врем я мы предупреждаем каждого из афинян, после того как он занесен в граждан ский список и познакомился с государственными делами и с нами, Зак о н ами, что если мы ему не нравимся, то ему предоставляется взять свое имущес тво и идти, куда он хочет, и если мы с городом кому-нибудь из вас не нравимся и пожелает кто-нибудь из вас ехать в колонию или поселиться еще где-нибуд ь, ни один из нас, Законов, не ставит ему препятствий и не запрещает уходит ь куда угодно, сохраняя при этом свое имущество. О том же из вас, кто остает ся, зная, как мы уже говорим, что он на деле согласился с нами исполнять то, ч то мы велим; а если он не слушается, то мы говорим, что он втройне нарушает с праведливость: тем, что не пов и нуется нам, своим родителям, тем, что не повинуется нам, своим воспитателям, и тем, что, согласившись нам повин о ваться, он и не повинуется нам и не вразумляет нас, когда мы делаем что-ни будь нехорошо, и хотя мы предлагаем, а не грубо повелеваем исполнять наши решения и даем ему на выбор одно из двух: или вразумлять нас, или исполнять - он не делает ни того ни другого. Таким-то вот обвинениям, говорим мы, будешь подвергаться и ты, если сдел аешь то, что у тебя на уме, и притом не меньше, а больше, чем все афиняне”. А ес ли бы я сказал: “Почему же?”, то они, пожалуй, справедливо зам е тили бы, ч то ведь я-то крепче всех афинян условился с ними насчет этого. Они сказали бы: “У нас, Сократ, имеются великие доказательства тому, что тебе нравилис ь и мне, и наш город, потому что не сидел бы ты в нем так, как не с и дит ни о дин афинянин, если бы он не нравился тебе так, как ни одному афинянину; и ни когда-то не выходил ты из г о рода ни на праздник, ни еще куда бы то ни был о, разве что однажды на Истм да еще на войну; и никогда не путешес т вова л, как прочие люди, и не нападала на тебя охота увидать другой город и друг ие законы, с тебя было довольно нас и нашего города - вот до чего предпочет ал ты нас и соглашался жить под нашим управлением; да и детьми обзавелся т ы в нашем городе потому, что он тебе нравится. Наконец, если бы ты хотол, ты е ще на суде мог бы потребовать для себя изгнания и сделал бы тогда с соглас ия города то самое, что задумал сделать теперь без его согласия. Но в то вр емя ты напускал на себя благородство и как будто бы не смущался мыслию о с мерти и говорил, что предпочитаешь смерть изгнанию, а теперь и слов этих н е стыдишься, и на нас, на Законы, не смотришь, намериваясь нас уничтожить, и п о ступаешь ты так, как мог бы поступить самый негодный раб, намеривая сь бежать вопреки обязательствам и договорам, которыми ты обязался жить под нашим управлением. Итак, прежде всего отвечай нам вот на что: правду ли мы гов о рим или неправду, утвержда, что ты не на словах, а на деле соглас ился жить под нашим управлением?” Что мы на это скажем, мой милый Критон? Н е согласимся ли мы с этим? Критон. Непременно, Сократ. Сократ. “В таком случае, - могут они сказать, - не нарушаешь ли ты обязател ьства и договоры, которые ты с нами заключил, не бывши принужденным их зак лючать и не бывши обманутым и не имевши надобности решить дело в коротко е время, но за целые семьдесят лет, в течение которых тебе можно было уйти, если бы мы тебе не нравились ии если бы договоры эти казались тебе неспра ведливыми. Ты же не предпочитал ни Лакедемона, ни Крита, столь бл а гоус троенных, как ты постоянно это утверждаешь, ни еще кого-нибудь из эллинск их или варварских государств, но выходил отсюда реже, чем выходят хромые, слепые и прочие калеки, - так, особенно по сравнению с прочими афин я на ми, нравился тебе и наш город, и мы, Законы. А вот теперь ты отказываешься от наших условий? Последовал бы ты нашему совету, Сократ, и не смешил бы ты лю дей своим уходом из города! Подумай-ка , в самом деле: нарушив эти условия и оказываясь виновным в че м-нибудь подобном, что сдел а ешь ты хорошего для себя самого и для свои х близких? Что твоим близким будет угрожать изгнание, что они могут лишит ься родного города или потерять имущество, это по меньшей мере очевидно. Что же касается тебя самого, то если ты пойдешь в один из ближайших городо в, в Фивы или Мегару, так как они оба, Сократ, управляются хорошими законам и, то ты придешь туда врагом государственного порядка этих городов, и вся кий, кому дорог его город, будет на тебя коситься, считая тебя разрушителе м законов, и ты утвердишь за твоими судьями славу, будто бы они правил ь но решили дело, потому что разрушитель законов весьма может показаться развратителем молодежи и людей нер а зумных. Так не намерен ли ты избе гать и городов, которые управляются хорошими законами, и людей самых дос то й ных? Но в таком случае стоит ли тебе продолжать жить? Или ты пожела ешь сблизиться с этими людьми и не пост ы дишься с ними беседовать? Но о чем же беседовать, Сократ? Или о том же, о чем и здесь, - о том, что для людей не т ничего дороже, чем доблесть и праведность, соблюдение уставов и законо в? И ты полагаешь, что это было бы недо с тойно Сократа? Надо бы полагать. Но допустим, ты ушел бы дальше от этих мест и прибыл в Фессалию, к друзьям К ритона; это точно, что беспорядок там и распущенность величайшие, и, вероя тно, они с удовольствием стали бы слушать твой рассказ о том, как это было смешно, когда ты бежал из тюрьмы переряженный, надевши козлиную шк у р у или еще что-нибудьЮ что надевают обыкновенно при побеге, и изменив свою наружность. А что ты, старый чел о век, которому, по всей вероятности, не долго осталось жить, решился так малодушно цепляться за жизнь, этого теб е никто не заметит? Может быть и не заметит, если ты никого не обидишь, а ина че, Сократ, ты услышишь много такого, чего вовсе и не заслужил. И вот будешь ты жить, заискивая у всякого рода людей, и ничего тебе не останется делать , кроме как наслаждаться едой, все равно как если бы ты отправился в Фессал ию на ужин. А беседы о справедливости и прочих добродетелях, они куда дену тся? Но разумеется, ты желаешь жить ради детей, для того, чтобы вскормить и воспитать их? Как же это, однако? Вскормишь и воспитаешь, уведя их в Фессал ию, и в добавок ко всему прочему сд е лаешь их чужеземцами? Или ты этого не думаешь делать, а думаешь, что они получат лучшее воспитание и образов а ние, если будут воспитываться при твоей жизни, хотя бы и в дали от тебя ? Или ты думаешь, что твои близкие будут о них заботиться, если ты пересели шься в Фессалию, а если переселишься в Аид, то не будет? Надо полагать, что б удут, если они только на что-нибудь годятся, твои так называемые близкие. Нет, Сократ, послушайся ты нас, своих воспитателей, и не ставь ничего впе реди справедливости - ни детей, ни жизни, ни еще чего-нибудь, чтобы, придя в А ид, ты мог оправдаться этим перед тамошними правителями. В самом деле, есл и ты сделаешь то, что намерен сделать, то и здесь не будет хорошо ни для ьеб я, ни для кого-нибудь из твоих - не будет справедливо, ни согласно с волею бо гов, да и после того, как придешь туда, будет не лучше; и если ты у й дешь т еперь, то уйдешь обиженный не нами, Законами, а людьми. Если ты выйдешь из т юрьмы, столь постыдно во з давши за несправедливость и зло, нарушивши заключенные с нами договоры и обязательства и причинив зло как раз тем, к ому всего менее следовало причинять его, - самому себе, друзьям, Отечеству , нам, то и мы будем на тебя се р диться при твоей жизни, да и там наши брат ья, законы Аида, не примут тебя с радостью, зная, что и нас готов был уничтож ить, насколько это от тебя зависило. Но да не убедит тебя Критон послушать ся скорее его, нежели нас”. Заключение: отказ Сократа от бегства. Уверяю тебя, милый друг, что мне кажется, будто я все это слышу, подобно тому как корибанствующим к а жется, что они слышат флейты, и от этих во т речей звон стоит у меня в ушах и не позволяет мне слышать ничего др у гого. Вот ты и знай - так по крайней мере кажется мне теперь, - что если ты буд ешь говорить противное, то будешь говорить понапрасну. Впрочем, если дум аешь сказать сильнее, говори. Критон. Но мне нечего говорить, Сократ. Сократ. Оставим же это, Критон, и сделаем так, как бог указывает.

Приложенные файлы

  • rtf 11236680
    Размер файла: 245 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий