Бен Элтон попкорн инсценировка


Бен Элтон
Попкорн
Действующие лица:
Брюс Деламитри, режиссер
Брук Дэниелс, актриса
Уэйн, серийный убийца
Скаут, серийная убийца
Фарра Деламитри, жена Брюса
Велвет Деламитри, дочь Брюса
Карл, агент Брюса
Оливер, ведущий
Дейл, ведущая
Профессор ЧэмберсБилл, оператор
Кирстен, звукооператор
Дав, актриса
Восходящая звезда
Редактор
Старый приятель
Кевин
Репортеры 1,2,3,4,5
Продюсер
Доктор Марк
Фанаты, охранники, звезды
Гости на оскаровской вечеринке
Спецназ, телевизионщики
СЦЕНА 1. ДОБРОЕ УТРО, СТРАНА!
Телестудия, запись программы «Кофе-тайм». За студийным столом сидят ведущие – Оливер и Дейл. Сбоку на гостевом диване герой программы – Брюс Деламитри.
ДЕЙЛ и ОЛИВЕР: Доброе утро, Америка!
ДЕЙЛ: В эфире «Кофе-тайм», и сегодня у нас в гостях…
ОЛИВЕР: (искренне рокочущим тембром) Брюс Деламитри! Он является, возможно, самым видным деятелем современной киноиндустрии. Великолепный сценарист, великолепный режиссер. Слава и надежда Голливуда.
ДЕЙЛ: А я слыхала, он и соус для спагетти готовит великолепно (смеется). Успешная творческая карьера требует, однако, и жертв. Не так давно по Голливуду разнеслось нерадостное известие о том, что брак Брюса, женатого на актрисе, фотомодели и рок-певице Фарре Деламитри, переживает не лучшие времена. Об этом мы также поговорим с нашим гостем.
ОЛИВЕР: Сегодня ночь вручения «Оскара». Великая ночь! Numero Uno. Ночь из ночей. Всем ночам ночь. Ночь, которая по всем прогнозам обещает стать величайшей ночью в жизни Брюса Деламитри.
Музыкальная заставка, во время которой ведущие с важным видом перебирают бумаги, в которых, понятное дело, ничего нет.
ОЛИВЕР: Напоминаю, что у нас в студии – Брюс Деламитри, наиболее вероятный претендент на премию «Оскар» в номинации «Лучший режиссер». Несмотря на громкую славу и лестные отзывы критиков, его творчество нельзя оценивать однозначно.
ДЕЙЛ: Фильмы Брюса Деламитри – это жестокие, остроумные и дерзкие триллеры про городские улицы, где жизнь тяжела и сурова, а убийство – обычное дело. Ничего вам не напоминает?
ОЛИВЕР: Еще как напоминает.
ДЕЙЛ: Что можно сказать об улицах американских городов? Вот именно! Они суровы и опасны: на них стремительно взрослеют дети, а насильственную смерть можно вполне назвать образом жизни.
ОЛИВЕР: Ты хочешь сказать, что фильмы Брюса Деламитри отражают жизнь американских улиц?
ДЕЙЛ: Может быть, отражают, а может, и влияют на нее. На этот счет есть разные мнения. Америка, тебе решать.
Музыкальная заставка.
ОЛИВЕР: (Брюсу) Полагаю, нам стоит поподробнее остановиться на том обстоятельстве, что наша индустрия больше не является фабрикой грез. Мы вступили в область сурового реализма. Мы показываем жизнь такой, какая она есть на самом деле.
ДЕЙЛ: Вам не кажется, Брюс, что в последнее время большую важность приобрела проблема убийц-подражателей? Я хочу сказать, она очень заботит американцев. Меня, например, как гражданку Америки, она очень заботит. А вас, Брюс, заботит? Как американского гражданина?
БРЮС: Убийцы-подражатели? Да помилуйте. Все это ерунда. Очередная дежурная тема, раздутая средствами массовой информации. Четыре основных канала в поисках острой проблемы…
ОЛИВЕР: Полно вам, Брюс. Ситуация очень непростая. Парочка настоящих психопатов устраивает пальбу в торговых центрах и убивает чуть ли не каждого встречного. Вам о них, конечно, известно. А в вашем номинированном на «Оскар» фильме «Обыкновенные американцы» действует похожая молодая пара, занимающаяся в точности тем же самым. Кровавый след, который оставили реальные маньяки, уже тянется через три штата, и…
БРЮС: И всякий раз, когда об их преступлениях сообщают по телевизору, в качестве иллюстрации используют кадры из моего фильма. Так что же порождает ассоциации с моим кино? Поступки этих маньяков? Или, может быть, горячее желание телевизионщиков подать в неожиданном ракурсе очередное скучное известие о насильственной смерти? Убийцы-подражатели, кто бы мог подумать! Люди не собаки Павлова. Их не приучишь слюни по звонку пускать. Они не повторяют все, что видят. Если бы людьми было так легко манипулировать, то ни один продукт не провалился бы на рынке и ни одно правительство в истории не пало бы.
Наша киноиндустрия в опасности. Она поставлена под удар. Из нас делают козлов отпущения, мальчиков для битья. Кого винит общество всякий раз, когда какой-нибудь мальчишка побалуется с пушкой? Оно винит Голливуд. Оно винит меня лично. Кому-то могут не нравиться мои фильмы, кто-то может считать их безнравственными. Эти люди вправе придерживаться своего мнения. Но они не вправе навязывать свои трусливые реакционные взгляды всем остальным. Цензура всегда остается цензурой, и меня от нее тошнит!
Невозможно запретить фильм просто потому, что он кому-то не нравится. Сегодня нельзя снимать кино про секс и насилие, а завтра – про что? Про гомосексуалистов? Негров? Евреев?
Оливер и Дейл неловко заерзали в креслах. Слова «негр» и «еврей» в программе «Кофе-тайм» не приветствовались.
БРЮС: В последние несколько недель я много слышал про Магазинных Убийц. Что ж, давайте о них поговорим. Я снял кино про двух маньяков, и тут – увы и ах! – появляются двое настоящих маньяков. И что же происходит? Вы складываете два и два, и получается, что это я во всем виноват! И я за всех в ответе. Интересно!.. А разве до того, как сняли этот фильм, маньяков не было? И вообще до изобретения кинематографа разве не было больных и психопатов? По-вашему, Синяя Борода и Джек Потрошитель сели в машину времени и сгоняли в будущее, чтобы посмотреть мой фильм? А потом решили: «Ага, отличная мысль! Вернусь в свою эпоху и начну мочить людей»?
ДЕЙЛ: Но вы же не станете отрицать… 
БРЮС: Мы козлы отпущения! Преступность вышла из-под контроля, общество – на грани кризиса, и в этом срочно нужно кого-то обвинить. Политики брать на себя ответственность не желают – и кто же остается? Мы, творческие люди, работники индустрии развлечений. Так вот, у меня для вас новость: наше творчество не формирует общество, а только отражает его. И если кому-то это не нравится, то пусть они меняют общество, а не нас!
СЦЕНА 2. «Я ХУДОЖНИК, Я ТАК ВИЖУ!»
Фрагмент фильма «Обыкновенные американцы»
– Да я только и сказал, что с тем же успехом можно искать иголку в стоге сена.
Если бы все не было так серьезно, сторонний наблюдатель мог бы и улыбнуться – настолько мрачный антураж этой сцены не соответствовал банальности разговора.
В темный и мрачный подвал этих двоих затащили силой. Тони, девушка двадцати с небольшим лет, лежала навзничь поперек стола, запястьями и лодыжками прикованная к его ножкам. Боб, приятель Тони, болтался на свисающей со стены цепи. Одежда на нем была изрезана в клочья, и в этих лохмотьях, бывших некогда итальянским костюмом, он выглядел довольно жалко.
Мужчину, который упомянул иголку в стоге сена, звали Эррол. Он и его приятель, откликавшийся исключительно на обращение «мистер Кокс», были гангстерами. Под мышками у обоих торчали огромные пистолеты, причинявшие заметное неудобство. Оба щедро пересыпали речь нецензурными выражениями. Эррол с мистером Коксом полагали, что Боб их кинул, утаив от них наркотики. Боб, естественно, отвергал обвинения гангстеров. Обыск также ни к чему не привел, и в результате Эрролу на ум пришла пословица про иголку в стоге сена.
Мистеру Коксу пословица не понравилась.
– Вот глупости, – сказал он недовольно. – Нет больше никаких стогов. Во всяком случае, это большая редкость.
– Ну, и к чему эти придирки? – спросил Эррол.
– Послушай, если стопроцентная правда – это придирки, значит, я к тебе придираюсь, но только спроси любого на сто миль в округе, видел ли он когда-нибудь в своей жизни хоть один стог сена, и он пошлет тебя к едреной матери, не дожидаясь, пока ты поинтересуешься, не оставил ли он в этом самом стогу свои инструменты.
Тут Эррол сообразил, чем вызвано недоразумение.
– Да я не про это говорю.
– А про что?
– Иголка, о которой идет речь в пословице, никакого отношения к наркотикам не имеет. Там говорится про швейную иглу.
Мистер Кокс, большой любитель поспорить, уступать не собирался.
– А мне начхать на то, какая иголка имеется в виду, – заявил он. – В наши дни никто не станет терять иголки ни в каких стогах. Так что выбирай метафоры посовременней.
Боб, все так же висящий на цепи, тихонько застонал. Не проявили к нему внимания.
– Почему, например, не сказать, что с тем же успехом можно искать в сугробе дорожку кокаина? Такое сравнение до всякого дойдет.
Но теперь заупрямился Эррол.
– Нет, брат, не в кассу, – сердито возразил он. – Вся фишка в том, что иголка и сено очень непохожи, и найти иголку в сене хоть и трудно, но все-таки возможно. А кокаин и снег практически одинаковы. Один от другого хрен отличишь. Мой образ соответствует задаче трудновыполнимой, а твой – невыполнимой в принципе.– Ага, хрен отличишь – пока не снюхаешь весь сугроб. Ноздря, она разницу почует.
Эррол засмеялся. Шутка разрядила атмосферу как нельзя вовремя: еще немного – и дискуссия переросла бы в ссору. Гангстеры расслабились, но Тони с Бобом уютней себя чувствовать не стали.
– Хорошо сказал, – с усмешкой уступил Эррол. – Если, снюхав весь сугроб, дойдешь до дури, от которой тебя потом всю ночь проплющит, значит, это и будет кокаин.
Мистер Кокс, довольный столь эффектным попаданием, испытал приступ великодушия.
– Не хочу делать из мухи слона, – заметил он примирительно, – но в языке, я думаю, должен отражаться современный образ жизни. Не всякая там деревенская дрянь, типа иголок и сена или… как его… старого воробья, которого на мякине не проведешь. Мне на хрен их мякина не нужна. И лошадей, которых у меня отродясь не было, я ни на какой переправе менять не собираюсь.
Боб снова застонал:
– Отпустите меня. Я ничего не брал.
С таким же успехом он мог бы обращаться не к живым гангстерам, а к их бетонным статуям.
– Боб, ты меня не обижай. Ты что, думаешь, я не умею считать? Думаешь, мы с мистером Коксом такие ослы, что и арифметики не знаем?
Боб торопливо заверил Эррола, что ничего подобного не думает.
– С чего же ты, крысеныш, взял, что я не способен заметить разницу между ста килограммами и девяносто девятью? Сотая часть – это не так уж мало. А если я отрежу от тебя сотую часть, ты это не заметишь, как по-твоему?
Чтобы вникнуть в смысл подобной угрозы, много ума не требовалось, но Эррол решил усилить эффект, схватив Боба за его мужское достоинство. Говорят, что практикующие древнее китайское искусство кунфу умеют в случае опасности втягивать мошонку. Однако вряд ли они могли бы это сделать, окажись их яйца зажатыми в кулачище огромного гангстера.
– Я отдал вам все, что получил от Спиди, – запротестовал Боб. – Я ничего у вас не крал. Я не вор.
Эррол выпустил из руки сотую часть Боба и переключил свое внимание на Тони. До сих пор она не принимала участия в беседе, и Эррол, видимо, чувствовал, что были нарушены правила хорошего тона. В конце концов, они с мистером Коксом выступали здесь в роли хозяев.
– Тони, твой приятель – вор? – поинтересовался он.
– Послушай меня, Эррол, – сказала Тони, стараясь говорить спокойно и убедительно, что было не так-то просто сделать, лежа на столе и не имея возможности пошевелиться. – Так у нас ничего путного не выйдет.
– Ясное дело.
– Если Боб вам все расскажет, вы его убьете.
– Мы все равно его убьем.
– Да, но не раньше, чем он заговорит. Поэтому он будет молчать, и мы здесь проторчим до Рождества.
Это был героический поступок. Учитывая весь ужас положения девушки, просто удивительно, что она вообще могла соображать, не говоря уже о том, чтобы так точно сформулировать суть вставшей перед Эрролом проблемы.
– О'кей, Боб, – сказал Эррол, направив на Тони пистолет. – Если сейчас же все не выложишь, я ее пристрелю.
Затея была заведомо безнадежная. Шансов на то, что бездушного наркодилера Боба проймет призыв к его галантности, практически не существовало. Тони это, конечно же, понимала, но прежде чем она успела попросить не впутывать ее в чужие разборки, Эррол выстрелил в нее.
Запах пороха, эхо выстрела в замкнутом пространстве, крик девушки и кровь – все это мигом бы заставило более слабого, а может, более благородного, чем Боб, мужчину заговорить и избавило бы Тони от дальнейших неприятностей. Но Боб не был ни слабым, ни благородным. Обычное сочетание в этом мире.
– Не крал я вашей дури, – не сдавался Боб.
Эррол уселся на стол, не обращая внимания на раненую женщину, распростертую рядом. Он не знал, что делать дальше. Они с мистером Коксом обыскали квартиру Боба, его машину, его одежду – и никакого результата. Где, черт возьми, еще мог прятать Боб пропавшие наркотики?
– Как ты думаешь, в задницу килограмм героина поместится? – спросил он.
– Легко, – ответил мистер Кокс. – Туда чего только не засовывают.
На столе рядом с весами лежала пара резиновых перчаток – Эррол взвешивал в них героин. Он взял одну перчатку, стряхнул с нее кровь Тони и натянул на руку.
– Нету у меня в заднице героина, – заскулил Боб, видимо надеясь, что это удержит Эррола от проведения обследования.
– Хотел бы я тебе верить, Боб, – сказал Эррол. – По правде говоря, перспектива лезть в твою прямую кишку нравится мне не больше, чем тебе. Но, к сожалению, я тебе не верю, и нам обоим придется потерпеть.
Эррол сунул руку Бобу сзади в трусы, немного пошуровал там и заключил:
– Ничего нет.
– Может, у нее, – предположил мистер Кокс и полез Тони под юбку. – Героина вроде нет, – заговорил он уже из-под юбки, – но вообще тут есть на что поглядеть…
ГОЛОС БРЮСА: Спасибо. Остановите здесь.
Кадр замирает.
ГОЛОС БРЮСА: Теперь давайте медленно назад.
Мистер Кокс вынырнул из-под юбки Тони, Эррол снова засунул палец Бобу в зад. Тело бедняжки Тони принялось засасывать обратно вытекшую кровь. Кровавая лужа на столе стала уменьшаться, и даже казалось, что Тони потихоньку оживает. Эррол вынул палец из задницы Боба, вернулся к столу и сел. Ему, по-видимому, было очень больно: он издавал какие-то сдавленные гортанные стоны. Он снял с руки перчатку, встал, попятился от стола и, обращаясь к Бобу, простонал что-то нечленораздельное. Затем достал пистолет и направил его на Тони. С ней в это время происходило чудо. Ее рана заживала. Крови уже не было, а зияющее входное отверстие закупорила пуля. Потом Тони выстрелила в Эррола. Точнее, из нее выстрелило. Пуля высвободилась из тела девушки и полетела в сторону гангстера. Эрролу повезло: на пути пули оказался пистолет. Она угодила прямо в ствол и скрылась где-то в глубине.
ГОЛОС БРЮСА: Отлично. Спасибо. Остановимся пока на этом месте.
Включается свет. За университетской кафедрой стоит Брюс, он выступает перед студентами факультета киноискусств своего родного университета. Рядом с ним за столом сидит куратор - профессор Чэмберс.
БРЮС: Я специально показал вам этот эпизод задом наперед. По-моему, кадры легче подвергнуть деконструкции, когда внимание не занято развитием событий. Запомните этот прием – он вам еще пригодится в работе. А теперь я с удовольствием выслушаю ваши вопросы и соображения по поводу последнего фрагмента. Что скажет наше будущее?
ЧЭМБЕРС: С вашего позволения, я хотел бы задать вопрос.
БРЮС: Валяйте, профессор (улыбается студентам, как бы говоря: «Так уж и быть, сделаем приятное старому козлу»).ЧЭМБЕРС: Не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы добиться и без обследования интимных органов героини?
БРЮС: Что-что? 
ЧЭМБЕРС: Кхм. Я просто спросил, не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы достичь и без обследования интимных органов героини?
Напряженная пауза.
БРЮС: Интимные органы здесь не показаны. Вы что, профессор, не смотрели фрагмент?
ЧЭМБЕРС: Я понимаю, что интимные органы не показаны. И тем не менее они играют в происходящем несоразмерно большую роль.
БРЮС: Я не снимаю фильмов, эксплуатирующих низменные чувства.
ЧЭМБЕРС: И тем не менее, персонаж по имени мистер Кокс разглядывает интимные органы девушки. Разве не так?
БРЮС: Это ирония.
ЧЭМБЕРС: Ирония?
БРЮС: Конечно.
ЧЭМБЕРС: Я вас не понимаю.
БРЮС: Персонаж по имени мистер Кокс, разглядывая интимные органы персонажа по имени Тони, тем самым занимает позицию иронического сопоставления со зрителем. Это вы поняли, профессор?
ЧЭМБЕРС: Боюсь, что нет. Я совершенно не уловил в этой сцене иронического сопоставления. Наверное, туго соображаю?
В поиске сочувствия Брюс бросил в аудиторию взгляд, полный праведного гнева, но ожидаемой реакции не встретил. Студенты несколько растерялись: большинству из них «позиция иронического сопоставления» представлялась чем-то из постельного репертуара. Кто-то нервно захихикал.
ЧЭМБЕРС: При всем моем уважении, мне эта сцена показалась довольно грубой.
БРЮС: Помните ли вы, что следующий план дается с точки зрения дыры Тони?
Из аудитории послышались смешки, как Брюс и рассчитывал. Грубые словечки, которые он произносил с университетских кафедр, были призваны подчеркнуть, насколько глубоко ему на все и на всех плевать.
ЧЭМБЕРС: С точки зрения?
БРЮС: Ну да! Я думал, раз уж вы преподаете основы режиссуры, вам должно быть известно понятие точки зрения.
ЧЭМБЕРС: Я знаю, что означает «точка зрения». Но мне не…
БРЮС: Зритель видит физиономию мистера Кокса с точки зрения интимных органов Тони.
ЧЭМБЕРС: С точки зрения интимных органов?
БРЮС: Вот именно, с точки зрения интимных органов.
ЧЭМБЕРС: Прошу прощения, но все же я не…
БРЮС: Мистер Кокс разглядывает интимные органы, а интимные органы, в некотором роде, разглядывают мистера Кокса.
ЧЭМБЕРС: И в этом заключается ирония?
БРЮС: Ирония, профессор, заключается в том, что мы из данной сцены извлекаем. Я хотел показать, что для мистера Кокса все это обычная работа. Я ставлю мистера Кокса в необычные обстоятельства, дабы подчеркнуть, что его лицо в этот момент не выражает ничего, кроме деловитости. Ему почти скучно. Просто такая у него работа, обычная американская работа.
ЧЭМБЕРС: То есть, по-вашему, многие в Америке зарабатывают себе на жизнь, стреляя женщинам в живот и шаря у них под юбкой в поисках наркотиков?
БРЮС: В Америке убийство – это род занятий, друг мой. Такой же вариант карьеры, как преподавание или медицина.
ЧЭМБЕРС: Ну, наверное, не такой уж обычный вариант…
БРЮС: Ага! Вашими бы устами…
ЧЭМБЕРС: Статистические данные, уверен, подтвердили бы мою правоту. Знаете, мистер Деламитри, следующая реплика мистера Кокса – один из самых моих нелюбимых моментов в вашем фильме?
БРЮС: Вы просто сердце мне разбили. 
Брюс устало улыбнулся студентам, которые наградили его ответным смехом.
ЧЭМБЕРС: Хм-м… да… ну, то есть я понимаю, что о вкусах не спорят, и мой вкус вам откровенно безразличен. Тем не менее, по-моему, слова мистера Кокса «тут есть на что поглядеть» выходят за рамки вкуса вообще.
БРЮС: «Тут есть на что поглядеть» – очень важная фраза, ключевая, центральная фраза всего фильма! Она необходима для того, чтобы моя режиссерская идея дошла наконец до самых тупоголовых зрителей. Я, мистер Чэмберс, отдаю себе отчет в том, что кому-то будет неприятно смотреть этот эпизод. Я также допускаю, что кто-то может найти созданные мною образы возбуждающими. Девушку подвергли грубому насилию, связали, ранили из пистолета, раздели, а потом, когда она находится при смерти, к ней под юбку лезет незнакомый мужчина. Мне подобные образы даются нелегко.
ЧЭМБЕРС: Отрадно слышать.
БРЮС: Поэтому, осознавая лежащую на мне ответственность, я помещаю их в особый смысловой контекст. Показываю реакцию мистера Кокса с точки зрения интимных органов героини.
ЧЭМБЕРС: Вы показываете, как он с улыбкой сообщает, что под юбкой у героини есть на что поглядеть.
БРЮС: Вот-вот! Но заметьте, как он это сообщает! Не ахает: «Вот это да! Я тут копаюсь в интимных органах умирающей! Это ж полный улет! Обалдеть можно!» Он пожимает плечами и говорит: «Тут есть на что поглядеть». Ему это все не нужно. Он спокоен, безразличен… Просто такая у него работа. Как я сказал, для него это всего лишь работа, обыкновенная американская работа. И именно это я хочу донести до зрителя.
ЧЭМБЕРС: (устало) Давайте посмотрим следующий эпизод (кивает студенту, отвечавшему за проектор).
Киноаппарат зажужжал. Фрагмент фильма «Обыкновенные американцы».
Следующая сцена происходила в грязном придорожном баре. Полураздетая женщина танцевала под медленное кантри в исполнении музыкального автомата. У стойки бара сидели двое неприятных грубых дальнобойщиков и не сводили с нее хищных глаз.
Женщина продолжала танцевать. И какая женщина! Мечта дальнобойщика, волшебный сон ковбоя! Она была из белой бедноты, но выглядела как представительница белой бедноты, только что спустившаяся с Олимпа. От крашеных ногтей на босых ступнях до джинсовых шортиков, едва прикрывавших ее зад, простирались стройные загорелые ноги. Обнаженный бронзовый живот с совершенной чашечкой пупка волнообразно покачивался в такт музыке, выгодно контрастируя с короткой белой маечкой, которая, будь она хоть чуть-чуть короче, неизбежно выставила бы грудь женщины на всеобщее обозрение. Грудь, которая, похоже, не подозревала ни о существовании сэра Исаака Ньютона, ни об его абсурдной теории гравитации. Венчала всю эту красоту копна – нет, не копна, а грива невероятных золотых волос, обрамлявших точеное лицо с томными глазами и пухлыми губами. Эти пухлые влажные губы никогда до конца не смыкались и, как казалось, были готовы на все.
Есть детская игра, по правилам которой нужно танцем изобразить абстрактное понятие, например, голод или ветер. Женщина на экране изображала оргазм. Ее бедра, плечи и скользящие по полу босые ноги словно говорили о том, что этот танец в одиночестве среди бела дня в придорожной забегаловке является для нее верхом сексуального наслаждения. Иногда она даже запускала руку между ног и брала несколько быстрых аккордов на узкой полоске шортов ниже молнии.
Если это и не было публичной мастурбацией под музыку, то уж, во всяком случае, убедительно ее имитировало. Зрелище не укрылось от внимания двух увальней ковбойской наружности, которые сидели, привалившись к стойке бара и примостив пивные бутылки на свои пивные животы. Они, конечно, глазели на женщину, причем глазели с вожделением. Можно даже сказать, что при виде ее у обоих текли слюни. Челюсти у них отвисли, а джинсы в положенном месте вздыбились. Если бы не препятствие в виде необъятных животов, эти две части тела в конце концов непременно встретились бы.
– Уххх пффф, – сказал один из ковбоев.
– Ухххх, – согласился второй.
Несмотря на убогость их лексикона, было ясно, что обсуждаются прелести юной красавицы. Ей, видимо, польстило проявленное к ней внимание, и она начала потихоньку двигаться в их сторону. В переводе с телесного языка ее движения означали нечто вроде: «Если у кого-нибудь из вас, джентльмены, возникнет желание грубо мною овладеть, вы можете всецело на меня рассчитывать». Так, по крайней мере, интерпретировал ее поведение тот «джентльмен», что был побольше и пострашнее видом. Он высвободил табурет из объятий своего обширного зада, сплюнул на пол табачную жвачку и с довольным похрюкиванием направился к увлеченной танцем полуголой соблазнительнице.
Какой разительный контраст являли собой эти двое! Она была до боли прекрасной и соблазнительной живой куклой. Он – отвратительным чудовищем с бутылкой пива в руке, горою подбородков, напоминающих стопку жирных оладьев, и необъятным брюхом, которое, вероятно, не умещалось в пределах одного часового пояса. И если ее грудь игнорировала законы Ньютона, то его брюхо, видимо, излучало собственное гравитационное поле. Как бы там ни было, женщина, похоже, считала его привлекательным.
Все в ее поведении свидетельствовало о желании. Она надувала губы и, продолжая извиваться, льнула поближе к мужику. Его неуклюжие движения и похотливое похрюкиванье, казалось, возбуждали ее и толкали на еще большую откровенность. Она взяла у него из рук бутылку и, хотя пива там было только на дюйм, приложилась к ней. Мужик порядочно просидел с бутылкой, и оставалось только догадываться, сколько в ней пива, а сколько слюней. Но женщина жадно присосалась к горлышку, и ее сочные губы елозили по стеклу, словно говоря: «Вообще-то я предпочитаю делать это с пенисом толстого и уродливого дальнобойщика».
Женщина допила остатки пива, но не отставила бутылку, а принялась катать ее по животу, который, по-видимому, пылал так горячо, что его нужно было срочно остудить. Уняв жар тела, она перевернула бутылку горлышком вниз. Капля пены упала ей на пупок и сбежала за пояс шортов, привлекая внимание (как будто в этом была необходимость) к тому, что пуговица на них расстегнута и только молния не дает им свалиться.
– Уххх, – выдохнул толстяк.
Женщина поставила бутылку на музыкальный автомат и сократила до нуля расстояние между собой и потенциальным партнером. Она прижалась к нему всем телом, а ее бедра заходили из стороны в сторону. Толстяк решил, что нужно сделать ответный жест, и для знакомства похлопал красотку по заднице.
– Меня зовут Энджел, – прошептала она в его подбородки.
– Да мне плевать, как тебя зовут, – буркнул в ответ дальнобойщик. – Главное, чтоб ноги пошире раздвигала.
Он взял неверную ноту. Неизвестно, какие слова хотела услышать Энджел, но явно не эти. Не понравилось ей и то, что он усилил хватку.
– Эй, приятель, лапами полегче, – сказала она. – Мне сиськи нужны снаружи, а не под ребрами.
Толстяк не внял ее словам. Впившись огромными толстыми пальцами в мягкую плоть ее зада, он притянул Энджел еще ближе к себе.
– Танцуешь как шлюха, вот и получаешь как шлюха. Чего ты телишься? Приласкай дядю.
– Я лучше дохлую собаку в задницу поцелую, – решительно заявила Энджел.
Она протянула руку, схватила оставленную на музыкальном автомате пивную бутылку и с размаху опустила ее на макушку своего партнера. Бутылка разлетелась вдребезги. Этого должно было хватить, чтобы мужчина отвязался, но Энджел попался крепкий орешек. Он занес для удара свой чугунный кулак – и не успел, женщина опередила его. На барной стойке стоял тяжелый кувшин с пивом. Секунду спустя он оказался в руке у Энджел, и она стукнула им по толстой физиономии. Оглушенный ударом, дальнобойщик повалился на пол и растянулся в луже крови, пива и грязи. Его приятель начал стаскивать с табурета свое массивное тело. Энджел бросила кувшин и извлекла из крошечных шортов – что казалось чудом, поскольку места в них для этого не было – маленький короткоствольный пистолет.
– Сядь и не дергайся! – По-видимому, склонная к внезапным перепадам настроения, она направила пистолет на второго толстяка.
Тот, перепуганный насмерть, плюхнулся на табурет и больше не дергался.
Энджел тем временем обратилась к бывшему партнеру по танцам, который, так и не придя в себя, лежал на полу.
– Ну что, подонок, – закричала она в дикой, неудержимой ярости, пиная беспомощного толстяка в лицо, – ты все еще хочешь меня? Все еще мечтаешь потрахаться? Больше тебе это не светит!
В руке у Энджел по-прежнему была разбитая бутылка. Упав на колени, она вонзила зазубренный конец бутылки в пах толстяку. Оттуда фонтаном забила кровь.
Кадр замирает.
Студенты захлопали, и Брюс снисходительно их поблагодарил.
ЧЭМБЕРС: Вам не кажется, что весь этот эпизод построен на сплошных клише? 
БРЮС: Клише? Вы говорите, клише? Извините, но я позволю себе заметить, что самое жалкое, самое вторичное из использованных мной клише во сто крат оригинальнее всего, что вы когда-либо сказали и сделали. (недовольный гул студентов, перешептывания) Шутка! (по-детски улыбается, чтобы сгладить впечатление от своей резкости) С профессорами не спорят! (Студенты немного успокаиваются)
ЧЭМБЕРС: По-вашему, я должен с пониманием отнестись к порнушке с элементами насилия просто потому, что женщина одерживает верх?
БРЮС: Разумеется. Мне было очень важно показать женский персонаж в таком исключительно выгодном свете.
Последнюю реплику женская часть зала встретила жидкими аплодисментами. Раздалось даже несколько одобрительных возгласов.
– Молодец! – прокричала девица с колечком в носу.
ЧЭМБЕРС: Хм-м. Вы даже представить себе не можете, как я устал от кинорежиссеров, подающих свою безвкусную и непристойную стряпню под смехотворным соусом борьбы за равноправие полов.
БРЮС: Может быть, образы сильных женщин просто вас пугают?
- Молодец! – снова крикнула девица с пирсингом.
ЧЭМБЕРС: Я не назвал бы сильной женщину, которая соблазняет ужасного и грубого урода для того, чтобы затем вонзить ему в интимные органы разбитую бутылку. Я назвал бы ее психопаткой.
БРЮС: Погодите-ка, приятель! Женщина имеет право одеваться и танцевать так, как ей угодно.
ЧЭМБЕРС: Так, как вам угодно. Действие фильма – это плод вашей фантазии. Сценарий написан вами, а исполняющая роль актриса одета так, как вы ей приказали, и делает то, что вы ей приказали.
БРЮС: Да, это я написал сценарий. Но что дало пищу моей фантазии? Реальность. Секс и насилие, правда, связаны между собой, и вы найдете множество тому примеров по всей Америке. Моей вины тут нет: не я это затеял, и сам я никого не убивал. Мое творчество – всего лишь зеркало, в котором отражается реальность.
ЧЭМБЕРС: Кривое зеркало – так, видимо, будет правильнее?
БРЮС: Прошу прощения?
ЧЭМБЕРС: Почему ваши маньяки-убийцы всегда так привлекательны, мистер Деламитри? Почему они нравятся зрителю? Смею предположить, что если бы в последнем эпизоде фигурировала бесцветная толстуха, ее бы, наверное, изнасиловали. Только вы не стали бы снимать подобный эпизод с участием толстухи, потому что его смысл в том, чтобы показать красивую женщину, провоцирующую полуголым телом…
БРЮС: А вы когда-нибудь видели греческую статую некрасивой телки? Или батальное полотно, которое не представляет воинов храбрыми и благородными парнями, а кровопролитие – волнующим и притягательным? Образы и сюжеты создают художники. В этом – наша функция. И в основе сюжета может быть что угодно, но только не жизнь скучных и некрасивых людей, не склонных к любовным и прочим приключениям. Я вам не репортер. Я не обязан докладывать о том, что в самом деле случилось. Я художник и служу своей музе, своему таланту. Беру от жизни, что хочу, и создаю картины, которые мне нравятся.
ЧЭМБЕРС: Вот как? А мне казалось, что вы сравнили себя с зеркалом…
БРЮС: Я… Я… Вообще-то я у вас тут слишком задержался, и мне нужно бежать.
СЦЕНА 3. ЯРМАРКА ТЩЕСЛАВИЯ
Красная дорожка. Звезды позируют перед камерами. Охранники с трудом сдерживают кричащих фанатов. На авансцене ведущие Оливер и Дейл.
ОЛИВЕР: И мы продолжаем наш репортаж с церемонии вручения премии «Оскар», где прямо сейчас на красной дорожке появляются легенды Голливуда. Мартин Скорсезе, Анджелина Джоли, Мэрил Стрип…
ДЕЙЛ: О боже, Оливер, ты видел ее шикарное платье?
ОЛИВЕР: Бесподобно, просто бесподобно! И нам сообщают, что только что прибыл…
ДЕЙЛ: О, это же Брюс Деламитри!
Брюс выходит на красную дорожку, где его встречают фанаты и фотографы. Крики, вспышки фотокамер. Сзади стоят пикетчицы из общества «Матери против смерти». Они держат плакаты с надписями: «МПС», «Голливуд превозносит убийц! Верните нам традиционные формы семейного досуга» и т.д.
ДЕЙЛ: Толпа фанатов восторженно приветствует его…
ОЛИВЕР: Но только не члены политической группы «Матери против смерти», которые организовали пикет прямо здесь, возле красной дорожки. Они выступают против насилия на большом экране, и обвиняют Брюса Деламитри…
ПИКЕТЧИЦА: Мистер Деламитри, моего сына убили! Ни в чем не повинного мальчика застрелили на улице. В вашем последнем фильме убивают семнадцать человек.
ОЛИВЕР: Брюс Деламитри представляет собой молодое, ершистое, циничное голливудское поколение, которому на все и на всех наплевать.
ДЕЙЛ: И главной интригой вечера остается вопрос: получит ли Брюс, этот enfant terrible Голливуда, заветную статуэтку в номинации «Лучший режиссер».
Брюс проходит мимо них. За трибуной на сцене появляется Восходящая звезда, которая объявляет победителя в номинации «Лучший режиссер».
ОЛИВЕР: И прямо сейчас на сцене появляется восходящая звезда Голливуда Зои Стейнсон, которая объявит победителя.
ДЕЙЛ: По слухам, присутствие Брюса Деламитри в списке номинантов отпугнуло всех крупных знаменитостей, к которым изначально обратились с просьбой представлять «лучшего режиссера».
ОЛИВЕР: Никто не любит политических скандалов, а «Матери против смерти», размахивающие своими лозунгами…
ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА: Брюс Деламитри! Вот он, наш герой!
Овации. Брюс подходит к ней, берет статуэтку.
БРЮС: Я стою здесь на пылающих ногах. Я хочу поблагодарить вас. Поблагодарить всех и каждого, кто присутствует в этом зале. Всех и каждого, кто трудится в киноиндустрии. Вы дали мне силы и открыли дорогу к звездным высотам. Позволили добиться того, на что я даже не смел надеяться. Стать лучшим из лучших – таким, как вы сами! Потому что вы – лучшие. Что можно к этому добавить?.. (У Брюса дрогнул голос, и более миллиарда зрителей подумали, что он, быть может, сейчас заплачет)
Кто я? Всего лишь ваш покорный слуга. Но в то же время я полон гордости, любви и стремления стать лучше во всех отношениях – в творчестве, в личной жизни, в глазах Господа. Я лучше всех… Я лучше всех поблагодарю и долгих речей говорить не буду. Скажу лишь самое главное. Спасибо тебе, Америка. Спасибо за то, что позволяешь мне быть частью твоей великой киноиндустрии. Потому что это воистину великая индустрия, великая американская индустрия, в которой работает множество замечательных людей, чьи выдающиеся, поразительные, грандиозные, невероятные, Богом данные таланты помогли мне сделать то, что я уже сделал. Вы – ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.
Зал взрывается аплодисментами.
ДЕЙЛ (всхлипывая): Какая прекрасная речь!
ОЛИВЕР: Образец изящества и благовоспитанности в лучших традициях Голливуда: искренняя, скромная, патриотичная и очень-очень трогательная.
ДЕЙЛ: Оставим же нашего героя дня купаться в лучах славы! А мы отправляемся в Зеленую комнату, где попытаемся первыми взять интервью у победителей. Оставайтесь с нами!
Вечеринка после оскаровской церемонии. Блеск, роскошь и бюсты. Брюс проходит сквозь толпу звезд разной величины, поздравляющих его.
БРЮС: Спасибо, большое спасибо (автоматически произносил он снова и снова).
Честно говоря, я думаю, что Келли его больше заслужила. Нет, правда, думаю, она его больше заслужила. 
Я радуюсь, что мои фильмы вообще пользуются каким-то успехом.
Рад тебя видеть, приятель (с жаром потряс руку какому-то красавчику). Мне жутко понравился тот фильм, где ты играешь полицейского. Нам обязательно нужно встретиться. Обязательно. Это было бы просто здорово.
Ты видел фильм, в котором он играет полицейского? (доверительно спросил Брюс у оказавшегося рядом обладателя квадратного подбородка) Режиссер – идиот, а актер в главной роли – просто тормоз. Я человек воспитанный и не люблю такие вещи говорить, но у этого парня нет ни малейших признаков таланта.
(И снова бюсты. И снова поздравления. В промежутках – пара бокалов бурбона) Я всем обязан актерскому составу, абсолютно всем. Это актеры принесли фильму успех… Я только придумал сюжет, нашел деньги, написал сценарий, подобрал актеров, срежиссировал съемки и в точности всем объяснил, что и когда им делать.
Спасибо, очень мило с вашей стороны, благодарю вас. Да-да, очень мило с вашей стороны…
Да бросьте вы, я фильм снял, а не изобрел лекарство от рака. 
«Оскар» ничего не значит. Так, крашеная безделушка… Статуэтка без статуса… Кастрированный чурбан. Посмотрите. Это же кастрированный чурбан! (Люди смеялись, но без удовольствия) Если фильм хороший, он не нуждается в одобрении этого маленького золотого евнуха!
Еще «Джека Дэниелса»!
Почуяв надвигающийся скандал, вокруг Брюса собралась толпа. Перед самой его физиономией маячил какой-то критик из «Лос-Анджелес таймс», редактор отдела искусства, или садоводства, или еще чего-то очень важного. На самом деле он, конечно, был обычным надутым индюком.
РЕДАКТОР: Должен признать, что нахожу «Обыкновенных американцев» необычайно интересным образцом развлекательного кино. Я с радостью отдам свою жизнь, защищая ваше право убивать на экране столько народу, сколько вам будет угодно. Но у меня возникает один вопрос (простите уж за занудство): разве это можно назвать искусством?
БРЮС: Можно ли это назвать искусством?  Сейчас я вам отвечу… Не так все просто… Перебить в кино кучу народа – искусство это или нет? Вот мой ответ: не задавайте идиотских вопросов!
На этот раз с Брюсом захотела побеседовать Дав, молоденькая актриса приятной наружности. С виду она была хороша, но рта ей открывать не стоило. Избалованное капризное дитя не выдавало ничего, кроме самонадеянных банальностей. Ей крайне редко случалось говорить с кем-то, кто не пытался затащить ее в постель, а потому соглашался с каждым ее утверждением. Брюс в постель ее тащить не планировал и слушал без особенной снисходительности.
Разговор Дав с Брюсом идет параллельно с ее интервью телеведущим.
БРЮС: Нет, не думаю, что я пережил в детстве моральную травму. Иначе мне было бы известно…
ДАВ: Но, знаете, иногда пострадавший может даже не подозревать о пережитой моральной травме.
БРЮС: Да что вы? Неужели?
ДАВ: Я и сама пребывала в счастливом неведении, пока ужасная правда не обнаружилась во время сеанса гипноза.
ДЕЙЛ: И что он на это сказал?
ДАВ: Он сказал, что я должна была почувствовать облегчение.
ОЛИВЕР: Погодите-ка, давайте разберемся. Брюс Деламитри сказал, что, вспомнив о душевной травме, вы должны были почувствовать облегчение?
ДАВ: Да, он так сказал.
ДЕЙЛ: Как вам это нравится!
ДАВ: Он сказал, что я теперь ни за что не отвечаю и могу себе позволить что угодно: принимать наркотики, спать с кем ни попадя, воровать, быть полной неудачницей – и ни в чем этом не будет моей вины, потому что гипнотерапевт наделил меня статусом жертвы. Даже не верится, что кто-то мог такое сказать! Я проплакала всю ночь.
ДЕЙЛ: Вы говорите, Деламитри решил, что ваша выстраданная душевная боль – не более чем простая уловка?
ДАВ: Совершенно верно. Он спросил, сколько я заплатила своему гипнотерапевту. Я ответила, что три тысячи долларов, и он сказал, что это сущие гроши.
ОЛИВЕР: Сущие гроши? Три тысячи долларов – гроши? Да уж, эти голливудские звезды даже для приличия не станут притворяться, что живут в реальном мире с нами, обыкновенными людьми.
ДАВ: Он сказал, что даже сто тысяч долларов было бы недорого. Он сказал, что никаких денег не жалко, чтобы разом получить отпущение всех своих грехов.
ОЛИВЕР: Эти звезды считают, что правила приличия и хорошего тона на них не распространяются, не так ли?
ДАВ: Да, думаю, вы правы.
ДЕЙЛ: И что вы ему ответили?
ДАВ: Что у меня открылась глубокая болезненная рана.
ОЛИВЕР: Молодец! Прекрасный ответ. О глубокой болезненной ране Дав и ледяном безразличии к ее страданиям миллионера Деламитри мы еще поговорим после рекламной паузы.
Брюс засмеялся в ответ. К их разговору стали прислушиваться окружающие, но Брюсу было на них наплевать.
БРЮС: Да, понимаю, глубокая болезненная рана. Настолько глубокая и болезненная, что вы ее даже не заметили, пока какой-то дядька за несколько тысяч долларов не ткнул вас в нее носом. 
ДЕЙЛ: Не может быть!
ДАВ: Да, так и было! Все слышали.
ОЛИВЕР: Давайте разберемся. Деламитри не поверил в существование перенесенной вами моральной травмы? Он обвинил вас в том, что вы все выдумали?
ДАВ: Да, Оливер, именно так.
ОЛИВЕР: Интересно, а это разрешено законом? Я не уверен, что разрешено.
ДЕЙЛ: И что же вы сделали? Что сказали ему в ответ?
ДАВ: Я сказала: «Мистер Деламитри, то обстоятельство, что вы заработали кучу денег, эксплуатируя чужую боль и страдания, не дает вам права так же поступать со мной».
ДЕЙЛ: Великолепно, мой друг!
ОЛИВЕР: Отлично, сестра. Оставайтесь с нами.
БРЮС: Ну, как бы там ни было… Что бы для вас изменилось без этой раны?
ДАВ: Не понимаю.
БРЮС: Сейчас поймете. Без нее вы остались бы той же бессмысленной дурой, какой вас создал Бог, но только винить за это вам было бы некого.
Дав теперь уже с огромным трудом сдерживала слезы.
СТАРЫЙ ПРИЯТЕЛЬ: Успокойся, Брюс. Ты, наверно, хватил лишку. 
БРЮС: Ну да, хватил, но все могу вам объяснить. Я страдаю болезненным пристрастием, понятно? А знаете, откуда я это взял? Мне сказал мой адвокат. Он так и заявил, когда я попался пьяным за рулем. На этом была построена моя защита. И вместо того чтобы честно признать, что я безответственный засранец, я сказал: «Ничего не могу с собой поделать, ваша честь: страдаю, понимаете ли, болезненным пристрастием». И вот, пожалуйста, я в пьяном виде сел за руль, но суд признал меня невиновным потому, что у меня имеется проблема… Привет, Майкл!
Майкл, очень известный киноактер, как раз проходил мимо. Он обернулся на приветствие, явно довольный тем, что его окликнул кто-то не менее знаменитый.
БРЮС: Как у тебя нынче с телками? 
Майкл отвернулся от Брюса, сделав вид, что не знает его.
БРЮС: У Майкла тоже болезненное пристрастие – к сексу. Не читали? Он сам признал это в интервью «Вэнити фэр» после того, как его несколько раз застукали в постели с разными дамами, из которых ни одна не являлась его женой. Заметьте, он не назвал себя ни мартовским котом, ни лживым бабником. Нет, Майкл страдает болезненным пристрастием. У него есть проблема, а значит, он ни в чем не виноват. (Вокруг Брюса уже образовалась толпа) Никто ни в чем не виноват. Больше невозможно плохо поступить – на все найдется объяснение. Все мы жертвы – алкоголики, сексоголики. А еще бывают шопоголики! Да-да, не удивляйтесь. Современный человек не может быть жадным. О нет, ни в коем случае! Зато над ним висит угроза сделаться шопоголиком, жертвой разгулявшейся коммерции.
Мы жертвы! И больше не существуют неудачи – их заменил «отрицательный успех». Мы с вами создаем цивилизацию трусливых, мягкотелых нытиков, которые вечно ищут себе оправдание и ни за что не желают отвечать…
ОЛИВЕР: Он упомянул шопоголиков? А не думаете ли вы, что каким-то фантастическим, зловещим образом, наверное, бессознательно Брюс предчувствует появление Магазинных Убийц?
ДАВ: Ну да.
ОЛИВЕР: А кто бывает в магазинах? Шопоголики!
ДЕЙЛ: И убийцы.
ОЛИВЕР: Точно. Похоже, каким-то фантастическим, зловещим образом Брюс Деламитри догадывается о том, что должно будет произойти буквально через несколько минут прямо на наших глазах. Не переключайтесь!
ДАВ: (Брюсу) Меня пугает ваш образ мысли.
БРЮС: Пугает? Боже мой! Ну и что из того? Кому какое дело? Я сейчас просто разрыдаюсь! Да мы все теперь напуганы. Потому что не с чем сравнивать – бейсбольной битой никто нас не пугает! Раньше, когда кто-нибудь говорил нам что-то неприятное, мы преспокойно посылали собеседника куда подальше. А теперь вместо этого бежим с заявлением в суд.
СТАРЫЙ ПРИЯТЕЛЬ: Брюс, перестань. 
БРЮС: Жертвы! Да в наши дни последний козел – жертва, и целые толпы готовы отстаивать его права. Черные и белые, старики и молодежь, женщины и мужчины, голубые и натуралы – все ищут и находят оправдание собственной глупости. Если хотите знать, именно это нас и погубит. Общество, в котором социальные группы образуются на основе общих недостатков, обречено на вымирание! В Америке каждый год гибнет больше народу, чем погибло во время войны во Вьетнаме – и что же? Виноваты преступники? Нет, оказывается, мои фильмы!
СТАРЫЙ ПРИЯТЕЛЬ: Брюс, иди домой.
Народ стал потихоньку рассасываться. Дав отвернулась с выражением досады на лице. Да, решил Брюс, приятель прав. Брюс сам испортил свою большую ночь. Он устал ото всех, и все от него устали. Пора идти домой. Но тут он увидел Брук. Она разговаривает в стороне с каким-то мужчиной в смокинге, взятом напрокат.
БРЮС (проходя сквозь толпу): Извините, простите. (Подойдя к Брук) Здрасьте, прошу прощения за бесцеремонность, но я получил «Оскара» за лучший фильм и потому считаю себя вправе делать все, что мне заблагорассудится.
БРУК: Ничего страшного, мистер Деламитри. Примите мои поздравления. Меня зовут Брук Дэниелс. 
БРЮС: А я вас знаю – видел центральный разворот «Плейбоя». Отличное фото!
БРУК: Спасибо. Боюсь, оно стало моей визитной карточкой. Но я на самом деле актриса.
Мужичок во взятом напрокат смокинге переминался с одной короткой ножки на другую.
БРУК: Познакомьтесь… Ой, боюсь, я не расслышала вашего имени.
КЕВИН: Меня зовут Кевин.
БРУК: Ну да, конечно, Кевин. Познакомьтесь. Это Кевин. Он из Уэльса, то есть британец. А это – Брюс Деламитри.
КЕВИН: Я знаю. Смотрел «Обыкновенных американцев». И слава богу, что не повел с собой в кино бабулю.
БРУК: Кевин тоже получил «Оскара» – в номинации «Лучший иностранный короткометражный анимационный фильм». Его главный герой – мальчик по имени Малыш…
КЕВИН: Крепыш.
БРУК: Точно. И у него есть волшебные кальсоны… Правильно?
КЕВИН: Да, веселые кальсоны с окошком спереди, через которое может выглядывать его маленький приятель. 
БРУК: А, понятно. 
БРЮС: Секунду, так вас зовут Кевин? И вы снимаете короткометражные мультфильмы? Господи, как сказочно вам повезло! Вас тут недавно разыскивала Шэрон Стоун… Да-да, хотела поговорить про вашего… как его там… Крепыша… Серьезно. Не знаю, может, Шэрон вообще на британцев западает, но она сказала, что, когда смотрела ваш фильм, у нее… (шепчет Кевину на ухо) Да, так и сказала. Я бы на вашем месте поспешил найти ее.
Кевин поблагодарил Брюса и умчался на поиски Шэрон.
БРУК: Злая шутка, не так ли? 
БРЮС: Вовсе нет. Не каждому выпадает возможность провести хотя бы пять минут своей жизни в уверенности, что его хочет видеть Шэрон Стоун. Отличное платье.
БРУК: Спасибо. Наверное, слишком откровенное, но в наши дни так трудно обратить на себя внимание! Вы видели «Спасателей Малибу»? Это же какое-то землетрясение в Силиконовой долине… Теперь, чтобы тебя заметили, надо быть, как минимум, татуированной лесбиянкой из Новой Зеландии.
Потом Брюс пригласил ее на танец, что вызвало вокруг них заметное оживление.
БРУК: Неловко говорить… Я не видела ваш фильм. Тот, за который вам дали «Оскара».
БРЮС: Ну и ладно. Я не настаиваю на том, чтобы вы его смотрели. Это даже к лучшему. А то еще пойдете и всех перестреляете в каком-нибудь магазине.
БРУК: Не представляю, как такое могло случиться!
БРЮС: Ну, наверное, вы просто не попали в кинотеатр в нужный момент…
Они немного молча потанцевали, и Брюсу пришла в голову мысль.
БРЮС: А не хотите сейчас посмотреть?
БРУК: Сейчас?
БРЮС: Ну да, у меня есть копия в студии. Мы могли бы захватить с собой немного пива и крекеров с икрой и поехать ко мне. Посмотрим фильм на монтажной аппаратуре.
БРУК: Боже мой, меня, конечно, и раньше в кино приглашали, но чтобы сам режиссер устраивал мне персональный просмотр фильма, получившего «Оскар»… Такого со мной еще не было!
БРЮС: Ну, так вы согласны?
БРУК: Нет, у меня тренировка по пляжному волейболу. Ну, конечно, согласна! Вы еще спрашиваете!
БРЮС: Отлично. Думаю, вам понравится. Но предупреждаю: в фильме, и правда, имеются сцены насилия.
СЦЕНА 4. БОННИ И КЛАЙД.
Фрагмент из фильма
НОЧЬ. ЗАЛ СУПЕРМАРКЕТА «СЕВН-ИЛЕВН».
Идет ограбление. Испуганные покупатели и работники супермаркета лежат на полу с руками за головой. Над ними стоят Уэйн и Скаут, парочка зарвавшихся серийных убийц из белой бедноты. Оба с ног до головы увешаны оружием. Уэйну чуть больше двадцати. На нем рабочие ботинки, джинсы и рваная майка; его мускулистые руки украшены татуировками. Скаут – девушка лет восемнадцати–девятнадцати, очень хрупкая, совсем еще ребенок. На ней крутые «мартинсы» розового цвета и маленькое летнее платьице. Видимо, уже случилось нечто ужасное: вокруг разбросаны деньги, а среди распластавшихся на полу посетителей супермаркета есть двое или трое убитых и раненых. Уэйн и Скаут оба в истерически приподнятом настроении. Он прижимает ее к себе.
УЭЙН (Громко кричит): Я люблю тебя, малыш!
СКАУТ: Я тоже люблю тебя, солнце!
Они обнимаются. Один из посетителей, толстяк, лежащий на полу лицом вниз, с недоеденным гамбургером в руке, украдкой взглядывает на Уэйна и Скаут. Уэйн покусывает ухо Скаут. Крупный план лица Уэйна в тот момент, когда он отворачивается от Скаут и ловит взгляд толстяка.
УЭЙН: Что, толстяк, любишь подсматривать?
До смерти испуганный толстяк не отвечает. Он изо всех сил вжимается в пол и накрывает голову руками. Кадр с точки зрения Уэйна: макушка лысеющей головы с прижатыми к ней короткими толстыми пальцами, держащими недоеденный гамбургер. Слышится громкий хлопок, и в голове образуется дырка. Кровь выливается из нее, словно из-под крана – не бьет струей, а медленно, вполне миролюбиво поднимается, течет по голове и образует лужу, насквозь пропитывая гамбургер и раскрашивая его в ярко-красный цвет.
Снова камера переключается на Уэйна: не обращая внимания на убитого, он трется о тело Скаут.
УЭЙН: О, господи! Как же меня заводит убийство!
Сильные руки Уэйна впиваются сзади в Скаут. Кажется, что пальцы его вот-вот прорвутся через тонкую хлопчатобумажную ткань.
Смена кадра на крупный план руки убитого толстяка, сжимающей кровавый гамбургер. (Примечание: Должно создаваться ощущение, будто и гамбургер, и зад Скаут, в равной степени, – не более чем мясо, предназначенное для утоления мужского голода.)В кадре снова Уэйн и Скаут – в полный рост, сплетенные в вожделеющем объятии. В их головах гремит рок-музыка, и, кажется, они почти танцуют под нее. Если это и правда танец, то примитивный, плотский – танец животных, пойманных в ловушку двух могущественных жизненных инстинктов – борьбы за выживание и секса.
УЭЙН: А ну, давай, детка.
Уэйн задирает платье Скаут до пояса, открывая на всеобщее обозрение ее трусики, украшенные не то сердечками, не то какими-то детскими картинками. Но хотя Скаут также явно охвачена страстью, ведет она себя застенчиво и ребячески.
СКАУТ: Мы же в магазине, Уэйн, в общественном месте! Мы не можем здесь этого делать. Тут же люди!.. Они же могут увидеть!..
УЭЙН: Нет проблем, малыш.
Уэйн отпускает Скаут и направляет автомат на распростертые тела. Они подпрыгивают, как игрушечные, под градом пуль. Тишину взрывают крики.
Серия крупных планов.
Мать обнимает дочь. Дочь обнимает куклу. Обе изрешечены пулями.
В рыданиях испускает дух какой-то бизнесмен.
Плакат с изображением счастливого семейства, делающего покупки, с надписью: «Если у вас возникла проблема, обратитесь за помощью к нашему персоналу».
Широкий план магазина – сцена кровавой бойни, в центре которой Уэйн победоносно накрывает все вокруг потоком пуль. Мускулы и вены рельефно проступают на его крепких руках, в которых он сжимает выплевывающий пули автомат.
Крупный план Скаут. Она завороженно смотрит на Уэйна глазами, полными обожания. Наконец стрельба затихает.
УЭЙН: Нет больше никаких людей, конфетка, во всяком случае, смущать мы никого не будем.
СКАУТ: О Уэйн, я так тебя люблю.
Скаут обнимает Уэйна. Одна ее нога, хрупкая и тонкая, как у жеребенка, даже несмотря на увесистый ботинок, скользит вверх по ноге Уэйна, а рука притягивает его лицо для поцелуя.
Смена места действия. Уэйн и Скаут лежат на траве под ночным небом. Уэйн нежно целует Скаут в лоб.
УЭЙН: (Неожиданно громко и восторженно) Круче убийства ничего нет, Скаут. Я ведь много чего в свое время перепробовал – автогонки, диких лошадей, казино, воровство, и говорю тебе, ничто не может сравниться с восторгом, которой приносит убийство.
Глаза Скаут закрыты; она как будто впитывает в себя атмосферу ночи.
УЭЙН: Вот я сейчас отлично себя чувствую, а ты как, радость моя?
СКАУТ: Мне тоже хорошо, Уэйн.
УЭЙН: Мне всегда хорошо, когда прикончу целую кучу ублюдков. Это вроде тонизирующего средства. Надо рекламный ролик снять такой, по типу Алка-зельцер. Нет настроения? Тоска заела? Жизнь дерьмо? Не теряйте ни минуты. Надерите кому-нибудь задницу – и вы почувствуете себя отлично. (Хохочет над собственной шуткой)
УЭЙН: Ты знаешь, малыш, что сказал доктор Киссинджер?
СКАУТ: Ты мне не говорил, что ходил к доктору.
УЭЙН: Да он не врачом был, а государственным секретарем. Большой человек – убил столько народу, сколько нам с тобой за всю жизнь не успеть, как бы мы ни старались. Так вот, ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что власть – это афродизиак, ну то есть она сексуально возбуждает.
СКАУТ: Я знаю, милый, что такое афродизиак.
УЭЙН: Так вот, когда кого-то убиваешь, то имеешь над ним абсолютную власть, а значит, это тоже афродизиак.
СКАУТ: Видимо, так, милый.
Уэйну на ум приходит что-то смешное. Он резко откидывается, отчего автомат с холодным металлическим звуком съезжает к нему на колени.
УЭЙН: А как тебе такое, малыш: если убиваешь черного, то это значит афро-американо-дизиак! (Уэйн снова с хохотом откидывается на землю. Рассматривает свои руки, вымазанные кровью.) Кровь засохла, киска. Кровь быстро засыхает, потому что она сворачивается. И знаешь что, милая? Если бы кровь не сворачивалась, ты могла бы умереть от одного-единственного укола булавкой.
СКАУТ: Я знаю, Уэйн.
УЭЙН: И ты бы тогда была гомофобкой. Так это называется.
СКАУТ: Гомофоб, дорогой, – это тот, кто выражает неодобрение по поводу сексуальных сношений между людьми одного пола. Думаю, ты спутал гомофобию с гемофилией.
Выражение лица Уэйна меняется с одного на другое, как два кинокадра. Веселость трансформируется в мрачную угрюмость. Скаут хорошо известно, что это означает. У нее на лице деланная улыбка, руки дрожат.
УЭЙН: (С нескрываемой угрозой) Неужели?
СКАУТ: (Делая жалкую попытку казаться естественной) Да, дорогой.
УЭЙН: Неужели?
СКАУТ: (На этот раз с дрожью) Думаю, да, дорогой.
Стремительный рывок, и Уэйн уже сжимает шею Скаут одной рукой, а другую, откинув автомат, заносит для удара.
УЭЙН: А как называют женщину, которая много треплет языком? Телка с разбитой губой, вот как!
Уэйн сталкивает Скаут на землю. Она кричит.
СКАУТ: Не надо! Уэйн, пожалуйста, не надо!
Уэйн коленями придавливает Скаут к земле. Он снова сжимает ее шею и готовится ударить. Рот Скаут беспомощно хватает воздух, а глаза полны немого ужаса и мольбы. Над ней – неотрывно следящее, искаженное гневом лицо Уэйна.
УЭЙН: По-твоему, я дурак, радость моя? Так ты считаешь? Может, давай посмотрим, как у тебя кровь сворачивается?
Скаут в ужасе кричит. Уэйн сидит на теле Скаут. Кажется, что он вот-вот нанесет удар. Вместо этого он страстно целует ее. Секундой позже Скаут отвечает на поцелуй и обхватывает Уэйна руками.
СКАУТ: Милый, ты меня напугал.
УЭЙН: Знаю, сладкая моя. Мне нравится тебя пугать, потому что когда тебе страшно, ты похожа на маленькую взъерошенную птичку.
Напряжение в сцене нарастает. Уэйн начинает щекотать Скаут, которая извивается и хохочет.
«Вы ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо», - голос Брюса доносился из-за деревьев.
УЭЙН: Тихо, малыш (поднеся палец к губам девушки).
ГОЛОС ДЕЙЛ ПО РАДИО: Выбор академиков весьма неоднозначен, особенно в свете очередного бессмысленного убийства, вероятно, совершенного убийцами-подражателями, уже известными всем и каждому в Америке как Магазинные Убийцы.
СКАУТ: (хихикнула – нервно, но радостно) Известными всем и каждому!
УЭЙН: Еще бы, малыш, о нас не знали!
Некоторое время лежат молча, расслабленные и счастливые.
УЭЙН: Ну вот. Движок должен был уже остыть. Пора отчаливать. У нас с тобой дела.
СКАУТ: Дела? А мы можем остаться здесь еще ненадолго?
УЭЙН: В тюрьму хочешь, сладкая моя?
СКАУТ: Конечно, нет.
УЭЙН: Хочешь, чтобы тебя на стуле поджарили? Чтобы у тебя, живой, глаза расплавились?
СКАУТ: Перестань! (По ее бледным щекам вдруг покатились слезы.)
УЭЙН: Тогда собирайся. У меня теперь есть план. Ты же хочешь спастись, драгоценная?
СКАУТ: Конечно, хочу. Все хотят спастись.
СЦЕНА 5. ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ.
Брук и Брюс входят в холл его шикарного голливудского дома. Здесь чувствуется в интерьере рука дизайнера-профессионала. Красивый, но совершенно безликий, дом был полон огромных белых диванов, столов из стекла и металла и полок с немногочисленными, но драгоценными предметами искусства. Все это напоминает огромный и жутко дорогой отель. Брук в восторге. Между ними – неловкость.
БРУК: Фильм и правда очень хороший.
БРЮС: Я просто не могу поверить, что у тебя хватило терпения посмотреть весь фильм на монтажной аппаратуре. Это действительно говорит о многом. 
БРУК: Да, но фильм и правда очень хороший.
БРЮС: Что ж, рад слышать, просто то, что ты его вот так весь посмотрела… и на монтажной аппаратуре – это действительно о многом говорит.
Оба погрузились в молчание. Брюс взглянул на часы.
БРЮС: Черт, уже почти четыре! Я думал, еще только половина третьего.
БРУК: А это плохо? У тебя было что-то запланировано?
БРЮС: Боюсь, что да. В девять придет моя жена.
БРУК: Помнится, ты говорил, что развод состоялся.
БРЮС: Ну, почти. Потому-то она и должна прийти – разговор о деньгах.
БРУК: (пожимая плечами) Вечером – «Оскар», утром – алименты: голливудская жизнь на скорую руку.
Последовала неловкая пауза.
БРУК: Ну что ж… приятный был вечер.
Он даже не предложил ей сесть. Оба стояли, глядя друг на друга через огромную софу.
БРЮС: Ты правда так думаешь? 
БРУК: Да, правда. Мне было очень приятно.
БРЮС: Неужели?
БРУК: М-гм… Да, вроде первого свидания. Ну, знаешь, потанцевали, посмотрели кино…
БРЮС: Мне нравится эта мысль. У меня давно уже не было первого свидания.
БРУК: У меня тоже. Приводит к извечному вопросу о том, как далеко на первом свидании позволительно зайти, не правда ли? 
БРЮС: Ну… и как мы на него ответим?
БРУК: Ну, в школе мальчикам позволялось пощупать грудь, но только поверх лифчика. На данном этапе, думаю, решать мужчине.
Она опустилась на софу - элегантно, красиво. Брюс спохватился, вспомнив об обязанностях хозяина дома. Он поставил музыку и сделал пару коктейлей. Теперь все шло как надо. Сев на софу, он придвинулся к Брук поближе.
БРЮС: Я так рад, что тебе понравился мой фильм. Это действительно много значит для меня.
БРУК: Мне только одна вещь не понравилась.
БРЮС: Ну вот! Так я и знал, что твое доброе отношение долго не продлится. Ну, и что не так?
БРУК: Мне не понравилась любовная сцена.
БРЮС: Ты что, монашка? Это самая сексуальная сцена из всех, что я когда-либо создал.
БРУК: Ну, она, конечно, сексуальная. Как бы. Но ненастоящая. Все остальное в фильме так реально – оружие, отношения, кровь повсюду, этот взрывающийся череп, когда парню на голову падает статуя Микки-Мауса…
БРЮС: Это, кстати говоря, моя любимая сцена. Она полна иронии.
БРУК: Ну, так почему же секс не был настоящим? Неестественность в кино приветствуется исключительно в любовных сценах?! Почему нельзя сделать так, чтобы секс в кино выглядел убедительно? Вот это было бы по-настоящему сексуально. Женщины носят колготки, а не чулки, понимаешь? Когда они занимаются сексом, им нужно сначала снять колготки. Я никогда не видела в кино, чтобы женщина снимала колготки.
БРЮС: Это потому, милая девушка, что колготки не сексуальны. Невозможно так снять колготки, чтобы это выглядело сексуально. 
Брук фыркнула, услышав последнюю фразу, и внимательно посмотрела на Брюса. Он думал, что сейчас она попросит его вызвать такси. Однако вместо этого она встала прямо перед ним и, к его большому изумлению, начала танцевать.
БРЮС: Ух ты.
Брук танцуя очень замысловатыми движениями снимает с себя колготки.
БРУК: Ну как?
БРЮС: Ну, я надеюсь, ты не попросишь меня проделать то же самое с моими носками.
Брюс увлек Брук к софе, и они сплелись в объятии. Внезапно Брук достает из сумочки пистолет и направляет его на Брюса.
БРУК: Только тронь меня еще раз, и клянусь, я убью тебя.
БРЮС: Послушай, Брук… пожалуйста, извини меня, но… но… что происходит?
БРУК: Ты думаешь, если я модель, то обязательно шлюха?
БРЮС: Нет! Боже мой, нет! Конечно, я так не думаю. Я… Я… Послушай, я просто не понял ситуацию. Мне очень жаль. Но, правда же… Ну, то есть… Я подумал…
БРУК: Я знаю, что ты подумал, козел! Ты на меня как первый раз взглянул, так сразу и подумал о сексе, разве нет? С самой первой секунды я была для тебя всего лишь куском мяса. Ну, так теперь ты за это заплатишь.
БРЮС: Пожалуйста, Брук, в этом нет необходимости.
БРУК: Целуй мне ноги, козел! Я сказала, целуй мне ноги, козел!
Брюс шлепнулся на колени без всякого плана в голове и как-то маловразумительно уткнулся носом в ее туфли.
БРУК: Я сказала, целуй, а не нос вытирай!
Брюс активизировался. Поцеловал один туфель, потом, подумав, второй. Сделал это дважды. Брук никак не отреагировала.
БРЮС: Хочешь, чтобы я их облизал?
БРУК: Хочешь, чтобы меня вырвало?
БРЮС: Чего же ты еще хочешь?
БРУК: Тебе страшно? 
БРЮС: Да, страшно.
БРУК: Очень страшно?
БРЮС: Очень, – пауза, – страшно, – пауза, – мать твою.
БРУК: Хорошо.
БРЮС: Пожалуйста, Брук, скажи мне, чего тебе надо.
БРУК: Я… хочу роль в твоем следующем фильме.
БРЮС: (осторожно) Убери пистолет.
Брук положила пистолет назад в сумочку. Дрожащая рука выдавала ее волнение.
БРЮС: (орет) Ну ты и!..
БРУК: Послушай, твои фильмы возбуждают и пугают. Теперь скажи, что сделала с тобой я? Только честно? И все это в течение получаса – завела, а потом испугала.
БРЮС: Памела Андерсон меня возбуждает, Пэт Бучанан пугает. Но я не собираюсь никого из них снимать в своих фильмах. Ты заставила меня целовать тебе ноги! Под дулом пистолета! По-хорошему, я должен сейчас в полицию звонить!
БРУК: Я написала тебе пятьдесят писем. Пятьдесят! Ты их видел? Ты их читал?
БРЮС: Знаешь, сколько актрис и моделей мне пишут? У меня нет времени на подобную ерунду. Этим занимаются другие люди.
БРУК: Да, я догадалась. Потому и решила сделать то, что сделала. Я всего лишь безмозглая модель. Кто всерьез меня воспримет как актрису?
БРЮС: Ты с самого начала все спланировала?
БРУК: Нет. Мне пришло это в голову, когда мы смотрели «Обыкновенных американцев». Я, кстати, видела его уже пять раз и сказала, что не видела, чтобы произвести на тебя впечатление.
БРЮС: Да уж, ты произвела впечатление! Дуры ненормальной. Нужно просто выкинуть тебя за дверь.
БРУК: Я смогла завести тебя и напугать. Признайся, так и было! Дай мне шанс.
БРЮС: А если я скажу, что ты для этого должна со мной переспать?
БРУК: Нет, в целях получения работы я ни с кем не сплю.
БРЮС: Жаль… Ну, хорошо, пожалуй, я позволю тебе прийти на пробы. Хотя, скорее всего, ты не такая хорошая актриса, как о себе думаешь. Пусть твой агент позвонит мне на следующей неделе. Можешь не сомневаться: я тебя не забуду.
БРУК: Спасибо, Брюс! Я так тебе благодарна! Обещаю, ты во мне не разочаруешься!
БРЮС: При всем своем желании, ты не могла бы разочаровать меня больше, чем уже разочаровала. Я вызову тебе такси.
БРУК: К чему спешить? До прихода твоей жены еще несколько часов.
БРЮС: Ты же сказала…
БРУК: Я сказала, что ни с кем не сплю, чтобы получить работу. Но ты уже позволил мне пройти пробы.
Они снова сливаются в объятиях и падают на софу.
СЦЕНА 6. СТАЛКЕР.
Лицо Брук искажается шоком и ужасом. Она смотрит куда-то вверх, мимо Брюса. За Брюсом стоит Уэйн с автоматом на плече. Брюс Уэйна не видит.
БРУК (пытаясь сохранять спокойствие): Брюс… Брюс… О, господи, Брюс…
БРЮС: Послушай, Брук, я правда больше не могу играть в твои игры. Выбирай: или мы занимаемся любовью, или я вызываю такси.
БРУК: Брюс, бога ради! Обернись!
Брюс поднимает голову, чтобы взглянуть на Брук.
БРЮС: Да, конечно, дорогая.
УЭЙН: Привет, ребята.
Брюс резко обернулся и отпрянул, заехав локтем в живот Брук. Она взвизгнула от боли.
БРУК: Осторожней, черт тебя побери!
БРЮС: Брук, ты знаешь этого парня? Он тоже часть твоего розыгрыша? 
БРУК: Я его не знаю, Брюс. 
Все трое молча смотрели друг на друга. Уэйн скинул автомат с плеча и упер его дулом в роскошный ковер. Еще один автомат выглядывал из-за спины, за поясом джинсов был пистолет, а на поясе висел огромный охотничий нож.
УЭЙН: Я просто не могу поверить! Просто не могу в это поверить! Ва-а-ашу ма-ать! Ну, то есть я, конечно, знал, что выбрал нужный дом – тут все эти сценарии и всякие штуки в ванной, и все же невероятно… Я действительно здесь, я действительно вижу Брюса Деламитри! Брюса Де-ла-митри, вашу мать! Моего героя! Я говорю с МОИМ ГЕРОЕМ!
Он бросил рюкзак и энергично потряс Брюсу руку. Брюс все еще опирался о тело Брук, и от рукопожатия затряслись все трое.
УЭЙН: Не могу вам передать, сэр, как я рад встрече с вами! Скаут! Иди сюда, я тебя кое с кем познакомлю. Да, это просто невероятно, сэр. Просто фантастика. Скаут, тащи сюда свою задницу! Немедленно! Не вынуждай меня применять силу!
Скаут с нервным видом появилась в дверном проеме. Она смотрела на Брук и Брюса почти с благоговением. И будто бы даже боялась их не меньше, чем они ее. Конечно, это было не так, но именно так выглядело со стороны: в глазах ее застыла печаль и тревога, а на губах играла неуверенная, даже заискивающая улыбка. Скаут явно хотела им понравиться. Ее рука невольно потянулась к голове в попытке привести волосы в порядок.
СКАУТ: Привет (хихикнула она смущенно).
УЭЙН: Иди сюда, малыш. Присоединяйся к нашей компании. Перед тобою – Брюс Деламитри собственной персоной. Тот самый!
Уэйн торжественно указал на Брюса. Он постарался сделать это дружелюбно, однако автомат в его руке невольно добавил жесту некоторый элемент угрозы. Брюс дернулся.
СКАУТ: Уэйн – большой поклонник ваших фильмов, мистер Деламитри. Он смотрел вас вчера в программе «Кофе-тайм» с Оливером и Дейл, а фильмы видел раз по сто… Мне они тоже нравятся, но Уэйн их просто обожает.
УЭЙН: Да брось ты, Скаут. Мистеру Деламитри, наверно, до смерти надоело слушать от всех одно и то же.
БРЮС: Вы хотите денег? У меня есть деньги – примерно две тысячи долларов наличными и еще немного драгоценностей…
УЭЙН: Мистер Деламитри… Можно, я буду называть вас просто Брюс? Брюс, дело не в деньгах. У нас есть деньги, даже больше, чем нам нужно, тем более что и тратить их, в общем-то, не на что – мы ведь берем, а не покупаем. Мы просто пришли навестить вас, понятно? Вы не возражаете, если мы с вами немного пообщаемся? Может, нам всем сесть? Давайте выпьем и поболтаем. Согласны? Я люблю бурбон, а Скаут – что-нибудь послаще.
Уэйн отступил к дивану, стоявшему напротив софы, где по-прежнему пребывали Брюс и Брук, и плюхнулся на него без всякого смущения. Скаут последовала его примеру, правда, не столь уверенно. Она по-птичьи села на самый краешек, словно старалась доказать, что ни в коей мере не хочет никому мешать или причинять неудобства. Брюс направился к мини-бару, оставив Брук одну на софе. До этого момента она полулежала, застигнутая в объятиях Брюса, и только теперь смогла принять сидячее положение и поправить на себе одежду. Последовала неловкая пауза.
СКАУТ: Вы ведь Брук Дэниелс, не правда ли? Да, да, конечно, это вы! Я видела вас во всех этих журналах… «Вог», и «Эсквайр», и «Вэнити фэр»… Я их просто обожаю, там все такое шикарное… Мой портрет тоже печатали в журнале…
УЭЙН: Ну да, Скаут в журнале «Америкас мост уонтед»! 
СКАУТ: Но это же журнал, разве нет? Разве нет, Брук?.. Брук? Это ведь журнал? «Америкас мост уонтед» – это журнал, ведь правда?
БРУК: Да, это журнал. 
СКАУТ: Вот! Это журнал, и в нем был мой портрет, и ты сказал, что я там хорошенькая, Уэйн.
УЭЙН: Конечно, ты хорошенькая, милая, и в качестве доказательства тебе не нужен никакой журнал.
Брюс принес Уэйну бурбон. Уэйн проглотил напиток залпом.
УЭЙН: Слышишь, что я говорю, Брюс? Говорю, Скаут могла бы позировать для какого угодно журнала. Я прав?
БРЮС: Если… не хочешь денег, там снаружи припаркован «ламборджини». Ты можешь…
УЭЙН: Брюс, мне не нужна твоя машина. И у меня своя есть.
БРЮС: Что ж…
УЭЙН: Американская машина, мать твою! Сделанная в Америке, понял? Из американской стали и пота, (голос Уэйна стал повышаться) а не какое-то гребаное итальянское фуфло для педиков! «Ламборджини»! Ты меня удивляешь, Брюс. Разъезжая в импортной машине, ты лишаешь работы честных американцев.
БРЮС (протягивая Скаут коктейль): Это коктейль. Сладкий, так что, надеюсь, понравится.
СКАУТ: Обожаю коктейли.
Брюс еще раз сходил к мини-бару за парой небольших порций бурбона для себя и Брук. Он сел рядом с Брук на софу и сделал глоток; Брук к своему бокалу даже не притронулась. В воздухе снова повисла тишина.
УЭЙН: Зачем ты снялась в «Плейбое», Брук? Нет, ты, конечно, там классно выглядишь, ты очень красивая, но, черт возьми, я никогда бы не позволил Скаут сделать такое. Я бы скорее убил ее и всех остальных там, в «Плейбое».
СКАУТ: Да брось ты, Уэйн. Как будто кто-то захочет на меня смотреть в «Плейбое»!
УЭЙН: Конечно, захочет, малыш, Ну еще бы. Только ты этого никогда не сделаешь, поскольку я считаю своим долгом прикончить каждого, кто глянет на тебя похотливым взглядом. И если бы ты снялась для «Плейбоя», мне пришлось бы перебить примерно половину мужского населения Штатов.
СКАЙТ: Ты и так их всех перебьешь, милый! 
И оба, Уэйн и Скаут, расхохотались.
УЭЙН: Скаут, конечно, преувеличивает, Брюс. Думаю, я убил человек сорок–пятьдесят, не больше.
Смех Скаут затих, и снова воцарилось неловкое молчание.
УЭЙН: Так зачем ты все-таки это сделала, Брук? Мне действительно хотелось бы знать.
СКАУТ: Брук сделала это потому, что даже сильная женщина должна давать выход своей сексуальности. Вы ведь так сказали, Брук? Я читала. (Брук кивнула.) Она сделала это не для мужчин, Уэйн, что бы там ни болтали твои приятели в пивнушке. Она сделала это для самой себя, потому что гордится своим телом и своей красотой, и в этом нет ничего дурного или грязного. Напротив – это храбрый и решительный шаг, вполне в духе феминизма.
БРУК: Да, действительно, э-э… Скаут, все так и есть.
УЭЙН: Ну, тогда, значит, я со спокойной совестью буду корпеть в уборной над твоим портретом, Брук. Должен признаться, до сих пор я не сознавал того, каким благородным и важным делом занимаюсь.
СКАУТ: Уэйн, прекрати!
Брюс пересек комнату и снял трубку домофона.
УЭЙН: (все еще посмеиваясь над собственной шуткой) Что надумал, босс? 
БРЮС: Звоню охраннику. Он в домике снаружи. Если живо отсюда уберетесь, он вас не тронет, но если попытаетесь что-то с нами сделать, убьет вас.
УЭЙН: Меня? Он убьет меня? Ха-ха-ха.
Уэйн навел пистолет на Брюса. На секунду Брюсу показалось, что дни его сочтены.
УЭЙН: Бух! Давай, вызывай свою охрану. Да, сэр. Если вам так хочется, звоните старику.
Брюс нажал на кнопку домофона и теперь ждал ответа. Скаут воспользовалась моментом, чтобы извиниться перед Брук. Она никак не могла прийти в себя после ужасных слов Уэйна.
СКАУТ: Брук, простите Уэйна за то, что он лезет куда не надо. Он просто не понимает, как важно женщине беречь такое личное от посторонних.
Брюс снова нажал на кнопку. Ответа не было. Уэйн глянул на него поверх пистолета.
УЭЙН: Не отвечает, мистер Деламитри? Может, он вас не слышит?.. Давайте-ка ему поможем.
Уэйн и Скаут сидели на диване. На полу рядом с диваном лежал рюкзак, который Уэйн принес с собой. Уэйн запустил в него руку и достал из него окровавленную голову.
УЭЙН: Сюрприз! 
БРЮС: Ах… ах… 
Уэйн взял телефонную трубку из онемевшей руки Брюса и приложил к уху окровавленной головы.
УЭЙН: Алло! Алло! Мистер охранник!.. Что-то он плохо слышит, не так ли, Брюс? Эй! Ты меня слышишь?  (Уэйн орал на охранника что было сил.) Твой работодатель хочет с тобой поговорить, ты, придурок! Сколько вы платили этому парню, мистер Деламитри? Много? Потому что если много, то зря, приятель. Как охранник он был просто курам на смех. Сидел, дурак дураком, в своей будке и изливал душу собаке – здоровенная, надо сказать, псина, – а мы подкрались сзади и убили его.
СКАУТ: (виновато взглянула на Брук) Собаку мы не убивали.
УЭЙН: Нет, ты только подумай! Куда катится эта хренова страна? Вокруг – одни бездельники! Чего ж тут удивляться, что мы никак не можем обогнать долбаных япошек? Они-то небось на работе штаны не просиживают. Этот твой работничек получил по заслугам. Считай, что я тебе помог, Брюс. (Кладет голову на место.)
БРЮС: Пожалуйста.
УЭЙН: Чего тебе?
БРЮС: Пожалуйста, я не знаю, кто вы, но…
УЭЙН: Мы всего лишь уличная шваль, Брюс. Мы никто и ничто. Единственное, чем примечательна моя жизнь, – это совершенные мною убийства.
СКАУТ: Мы Магазинные Убийцы. Я Скаут, а это Уэйн. (Повторяет, не видя ответной реакции.) Мы Магазинные Убийцы.
БРЮС: Вы собираетесь нас убить? 
УЭЙН: Что за дурацкий вопрос! Мы со Скаут никогда не знаем, собираемся ли убивать, пока вдруг – раз и не убьем кого-нибудь.
СКАУТ: Просто так получается (беспечно болтая ногами, словно маленькая девочка, рассуждающая о безобидной игре).
Снова воцарилась тишина.
СКАУТ: Здорово, правда? Ну, что мы сидим тут и болтаем. Брюс – герой Уэйна, а мне всегда нравились такие девушки, как вы, Брук. Красивые и все такое. Хотя, должна признаться, я не поклонница этого всеобщего помешательства на пластических операциях. Потому что потом не разберешь, кто правда красивый, а кто – так, старая богатая сучка.
УЭЙН: Да какая разница, Скаут? Была бы красивая, а натуральная это красота или нет, не все ли равно?
СКАУТ: Мне кажется, было лучше, когда девушки выглядели так, как выглядели, и ничего не выдумывали.
БРЮС: У меня к тебе вопрос, Уэйн. Могу я задать тебе вопрос?
УЭЙН: Сочту за честь, сэр.
БРЮС: Скажи мне, что ты чувствуешь, когда убиваешь.
УЭЙН: Спроси еще, на что похоже кино снимать. По-разному бывает. Зависит от обстоятельств и от жертвы. Но могу тебе точно сказать, на что это не похоже, – на твои фильмы. Когда убиваешь, не играет музыка.
БРЮС: Ну, естественно.
УЭЙН: И еще. В жизни все не так остроумно. Ну, например, в «Обыкновенных американцах», когда двое парней засовывают руку повара в кухонный комбайн. Помнишь ту сцену? Так вот, это было остроумно. Они засовывают руку повара в кухонный комбайн, и кровь вперемешку со всякой дрянью летит им на костюмы. Один из них говорит: «Черт, это же итальянский костюм», – обхохочешься: бедный-несчастный повар орет, потому что у него кровавый обрубок вместо руки, а этот мужик озабочен своим костюмом! (Уэйн от души рассмеялся.) А дальше? Дальше – лучше: мы знаем, что босс этих громил поручил им сгонять в шикарный отель и пришить там черного парня. Ясно, что в крови они ехать не могут. Но если они не выполнят работу, то босс замочит их самих. И вот два крутых чувака идут в химчистку, раздеваются до трусов, а мужик, который там работает, – педик-недомерок в обтягивающих шортиках, – им и говорит: «Не волнуйтесь, ребята, я отлично умею выводить пятна с дорогих тканей. У меня у самого атласные простыни». Уже смешно, но это еще не все: мы знаем, что один из громил терпеть не может педиков, ну просто ненавидит их, как маньяк. Так вот он вынимает из трусов свой гигантский «Магнум» и превращает педика в решето – полголовы как не бывало. А другой жутко злится и говорит: «Эй ты, что, как мы теперь отчистим костюмы?» Делать нечего, приходится им самим разбираться, что да как, и когда они наконец-то едут в отель мочить негра, костюмы у обоих будто с детского плеча, – недомерки, вроде того педика, потому что сели от стирки. И это, должен заметить, высший пилотаж, Брюс. Как я уже сказал, это остроумно.
СКАУТ: Не сосчитать, сколько раз Уэйн видел ваш фильм.
УЭЙН: Да хрен знает сколько! На рекламном щите было написано, что «Нью-Йорк таймс» назвала его ироничным и революционным. А я думаю, это просто классика – ну, то, как всех мочили. Очень остроумно.
Раздается звонок домофона.
УЭЙН: А это еще кто, Брюс? Утро после вручения «Оскара». Должны же люди понимать, что у тебя есть все основания спать без задних ног после веселой ночки. Ты там никакой сигнализации не включал, Брюс? Потому что, если включал, глазом моргнуть не успеешь, как будешь мертв.
БРЮС: Нет, господи, нет! Наверно, это моя жена. Мы собирались обсуждать развод. Боже мой, она на полтора часа раньше.
Скаут запищала от восторга.
УЭЙН: Фарра Деламитри? Я, кажется, где-то читал, что ты готов ее убить.
БРЮС: Это такое выражение. К тому же вырванное из контекста. Пожалуй, я не буду брать трубку, хорошо?
УЭЙН: Ну, у тебя же встреча, так зачем от нее отказываться? К тому же наверняка она заметила твой хренов «ламборджини» и знает, что ты дома. Я не хотел бы, чтобы она тебя в чем-то подозревала.
БРЮС: Слушай, не надо больше никого в это втягивать. Ну, то есть…
УЭЙН: Мы никого и никуда не будем втягивать, Брюс. Просто пригласи ее в дом, обсудите, что собирались, а потом пускай уходит.
С огромной неохотой Брюс подошел к домофону и поднял трубку.
БРЮС: Господи, Карл! Ты соображаешь, сколько сейчас времени? (Он приложил руку к трубке и повернулся к Уэйну.) Это не жена, это мой агент, Карл Брезнер. Он утверждает, что должен со мной поговорить. Причем срочно.
УЭЙН: Не будь тут нас со Скаут, только ты и Брук, открыл бы?
БРЮС: Я… Наверно, открыл бы, если дело срочное.
УЭЙН: Скажи ему, что сейчас за ним спустятся.
Он спрятал автоматы за диванные подушки рядом со Скаут. Один пистолет положил в карман, еще один Скаут сунула под диванную подушку у себя на коленях.
УЭЙН: Я схожу к воротам и впущу Карла, чтобы он мог немного с нами поболтать. Не хочу угрожать, но мы со Скаут будем наготове, и если кто-то попытается что-нибудь выкинуть, я его пристрелю, понятно? Так что сидите тихо, пока не приду. И имейте в виду: никаких подозрительных действий.
СЦЕНА 7. ДИТЯ ТЬМЫ.
В холле Брюс, Брук и Скаут.
БРЮС: (рявкнул) Ну что ж, милая барышня. Это зашло слишком далеко. Немедленно отдайте мне пистолет, и я, возможно, выступлю в суде в вашу защиту.
Скаут даже не взглянула на Брюса, просто столкнула с колен закрывавшую пистолет подушку.
СКАУТ: Я не хотела бы вас убивать, но убью, если потребуется.
БРУК: Скаут, можно мне кое-что сделать? (Не дожидаясь ответа, она протянула руку, взяла прядь волос, падающую Скаут на лоб, и осторожно убрала ее за ухо девушки.) Ты очень красивая, Скаут, знаешь об этом? Очень красивая.
СКАУТ: Я так не думаю.
БРУК: Нет-нет, ты не права. Ты очень красивая. Только не используешь то, что имеешь, сполна. Вот посмотри на свои волосы. Ты же ничего с ними не делаешь.
СКАУТ: (смущенно бормочет) Ну… просто… волосы у меня были перепачканы кровью, мозгами и прочей гадостью после инцидента в магазине. И мне пришлось вымыть голову под краном в туалете, и потому я такая растрепанная.
БРУК: (встала на колени перед Скаут) Ну, думаю, тут я могла бы тебе помочь, Скаут. Накрасить, сделать прическу. У меня с собой косметичка, а дочка Брюса наверняка оставила в доме кучу красивой одежды – мы могли бы что-нибудь тебе подобрать. Ты будешь просто кинозвезда. Разве нет, Брюс?
БРЮС: Да, Скаут очень красивая.
БРУК: Ты бы многого могла добиться. Думаю, ни один агент не отказался бы от такой хорошенькой клиентки.
СКАУТ: Вы правда так думаете?
БРУК: Конечно. Ведь ты и сама считаешь, что хорошо смотрелась в том журнале.
СКАУТ: Зачем я нужна агентам? То есть не хочу сказать, что я некрасивая. Я многим мужчинам нравилась. Но красивых девушек – хоть пруд пруди.
БРУК: Скаут, буду с тобой откровенна. Ты права: в обычной ситуации тебе, наверное, ничего бы не светило. Ты была бы просто одной из огромного множества красивых девушек. Но ведь уже ни для кого не секрет, что ты не просто одна из многих. Ты девушка серийного убийцы, ты знаменитость…
СКАУТ: Я и сама убийца.
БРУК: Да, конечно, но мы скажем, что это он тебя заставил… а пока я превращу тебя в красавицу, и кто знает… Ты будешь не первой, кому простили преступление за прекрасные глаза.
СКАУТ: Вы правда думаете, что у меня есть шанс стать звездой? И вы готовы помочь мне?
БРУК: Конечно, Скаут. Ты мне нравишься, и, полагаю, это взаимно. Мы могли бы подружиться.
СКАУТ: Вы это говорите, потому что Уэйн вам угрожает.
БРУК: Может, ты и права, Скаут, но пораскинь мозгами: мне кажется, Уэйн всегда будет грозиться кого-нибудь замочить. Так как же ты найдешь себе друзей? Это тебе не приходило в голову?
СКАУТ: (шепчет) Не знаю. Иногда я об этом думаю.
Брук взяла ее за руку.
БРУК: Послушай, Скаут. Если кто и нуждается в друге, так это ты. Мы поможем тебе, но и ты должна помочь нам. Тебе же нужны друзья?
СКАУТ: Конечно да. Конечно, мне нужны друзья. Я же не какая-нибудь прокаженная. Я просто обыкновенная американка.
СЦЕНА 8. ЧЕТВЕРТЬ ВОСЬМОГО УТРА, КАРЛ!
В дверях гостиной стояли Уэйн и Карл Брезнер, агент Брюса. Карл был типичным нью-йоркским дельцом, непробиваемым и упрямым. Он уже лет тридцать работал в шоу-бизнесе и, судя по всему, особого счастья на этой ниве не снискал.
УЭЙН: Вот твой приятель, Брюс.
КАРЛ: Привет, Брюс. Извини, что так рано. Нам надо срочно кое о чем поговорить. А у вас тут вечеринка?
Карл огляделся. Брук с достоинством, насколько позволяла ситуация, поднялась с ковра и вернулась к своему месту на софе.
БРЮС: Да, вечеринка, в некотором роде. Это Брук Дэниелс.
КАРЛ: (с восторгом) Брук Дэниелс! Как же, как же! Мисс Февраль, я не узнал вас в одежде. Кстати, отличное фото. Уверен, тот газовый насос был очень холодным. Ну, а кто эти двое?
БРЮС: Пара… актеров. Я их увидел в импровизированном шоу в Малибу… думал, поговорю с ними. Может, подойдут для «Карающих ангелов».
КАРЛ: Встречаешься с актерами наутро после вручения «Оскара»? Какое усердие! (Карл повернулся к Уэйну и Скаут.) Не обижайтесь, ребята, но для меня общение с актерами ненамного приятнее посещения стоматолога.
БРЮС: Мне показалось, что у них… Ну, что у них очень подходящий вид.
КАРЛ: Вообще-то я тут, чтоб деньги считать, но, на мой взгляд, эти ребята похожи на психопатов не больше, чем моя покойная бабушка.
УЭЙН: Не хотите чего-нибудь выпить, мистер Брезнер? 
КАРЛ: Шутишь, что ли? Выпить? В четверть восьмого утра? Ты себе представляешь, сколько стоила мне моя новая печень? Запчасти для тела совсем не дешевы, особенно если они у донора в единственном числе и он вовсе не жаждет с ними расставаться… Шучу. Раз уж есть что отметить, налей-ка мне виски, сынок.
Карл уселся рядом с Брук.
БРЮС: Действительно, Карл, еще только четверть восьмого. Так что ты хотел?
КАРЛ: Позволь мне немного выпить, а потом мы с тобой побеседуем где-нибудь наедине.
БРЮС: Здесь поговорим. Я занят. 
КАРЛ: Простит-т-те, пожалуйста. Я просто забыл на секунду, что тебе только что вручили «Оскар», и новое положение просто обязывает тебя относиться с презрением к тем, кого ты раньше любил и уважал.
БРЮС: Карл, я еще не ложился спать. Не могли бы мы поговорить в другой раз?
КАРЛ: В другой раз? Ты видел сегодняшние газеты?
БРЮС: Конечно, нет. Еще только четверть восьмого.
Карл взял виски из руки Уэйна, не то что не поблагодарив, но даже не взглянув в его сторону.
КАРЛ: Не хотел бы служить разносчиком дерьма, Брюс, но общественность недовольна, что «Оскар» присудили тебе. Сказать по правде, комментарии газетчиков, наверное, были бы доброжелательней, если б его дали «Атаке большегрудых блондинок».
БРЮС: Не один черт, что думают эти паразиты?
КАРЛ: Нет, Брюс, что думают эти паразиты, очень важно. Весь этот треп про насилие… Сейчас только об этом и говорят, и, боюсь, последствий не избежать. Об «Обыкновенных американцах» говорят так, как будто это какой-то учебник для психов. Ньют Джингрич выступал сегодня в программе «Тудей шоу», и…
УЭЙН: Политики – просто подонки. А «Обыкновенные американцы» – шедевр.
КАРЛ: Он заявил, что ты снимаешь порнуху, и нельзя награждать «Оскаром» такое откровенное прославление насилия.
СКАУТ: Брук, ты мне сделаешь прическу, как обещала?
Брук нервно кивнула и, взяв свою сумочку, занялась волосами Скаут.
КАРЛ: Я думаю, республиканцы пытаются заработать себе на этом голоса для будущих выборов. Нам нужен план.
СКАУТ: Знаешь, что я обожаю? То, как пенка для волос выходит из флакона. Только не понимаю, как они ее туда засовывают?
БРУК: Она увеличивается в объеме, когда выходит.
СКАУТ: Я знаю, что увеличивается. Ведь ее снаружи становится больше. И все равно не понимаю, как такое получается. То же самое со взбитыми сливками. Как это делают? Сливки – они и есть сливки, их же не утрамбуешь!
КАРЛ: Простите, я что, стал невидимкой? Я, кажется, разговариваю.
СКАУТ: Извините.
КАРЛ: Да уж, конечно. Они хотят ввести ограничения по возрасту – запретить просмотр фильма детям до восемнадцати. Мы потеряем половину аудитории! Более того, его могут вообще изъять из проката, особенно на Юге. Мне начинает казаться, что сцена с распятием была ошибкой.
УЭЙН: Это отличная сцена! 
КАРЛ: А эти хреновы Магазинные Убийцы, Брюс! Эти двое уродов похоронят картину, с «Оскаром» или без. Тебе известно, какую бойню они только что устроили в супермаркете «Севн-илевн»? Что за бессмысленные придурки!
БРУК: Ну, знаете, я думаю, вам стоит проявить немного сочувствия и посмотреть на вещи с их точки зрения.
КАРЛ: С чьей точки зрения? Социально неадекватных придурков? Я вас умоляю!
БРУК: По-моему, нельзя совсем не принимать в расчет их чувства.
КАРЛ: Простите, мисс, если я покажусь вам грубым, но мне на ваше мнение плевать с высокой колокольни. Уэйн Хадсон и эта маленькая костлявая сучка, которую он за собой везде таскает, – просто пара чокнутых придурков, отбросы общества, взбесившиеся звери с желе вместо мозгов. Чем раньше их замочат, поджарят, обезглавят, кастрируют, ликвидируют и пришьют, тем лучше. Я бы и сам прикончил чертовых ублюдков с огромным удовольствием.
БРЮС: (натужно рассмеялся) Ну, Карл, это все разговоры, ты на такое не способен. Ты ведь всегда в итоге оказываешься на стороне слабого.
КАРЛ: Слабого? Это ты про кого? Про свихнувшихся убийц? Ты думаешь, я стану проливать слезы над судьбой каких-то жуков навозных? Да я бы проблевался на их могилах и на могилах их мамаш, которые наверняка были последними шлюхами.
УЭЙН: Так вы считаете, мистер Брезнер, что Магазинные Убийцы – психопаты и отбросы общества?
БРЮС: Карл не это имел в виду! (деревянно смеется) Вы бы послушали, что он говорит о собственной жене.
КАРЛ: Извините? У вас тут что, «Шоу Опры Уинфри? Дебаты по поводу каких-то грязных ублюдков? Ну, конечно, они психопаты и отбросы общества! А кто же еще? Хотел бы я взять этих бездушных, тупых, трусливых кастратов, у которых ума меньше, чем у моей задницы, и…
БРЮС: Карл! Чего ты хочешь? Я занят. У меня дела, а ты тут со своими глупостями.
КАРЛ: Ну, хорошо, Брюс. Ты художник. Я же всего лишь забочусь о том, чтобы за твою работу тебе платили совершенно неприличные суммы денег. И все-таки, послушай, у нас возникла большая проблема, и мы не можем просто отсидеться в кустах. Нужно подойти к ее решению со всей ответственностью. Хорошо бы безотлагательно выступить перед общественностью и объявить о том, что нам на всех плевать и мы снимаем продолжение «Обыкновенных американцев».
БРЮС: Но в конце фильма ведь все умерли.
КАРЛ: Твоя аудитория педантичностью не отличается. Тебе придется переступить через себя и поработать с популярными телешоу. Вчера у тебя отлично все получилось в «Кофе-тайм». Скажи миру, что ты не несешь ответственности за действия этих убийц и что…
УЭЙН: (пересек комнату и выдернул стакан из руки Карла) Ну, ладно, Брюс. Мне этот парень до смерти надоел. Нам надо поговорить. Избавься от него.
БРЮС: Да, да, конечно. Карл, спасибо, что зашел, и я подумаю над тем, что ты сказал, но сейчас я занят, понимаешь? Так что…
КАРЛ: Ты хочешь, чтобы я ушел?
БРЮС: Да, именно так.
КАРЛ: Потому что у тебя дела… с этой парочкой?!
БРЮС: Да.
КАРЛ: Послушай, Брюс, если ты собираешься влезть в какую-то авантюру, доверься мне, и я обо всем позабочусь. Тут пахнет жареным. Все закончится шантажом.
БРЮС: Уходи, Карл. Сейчас же.
КАРЛ: Ну, ладно, пока.
УЭЙН: Пока.
Карл направляется к двери. Уэйн нагибается и вынимает автомат из-за спины у Скаут.
БРЮС (кричит): Нет!
Уэйн стреляет Карлу в затылок. Карл падает. Он мертв. Брук, которая причесывает волосы Скаут, кричит.
СКАУТ: Ай! Ты дернула меня за волосы!
БРУК: Извини.
Звонит домофон.
УЭЙН: Ответь.
Уэйн хладнокровно обошел диван и сел рядом со Скаут.
БРЮС: Зачем? Ведь мы могли его отпустить.
УЭЙН: Зачем? Зачем? Потому что он назвал мою девушку маленькой костлявой сучкой, Брюс. Вот почему. А что бы ты сделал? А что бы сделал мистер Круши-Ломай?
БРЮС: Мистер Круши-Ломай – всего лишь персонаж, которого я выдумал. Он ничего бы не сделал, потому что он не существует!
УЭЙН: Я знаю, что мистер Круши-Ломай – выдуманный персонаж, Брюс. Но это не значит, что он не существует, так ведь? Или ты мне будешь говорить, что Микки-Маус тоже не существует, а? Выдуманные персонажи существуют, но только в своем выдуманном мире, и я тебя спрашиваю, что в том мире сделал бы мистер Круши-Ломай, если бы кто-то посмел издеваться над его девчонкой и обзывать ее? Так вот, тебе известно так же хорошо, как и мне, что мистер Круши-Ломай крушил бы и ломал, если бы такое случилось, и именно это я и претворил в жизнь. А теперь прекрати истерику и пойди ответь на чертов звонок.
Брюс поднял трубку домофона и, стараясь выровнять дрожащий голос, стал убеждать жену прийти в другой раз. Он сказал ей, что сейчас слишком рано. Что он не может с ней сейчас увидеться. Что он с женщиной.
БРЮС: У меня тут вечеринка, черт побери. Я только что получил «Оскар». (Кладет трубку.) Она поднимается. У нее есть ключ.
Уэйн безразлично пожал плечами. Он поднялся с места и потащил труп Карла к двери.
УЭЙН: Ну, я тогда, пожалуй, передвину нашего друга Карла. Ты же, наверное, не захочешь делить свадебные подарки и компакты над распростертым трупом.
БРЮС: Я заставлю ее уйти! Пообещай, что ты ее отпустишь, пообещай, что ты ее не убьешь.
УЭЙН: Может быть. Если только она не начнет нас оскорблять. Я пока отнесу нашего безмозглого приятеля в кухню. Приберусь тут, так сказать. А ты, Скаут, следи за порядком. 
Уэйн уходит.
СЦЕНА 9. ДИТЯ ТЬМЫ-2.
СКАУТ (Брук): Извините, что я на вас накричала. Я не имела ничего в виду, вы просто дернули мне волосы.
БРУК: Скаут, послушай. Так не может продолжаться долго. Раньше или позже вас все равно поймают, и чем больше вы к тому моменту натворите, тем строже будет наказание.
СКАУТ: Мы понимаем, что у нас проблемы, Брук. Большие проблемы. Но у Уэйна есть план.
БРУК: Какой у него может быть план?
СКАУТ: Я не знаю, Брук, но у него есть план. Он мне сказал: «У меня есть план, малыш, и все будет хорошо». Так и сказал. У него есть план нашего спасения.
БРУК: Его план заключается в том, чтобы угробить вас обоих. Такой у него план, и так все и случится. Появятся копы, Уэйн затеет перестрелку, и вас убьют. Да и нас тоже.
СКАУТ: У него есть план.
БРУК: Угробить вас.
СКАУТ: Ну, раз такой у него план, значит пусть так и будет. Мы погибнем вместе, неразлучные в крови, любви и славе. Любовь и слава. Когда-нибудь мы с Уэйном сделаем себе такую татуировку. Это наш с ним девиз.
БРУК: И ты ведь любишь его, правда, Скаут? Ты очень его любишь.
СКАУТ: Я люблю его больше, чем жизнь, Брук. Если бы я могла сорвать с неба звезду и подарить ее Уэйну, я так бы и сделала. Если бы у меня был бриллиант размером с телевизор, я положила бы его к ногам Уэйна. Мои чувства шире, чем океан, Брук, и глубже, чем могила.
БРУК: Уэйну нужна помощь. Скаут. Если ты его любишь, не дай ему умереть. Если ты его любишь, позволь нам стать вашими друзьями, Скаут, стать его друзьями.
Брук взяла ее свободную руку. Скаут немного напряглась, но не сделала попытки вырваться.
БРУК: Ты поможешь нам стать его друзьями?
СКАУТ: (шепотом) Если Уэйна схватят, его посадят на электрический стул. Ему расплавят глаза. Вот что делает с человеком электрический стул. Я читала. 
БРУК: Но этого может и не случиться. Если мы сдадим Уэйна мирным путем, они положат его в больницу. Попытаются узнать, отчего он такой злой. Брюс – большой человек в этом штате, Скаут. Он поможет.
СКАУТ: Знаешь, что я думаю, Брук?
БРУК: Что, Скаут, милая?
СКАУТ: Я думаю, ты считаешь меня дурой. 
БРУК: Нет! Нет, ты ошибаешься. Я вовсе так не считаю, Скаут. Ты мне нравишься, и я думаю, ты умная и должна быть особенно умной сейчас. Ведь ты не хочешь умереть. И не хочешь, чтобы мы умерли. И прежде всего Уэйн. Тогда ты действительно сможешь складывать бриллианты к его ногам. Дай мне пистолет, Скаут.
СКАУТ (со вздохом): Ты хочешь, чтобы я отдала тебе свой пистолет?
БРУК: Так будет лучше для всех, Скаут, даже для Уэйна.
СКАУТ: И если я тебе его отдам, ты будешь моей подругой?
БРУК: Я же сказала, что буду, разве не так? И я сдержу свое слово. Дай мне пистолет.
СКАУТ: Хорошо (достает из-под подушки пистолет).
Лицо Скаут вдруг совершенно меняется. Послушное и несчастное выражение уходит, обнажая ненависть и злобу. Одним внезапным и невероятно быстрым движением Скаут отводит руку с пистолетом и бьет Брук пистолетом по челюсти. Слышится неприятный хруст, когда пистолет соприкасается с костью и зубами. Брук резко падает на спину, а Скаут встает. Скаут нависает над телом Брук, рука ее занесена в ударе. У Брук сильно разбит и кровоточит рот.
СКАУТ: Вот я тебе его и отдала, стерва. Ну что, будем дружить? А? Ты же всегда держишь слово, разве нет? Ну, так ты мне теперь подруга? Говори.
БРУК: (лежащая на ковре, с трудом размыкает губы и, глотая кровь, пытается ответить) Я твоя подруга.
СКАУТ: Ну, так мне не нужна такая подруга, как ты! Ты хотела настроить меня против моего парня, а этому нет прощения! Может, ты для себя его присмотрела? Так, что ли? Ты на моего Уэйна засматриваешься? Только попробуй, и я тебя прикончу.
СЦЕНА 10. СЕМЕЙКА АДДАМС.
Входит Уэйн, с ним - не только Фарра, но и любимая красавица-дочь Брюса Велвет. Для четырнадцатилетней девочки Велвет была пугающе самоуверенна. Уэйн спрятал автомат, а Скаут быстро заворачивает свое оружие в складки платья и прикрывает сверху все той же диванной подушкой.
УЭЙН: Брюс, твоя старушка.
Фарра вопросительно приподняла бровь и сунула в рот жвачку.
ФАРРА: Что тут у вас происходит? Какая-нибудь отвратительная оргия?
ВЕЛВЕТ: Пап, это та-а-ак гадко! Ты совсем с ума сошел. Ты что – наркотики принимаешь?
БРЮС: У нас здесь…ээ… репетиция, дорогая.
ВЕЛВЕТ: Ага. И что вы репетируете – римейк ужастика «Я плюю на твою могилу»?
Брук с трудом соскребла себя с пола, прикрывая ладонью разбитый рот и кашляя проглоченной кровью.
ФАРРА: Послушай, милочка, если это какие-то садомазохистские штучки и он тебя побил, то в качестве компенсации требуй часть его имущества, а на мое губы не раскатывай, договорились?
Вдруг, совершенно не думая о том, что делает, Брюс схватил в охапку Велвет и попытался вытолкать ее за дверь.
БРЮС: Уходи, Велвет! Сейчас же уходи!
ВЕЛВЕТ: Пожалуйста, папа, не нужно мне приказывать. Это неприлично. Я взрослая женщина. Я даже записала собственный видеокурс аэробики.
БРЮС: Ты зачем ее привела? Пускай сейчас же уходит. Сейчас же! Ей тут нечего делать.
ФАРРА: Нечего? Что ж, спасибо, Брюс, ты только что доказал, что я все правильно сделала. Я привела сюда нашу дочь для того, чтобы напомнить тебе, что нас двое, а ты один. И это должно быть отражено в бумагах о разделе имущества.
БРЮС: Послушай, Фарра, мы все разделим по справедливости, я обещаю. Забирай, что хочешь, только, пожалуйста, возьми ребенка и уходи…
Уэйн громко прочистил горло.
ВЕЛВЕТ: Пап, кто эти люди? Твои друзья? Они могут уйти?
Уэйн прошелся по комнате, оценивающе разглядывая Велвет. Как и большинство ее ровесников, она носила более откровенный вариант консервативной взрослой одежды. Сегодня на ней был розовый шерстяной костюм (крохотная мини-юбка и обтягивающая кофточка), белые колготки, туфли на каблуках и много косметики. Этакая юная модель в одежде пастельных тонов. Хорошенькая, чистенькая и сияющая, как спелая вишенка. Уэйн с удовольствием присвистнул.
УЭЙН: Мм… ммм… Уверен, ты гордишься этой штучкой, Брюс. Ты попала в самую точку, крошка. Мы друзья твоего папаши. Я Уэйн, это Скаут, а леди с распухшей губой – Брук Дэниелс.
ВЕЛВЕТ: (с отвращением) Брук Дэниелс? Плейбойские зайчики, папа? Бо-о-оже мой! Это же дешево и несовременно…
БРУК: Я зайчиком не была. Я была на центральном развороте. Кроме того, я актриса.
БРЮС: Фарра, я занят! Убирайтесь! Немедленно!
ФАРРА: Брюс, ты говоришь о своей дочери и предлагаешь ей убраться из дома, который был ее домом. Это просто отвратительно. Ты что же – теперь предпочитаешь компанию шлюх и грязного отребья твоим…
СКАУТ: Простите. Миссис Деламитри? Можно кое-что у вас спросить?
ФАРРА: Нет, нельзя.
СКАУТ: Правда, что вы однажды так напились, что потеряли ребенка? Что вас так сильно тошнило, что случился выкидыш?
ФАРРА: Что ты сказала?
СКАУТ: Об этом писали в «Нэшнл инквайрер».
УЭЙН: Да, а Велвет эту операцию впервые проделала, когда ей было семь лет.
ВЕЛВЕТ: Какую операцию? Они писали про пластическую операцию! И все это вранье! 
ФАРРА: Что здесь происходит, Брюс? Это что – какой-то дешевый прием? Пытаешься меня напугать? И не надейся – не сработает!
ВЕЛВЕТ: Не сработает, пап.  Нам с мамой нужен этот дом и квартира в Нью-Йорке.
ФАРРА: Иначе в ход пойдут ток-шоу. Возьму, например, и расскажу у Опры, как ты использовал таблетки для потенции…
ВЕЛВЕТ: Мама, какая гадость!
Уэйн хохотнул и налил себе еще бурбона.
БРЮС: Бери, что хочешь, Фарра, все, до последнего цента. Я сегодня же подпишу бумаги. Только уведи отсюда Велвет.
ФАРРА: Мой адвокат тебе позвонит. Пойдем, Велвет. Мы уходим.
Уэйн загородил им выход.
УЭЙН: Да разве мы не разберемся без этих юридических паразитов, миссис Деламитри? Чертовы адвокаты когда-нибудь высосут всю кровь из нашей нации. К дьяволу адвокатов, говорю вам. Теперь я буду представлять интересы мистера Деламитри, не возражаете?
ФАРРА: Пойдем, Велвет. Мы побеседуем с твоим отцом в другой раз. 
Фарра взяла Велвет за руку и попыталась протиснуться в дверь, но Уэйн не сдвинулся с места.
УЭЙН: Видите ли, миссис Деламитри, Брюс хотел бы, чтобы вы умерли. Он сам мне об этом сказал, и я подумал: Брюс доставил мне столько удовольствия, что я, пожалуй, мог бы исполнить его желание.
Тут он достал свой автомат и широко улыбнулся.
БРЮС: Господи, Уэйн, отпусти их. Ты же обещал.
Уэйн прицелился в Фарру. Велвет взвизгнула и, растеряв за три секунды всю свою напускную взрослость, превратилась в четырнадцатилетнюю девочку.
ВЕЛВЕТ: Папа, сделай что-нибудь!
БРЮС: Уэйн, пожалуйста! 
УЭЙН: Ты же говорил, что хочешь ее смерти, Брюс?! Говорил ведь. Разве нет, Скаут?
СКАУТ: Я слышала.
УЭЙН: Ты же не бросаешься словами, Брюс? 
БРЮС: Это была метафора. Клянусь тебе, это была метафора!
УЭЙН: Брюс, Брюс, успокойся, приятель. Ничего страшного. Каждые несколько секунд кого-нибудь в этом мире убивают. Обитатели лос-анджелесских трущоб считают себя счастливчиками, дожив до обеда. Плюнь ты на все, давай замочим ее. Я на себя возьму ответственность, а ты сохранишь свое добро. Ну же, Брюс, это лучшая ночь в твоей жизни. Меня разыскивает полиция, я перебил человек сто. Одним больше, одним меньше – для меня значения не имеет, а вот для тебя… Ты только подумай: тебе уже не придется слушать голос этой стервы, видеть ее костлявую физиономию. Ты сам сказал, что хочешь избавиться от нее, знаешь ведь, что сказал.
БРЮС: Послушай, Уэйн. Метафора и реальность совсем не одно и то же. Ну, ты же говорил когда-нибудь: «Я мог бы съесть слона»? Или что-нибудь в этом духе? Но в действительности не смог бы съесть слона? Ты…
УЭЙН: Брюс! Ты учить меня вздумал?
БРЮС: Нет, я просто…
УЭЙН: По-твоему, я не вижу разницы между выражением вроде «Я мог бы съесть слона» и правдой, даже если она исходит от такого бесхребетного слизняка, как ты, который боится признаться в том, чего он на самом деле хочет? Ты ненавидишь эту стерву. Если бы она скончалась в автокатастрофе на пути сюда, ты бы здесь выплясывал джигу, сам ведь знаешь. Если бы эта забальзамированная костлявая кукла Барби вдруг исчезла из твоей жизни, ты был бы рад и счастлив. Ну, так вот твой шанс. Твоей женушке встретился маньяк-убийца. И ты тут ни при чем, так что не дергайся. Смотри, как я ее прикончу, и радуйся.
Уэйн снова прицелился. Фарра вскрикнула и закрыла рукой глаза. Брюс встал между Фаррой и дулом автомата.
БРЮС: Я не хочу, чтобы она умирала, ты понял? Не знаю, что я там раньше говорил, но я ей смерти не желаю и ненависти к ней не испытываю. И если мое мнение что-то значит для тебя (а ты утверждаешь, что значит), умоляю, не стреляй. Оставь ее в покое. Пожалуйста!
Уэйн опустил автомат.
УЭЙН: Ну что ж, я просто хотел тебе помочь. Нет так нет, и нечего впадать в истерику.
В этот момент, ко всеобщему изумлению, Брук, которая, казалось, совершенно выдохлась, прыгнула на Скаут и прижала пистолет к ее виску. Атака была такой стремительной и внезапной, что Скаут не успела вынуть свое оружие из-под подушки и оказалась во власти Брук. Равновесие сил неожиданно изменилось.
БРУК: Брось автомат, Уэйн, подонок чертов, иначе тебе придется соскребать мозги этой маленькой шавки вон стой стены!
УЭЙН: А ну, быстро убери пушку от моей девушки. 
Уэйн медленно отвел пистолет от Фарры и Брюса и нацелил его на Брук. В ответ Брук только крепче прижала пистолет к виску своей жертвы. Скаут вздрогнула.
УЭЙН: Брук, крошка, ты ведь знаешь, что если убьешь Скаут, ни тебе, ни Брюсу, ни этим двоим уже не жить.
БРУК: Возможно, Уэйн, но ты любишь Скаут, а мне плевать на всех этих придурков. Ну, перестреляешь ты нас, все равно это не вернет тебе твою девчонку – я успею продырявить ее птичьи мозги, если, конечно, найду их.
УЭЙН: (улыбаясь) Знаешь, когда такое показывают в кино – двое людей тычут друг в друга пистолетами, потеют и все такое, – я все никак не соображу, в чем там у них проблема. Чего они болтают языками вместо того, чтобы стрелять? (Уэйн спустил курок. Брук, как тряпичную куклу, отбросило к мини-бару.) Ну, разве это не кажется разумным выходом из положения?БРЮС: Когда это кончится, Уэйн? 
УЭЙН: Скоро, Брюс. Увидишь, у меня есть план. (Слышен вой сирен. Уэйн подходит к окну.) А вот и они.СЦЕНА 11. ПРОФЕССИЯ – РЕПОРТЕР.
За окнами слышен вой сирен и моторы множества машин, людские голоса. Бесконечная череда машин и фургонов въезжала в ворота Брюса. На некоторых были обозначения сразу нескольких телевизионных компаний; другие принадлежали какому-нибудь одному известному каналу. К какофонии присоединился шум пропеллеров. Вниз хищно устремились два телевизионных вертолета. Полицейские пока не прибыли, но и они вот-вот должны были появиться.
В осажденном доме Брюс подошел к окну и встал рядом с Уэйном.
БРЮС: Они нашли тебя.
УЭЙН: Они нашли? Они меня нашли? Да нет, старик, я сам сказал им, где я, и сам их сюда позвал.
Уэйн отвернулся от окна, схватил телевизионный пульт и стал перебирать каналы. Уэйн пощелкал по выпускам новостей.
Щелк.
РЕПОРТЕР 1: … печально известные серийные убийцы, Уэйн Хадсон и его красавица-подруга Скаут…
СКАУТ: Вечно они не знают моего полного имени.
Щелк.
РЕПОРТЕР 2: …считается, что преступники скрываются в доме Брюса Деламитри, известного кинорежиссера, чьи творения, возможно, и подтолкнули их к совершению своих безжалостных убийств…
ВЕЛВЕТ: Папа, это же наш бассейн! 
БРЮС: Они во всем обвиняют меня! Боже мой! Эти придурки обвиняют меня!
УЭЙН: Очень на это надеюсь, приятель.
Щелк.
РЕПОРТЕР 3: Мистер Деламитри покинул церемонию вручения Оскара в компании модели „Плейбоя“ Брук Дэниелc…
На экране появились фотографии Брук в обнаженном виде.
БРУК: (хрипит с пола) Я актриса, мать вашу! 
УЭЙН: Потише, Брук, ты мне мешаешь смотреть телевизор.
Щелк.
РЕПОРТЕР 4: …оставляя после себя ужасный след разрушения и смерти; убивая без разбора, подобно антигероям знаменитого фильма Брюса Деламитри „Обыкновенные американцы“, получившего „Оскар“ на вчерашней церемонии…
Щелк.
«Гомер, я тут читала школьный табель Барта, – говорила Мардж. – И там написано, что академическая успеваемость нашего мальчика оставляет желать лучшего».
«Действительно? – ответил Гомер, глотая пиво. – Желать лучшего? Звучит неплохо. Это у него, наверное, от меня».
«Просто он дурак, папа», – возразила Лиза. «Съешь мои шорты», – огрызнулся Барт.
УЭЙН: Извините.
СКАУТ: Оставь! Мне нравятся «Симпсоны», и мы не видели этот эпизод.
УЭЙН: В другой раз, малыш.
Щелк.
РЕПОРТЕР 5: …и вот эти двое „обыкновенных американцев“ скрываются в доме у человека, который предсказал их появление, может, даже не предсказал, а вызвал…
БРЮС: Убийц создает природа, а не кино!
Уэйн выключил телевизор.
УЭЙН: Ну, раз вам всем так хочется поболтать, обойдемся без ящика. Все равно ни черта не слышно.
ФАРРА: (нервно прикуривая сигарету) Послушай, вокруг полиция, и тебе не убежать.
УЭЙН: Я уже объяснял, дамочка, что бежать не собираюсь. Я сам их пригласил. Позвонил им, когда вам дверь открывал.
БРЮС: Ты копам позвонил?
УЭЙН: Да нет, звонил я в «Эн-би-си», сказал им, чтоб пригнали сюда все станции, ну а они, наверное, полицию вызвали. Впрочем, это не важно. Мы со Скаут привыкли копов игнорировать.
Звонит телефон.
УЭЙН: (поднимая трубку) Заткнитесь и слушайте! Это Уэйн Хадсон, Магазинный Убийца. Мы с моей девочкой здесь главные, понятно? У нас тут Брюс Деламитри, Брук Дэниелc, которая, кстати, актриса, а не модель – так и скажите своим репортерам, усекли? Еще у нас тут жена Брюса и их дочка, Велвет, просто куколка, и что бы я с ней ни сделал, это будет настоящее шоу. А сейчас давайте мне ваш номер, я позвоню, когда подготовлю мои требования… Я хочу, чтоб ты заткнулся. Когда буду готов, сообщу. И диктовать условия здесь тоже буду я. Сами знаете, на это я способен. Не звоните мне. Все. Отличного вам дня. (Вешает трубку.)
ВЕЛВЕТ: А что вы имели в виду, когда сказали, что я просто куколка и это будет настоящее шоу? Что вы со мной собираетесь сделать?
ФАРРА: Все в порядке, милая. Мы что – твои заложники?
УЭЙН: Ну, что-то в этом роде. Вообще-то у меня есть план.
СКАУТ: (с гордостью) У Уэйна с самого начала был план.
БРЮС: (орет) Какой еще план? О чем ты говоришь?
УЭЙН: Я говорю о плане, который нам со Скаут поможет избежать электрического стула. Вряд ли в нашем положении можно думать о чем-то другом.
Брук все еще была в сознании. Велвет сумела усадить Брук в правильное положение и придавила ее рану подушкой, так что Брук могла следить за ходом разговора.
БРУК: Какой там план! У вас нет шансов. Вы оба сдохнете.
ВЕЛВЕТ: Молчите. У вас серьезная рана, и любая физическая активность препятствует свертыванию крови. (Уэйну) Ей нужен врач. Разве нельзя позвать сюда врача?
УЭЙН: Может быть. Пока не знаю.
ВЕЛВЕТ: Но она же умрет.
УЭЙН: Мисс Деламитри, я думал, вы уже поняли, что меня такие вещи не слишком огорчают.
БРЮС: Какой у тебя план, Уэйн? Пожалуйста, расскажи мне о своем плане.
УЭЙН: Хорошо, Брюс, расскажу. Как тебе известно, мы со Скаут убивали и крушили в четырех штатах. Что правда то правда. Отрицать это бессмысленно, поскольку так оно и было. И я хотел бы сказать тебе: все эти покойники по всей Америке заслуживали смерти. Хотел бы я, чтобы все было как в кино и все они были насильниками, грубиянами, продажными полицейскими, лицемерами и плохими родителями своим детям, и все без исключения получили по заслугам. Но это не так.
СКАУТ: А может, это и так, Уэйн. Мы ведь не были ни с кем из них достаточно знакомы, чтобы утверждать обратное.
УЭЙН: Не важно, милая. Суть в том, что мы глубоко увязли в дерьме. Они знают, кто мы, и рано или поздно нас поймают. Наши физиономии попали на сотню видеозаписей в супермаркетах. К тому же Скаут не удержалась и отправила фотографию, где она заснята во всей красе, в местную газету своего родного города. Это было глупо, но я ее прощаю.
СКАУТ: Они писали, что я дешевка! Вот я им и показала.
УЭЙН: Да, милая, ты им показала. Короче, Брюс, я веду к тому, что, как бы мы ни изворачивались, нас скоро поймают. И при таком раскладе вероятность, что нас поджарят на электрическом стуле, у меня и у Скаут выше среднего.
Брук булькнула, сидя на ковре. В переводе ее бульканье означало что-то вроде: «Чем раньше, тем лучше, приятель».
УЭЙН: И вот тут в игру вступаешь ты, Брюс.
БРЮС: Я? Но что я могу?
УЭЙН: Ты нам нужен, Брюс. Ты нас спасешь.
СКАУТ: Ты наш спаситель, Брюс. Поэтому мы здесь. Ты все изменишь в нашей жизни.
ФАРРА: Отдай им все, что они хотят, Брюс. Отдай им все – пусть забирают! 
БРЮС: Я не знаю, что им нужно! (Уэйну) Так что же тебе нужно? Скажи, и ты это получишь, чего бы ни попросил.
УЭЙН: Нам нужно оправдание, Брюс. Нам нужен кто-то, кто возьмет на себя вину.
СЦЕНА 12. АДВОКАТ ДЬЯВОЛА.
Репортеры на газоне у Брюса продолжали пережевывать те крохи информации, которые у них имелись: «…Оскароносец… Магазинные Убийцы… красавица-модель/актриса… хорошенькая дочка… бывшая жена…»
РЕПОРТЕР 1: Давайте посмотрим, как развиваются события в доме Брюса Деламитри.
РЕПОРТЕР 2: События пока не развиваются. Все, что на данный момент известно, – это… Оскароносец… Магазинные Убийцы… красавица-модель/актриса… хорошенькая дочка… бывшая жена…
РЕПОРТЕР 3: Ну что ж, тогда давайте обратимся к нашим экспертам в области шоу-бизнеса и криминальной психологии.
РЕПОРТЕР 4: По вашему мнению, что именно происходит в доме Брюса Деламитри?
ЭКСПЕРТ 1: Нy-у… это классический случай…
ЭКСПЕРТ 2: Именно такой случай подробно описан в моей последней книге, которую вы, конечно, можете найти во всех крупных книжных магазинах.
Брюс и Уэйн стояли рядом у окна, глядя на город, выросший у Брюса на лужайке.
БРЮС: Ты хочешь, чтобы кто-то взял на себя вину? И как ты это себе представляешь? Какой-нибудь маг и волшебник объяснит происходящее оптическим обманом и заявит, что на самом деле всех перестреляли не вы, а кто-то другой?
На полу, у мини-бара, закашлялась Брук.
ВЕЛВЕТ: Ей нужен врач. Позовите врача.
УЭЙН: (снова разозлился и резко навел на Велвет пистолет) Я эту дамочку не просил угрожать моей девушке. Она сама виновата, нечего было хвататься за пушку. А теперь заткнись – мы с Брюсом разговариваем. Или тебе помочь заткнуться, а?
Он шагнул к девочке и занес над ней кулак. Велвет разрыдалась.
БРЮС: Если ты ее ударишь, клянусь, на мою помощь можешь не рассчитывать.
УЭЙН: Ты будешь делать то, что я тебе скажу, даже если крошка схлопочет по шее. 
ВЕЛВЕТ: Пожалуйста, не бей меня.
СКАУТ: Она же ребенок, Уэйн. Не надо ее бить. Не опускайся до такого.
УЭЙН: Никакой она не ребенок, милая. В Голливуде дети рождаются взрослыми. Эта маленькая стерва, наверное, уже потратила больше денег за свои недолгие годочки, чем твоя мамаша получила бы за пятьдесят жизней. Она заслуживает хорошей порки.
БРЮС: Повторяю,  если ты ее ударишь, о своем плане можешь забыть.
Уэйн медленно опустил кулак.
УЭЙН: Хочу пояснить, Брюс: я выполняю желание моей девушки – не твое. Заруби себе на носу: ты будешь делать то, что мне угодно, врежу я твоей пигалице или нет.
БРЮС: Ну, так чего же ты хочешь? 
УЭЙН: Я хочу, чтобы ты выступил в роли нашего защитника. Чтобы ты попросил о помиловании и спас нас от электрического стула.
БРЮС: Попросил о помиловании? Ты что – совсем свихнулся?! Думаешь, мои слова спасут вас от наказания? Да вы виновны не меньше Гитлера!
УЭЙН: Виновны, если ты имеешь в виду, что мы и правда сделали то, что сделали, но ведь не в этом суть, посуди сам. В наши-то дни! Какая разница, виновен ты или нет – тебя все равно могут признать невиновным. Помнишь, ту чокнутую мексиканку, которая мужу член отрезала? Она была виновата и даже не отрицала этого. Отчикнула парню его достоинство и выкинула из окна машины. И что – сидит она за это? Ворочает булыжники на солнцепеке? Очень сомневаюсь. А все потому, что она была одновременно и виновата, и невиновна. В Америке такое вполне возможно.
СКАУТ: Все правильно. Она это сделала и была права. Подонок бил ее и насиловал, так что получил по заслугам. Надеюсь, ножу нее был ржавый.
УЭЙН: Знаешь, Скаут, тут мы с тобой не сходимся во мнении. Я лично не представляю, как муж может насиловать жену. Муж берет у жены то, что и так ему принадлежит.
СКАУТ: Он ее бил.
УЭЙН: В этом случае, дорогая, от мужа уходят, а не член ему отрезают.
СКАУТ: Присяжные ее оправдали.
УЭЙН: Значит, они там все были лесбиянками и гомиками.
Скаут фыркнула и вернулась к изучению ногтей.
УЭЙН: А-а, ладно, ну тебя, мы отклонились от темы. Я говорю, что, как бы там ни было, эта мексиканка вышла на свободу. Совершила преступление, во всем призналась, ни капельки не раскаиваясь в содеянном, и все-таки вышла на свободу. Виновата, но невиновна, ясно? У нас в Америке такое возможно. Главное, чтобы тебя оправдали.
БРЮС: То есть ты полагаешь, что для массового убийства может быть какое-то оправдание?
УЭЙН: Брюс, в США найдется оправдание для чего угодно. Помнишь тех копов, которые избили ниггера и начали беспорядки? Там все на пленке было заснято – и что? Сидят они в тюрьме? Нет, сэр, не сидят. А О.Джей Симпсон? Сначала кричали, что он убил жену. Потом оказалось, что настоящая жертва – не мертвая телка, а сам Симпсон. Жертва полицейского-расиста, которого, кстати, тоже не посадили. В этой стране никто ни в чем не виноват. Так с чего же мы со Скаут будем отвечать за то, что натворили?
БРЮС: Уэйн, подумай. На твоей совести слишком много жертв. Для этого не может быть оправдания.
Уэйн улыбнулся, снял телефонную трубку и начал набирать номер.
УЭЙН: Брюс, ты только что получил «Оскар». Если я скажу, что ты сейчас, наверное, самый знаменитый режиссер в мире, это не будет лестью. Ты действительно достоин всемирного признания. Ты хорошо поработал и заслужил свою награду… Простите. (Он повернулся к телефону.) Заткнитесь и слушайте! Мы хотим сделать заявление, понятно? Собираемся объявить о своих намерениях и всем все объяснить. Для этого вы пришлете сюда небольшую «И-эн-джи». И не возитесь там… Я знаю, что такое «И-эн-джи», иначе не просил бы прислать ее! Заткни глотку! Тут говорю я. Попробуете меня еще раз перебить, и будем разбираться с помощью автомата, ясно? Так вот, съемочная группа должна передавать информацию на все каналы, в том числе кабельные. Никакого эксклюзива – материал транслируют все, понятно? И еще одно. У звукооператора должен быть доступ к рейтинговому компьютеру. Я хочу получать информацию о своей популярности каждую минуту. Если сделаете все, как я сказал, то даю вам слово свободного американца: кого бы я еще здесь ни убил, телевизионщики останутся невредимы. Я гарантирую их безопасность, поскольку вы здесь наблюдатели, а мы действующие лица. (Уэйн положил трубку на рычаг и повернулся к заложникам.) Теперь придется немного подождать. Может, выпьем?
БРЮС: Уж больно много ты знаешь о телевидении.
УЭЙН: Откуда я столько знаю о телевидении? Ну, Брюс, какие же нынче могут быть секреты? Тем более о телевидении. Ты сам подумай. Домашнее видео, местные кабельные каналы – ведь это все часть жизни. Не имитация реальности, а прямая ее трансляция. Настало время электронной демократии. Нет больше разделения на «нас» и «вас», и «мы» теперь повсюду. Выигрываем призы на телешоу. Оказываемся героями видеозаписи об ограблении банка. Признаемся в грехах у Опры Уинфри и получаем прощение на христианском канале. Люди стали телевидением, приятель, а ты еще спрашиваешь, откуда я знаю, как его использовать? Несложно было разобраться – можешь мне поверить, дружище. И знаешь, при всем твоем уме, ты на удивление плохо соображаешь. Прости, мне нужно связаться с копами. (звонит) Да, и еще. Я знаю, о чем вы думаете, ребята. Хотите прислать сюда бригаду спецназовцев? Ну, так не надейтесь. Съемочная группа будет минимальной: один телеоператор и один звукооператор. Два человека, ясно? Два. Кроме того, они должны быть без обуви и в одном нижнем белье. Слышите? Только белье, ничего больше. И никаких широких кальсон и дамских шаровар. На них должно быть ровно столько одежды, сколько необходимо для прикрытия срамных мест. Я собираюсь исследовать каждый сантиметр их тел и оборудования, и если мне вдруг, не дай бог, покажется, что где-нибудь в пятидесяти ярдах от этих несчастных спрятан пистолет, граната или хотя бы перочинный ножик, я прикажу Скаут изрешетить пулями всех четырех заложников, и можете не сомневаться, что она сделает это, учитывая, как сильно моя крошка любит меня и как послушно выполняет мои приказы. Так что, если ты, коп, вздумаешь играть со мной в кошки-мышки, по твоей вине у нас тут будут еще четыре трупа, и это покажут по всем телеканалам Америки. Все. Пока. (Уэйн повесил трубку.)
БРЮС: Ты сюда пригласил репортеров? В мой дом?
УЭЙН: Совершенно верно, Брюс. Ты, я и Скаут будем вместе делать заявление.
БРЮС: Я не собираюсь делать никакого заявления, упырок ненормальный! Можешь это свое заявление засунуть себе в…
УЭЙН: Вот-вот, Брюс, выругайся как следует, чтобы потом никаких непристойностей перед репортерами. Это может повлиять на рейтинги.
СКАУТ: Нас правда покажут по телевизору, милый?
УЭЙН: Да, малыш, и нас, и Брюса, потому что он ведь не хочет, чтобы его маленькая дочка вдруг умерла.
БРЮС: Какое еще заявление? Что я должен сказать?
УЭЙН: Сейчас поймешь. Ты скажешь всей стране – и можешь мне поверить, что тебя услышит вся страна, поскольку мы с тобой интересней, чем постельная сцена между Элвисом и Опрой на лужайке перед Белым домом – так вот, ты скажешь, что во всех преступлениях Магазинных Убийц виноват ты. (Уэйн улыбнулся, словно говоря: «Отличный план, да?».) Скажешь, что, познакомившись и лично с нами побеседовав, ты понял, что мы не более чем несчастная, тупая, необразованная белая шваль и что твои шикарные голливудские картины совершенно сбили нас с толку и развратили наши наивные умы. (Достал рюкзак, в котором еще недавно находилась мертвая голова, и вытащил оттуда стопку вымазанных кровью журналов и газет. Выбрав одну из газет, процитировал): Скажешь, что твоя «искусная циничная эксплуатация самых низких и примитивных сторон человеческой психики оказала такое разрушительное воздействие на…»
БРЮС: Я этого не сделаю! 
Уэйн медленно прошелся по комнате и остановился рядом с Велвет и Фаррой.
УЭЙН: Открой рот, крошка. (Велвет снова разрыдалась. Уэйн приставил пистолет к сомкнутым губам Велвет. Металлическое дуло уперлось в сжатые зубы девочки.) Наверное, твои хорошенькие зубки влетели тебе в кругленькую сумму. Так вот, одна такая пуля может их сильно подпортить. (Решив, что этого пока достаточно, Уэйн спрятал пистолет, повернулся к Брюсу и помахал у него перед носом окровавленными журналами.) Ты скажешь, Брюс, что мы «продукты общества, прославляющего насилие». Что мы слабовольные и простодушные существа, «совращенные образами секса и смерти», образами, которые ты создаешь, приятель, и за которые тебя наградили «Оскаром». Ты скажешь, что глаза твои открылись и тебе стыдно. Кстати, у меня появилась шикарная идея – бог мой, ну конечно! Ты вернешь им свой «Оскар». В прямом эфире! Ты откажешься от «Оскара» из уважения к своим жертвам. К тем людям, которых ты убил посредством меня и Скаут.
БРЮС: Это не сработает, Уэйн. Это не может сработать. Что бы я ни сказал, закон не изменить. Вы совершили преступление и понесете наказание.
УЭЙН: Чушь собачья, Брюс, и ты прекрасно это знаешь. Закон трактуют люди, и у него может быть миллион значений. Одно для белых, другое для черных. Одно для богатых, другое для бедных. Закон как глина – лепи что хочешь, и никто не знает, что получится завтра. После твоего заявления, приятель, мы со Скаут больше не будем грязными убийцами. Мы станем героями для одних, жертвами для других. Монстрами и святыми одновременно. В нас воплотится общественная полемика, которая проникнет в самое сердце нации. (Глубоким проникновенным голосом типичного телеведущего) Граждане Америки взглянут на себя и спросят: «Кто мы? Куда мы идем? Кто в ответе за преступления Уэйна и Скаут? Вина ли это Брюса Деламитри или мы все причастны к содеянному?»
БРЮС: А если я завтра публично откажусь от своих слов? Если я заявлю всему миру, что ты меня заставил взять на себя ответственность?
СКАУТ: К тому моменту тебя может и не быть, мистер Большая Шишка. Кто знает, когда ты умрешь?
УЭЙН: Точно, крошка. Но, откровенно говоря, не так уж важно, что ты скажешь завтра, Брюс, даже если предположить, что ты до завтра дотянешь. Завтра наша история обретет свою собственную жизнь. На повестке дня у каждой газеты, у каждого ток-шоу будет стоять вопрос: «Кто виноват?» И что бы ты ни сказал, это не сотрет из памяти сегодняшний день и тот образ, который будет создан сегодня. Это решающий момент, и именно его все запомнят, – круче избиения Родни Кинга, круче кортежа Кеннеди.
БРЮС: (сквозь зубы) Ну, ну, Уэйн, смотри не продешеви.
УЭЙН: Да брось ты, приятель! Все сложилось как нельзя лучше: король Голливуда, двое серийных убийц, умирающая звезда «Плейбоя», потрепанная ведьма-жена, соблазнительная маленькая дочка, вся в слезах… кровь, оружие… у нас тут все как полагается. Никто не сможет это забыть. Мы все останемся в их памяти навеки. А при виде тебя, Брюс, они только об этом и будут помнить. О том, как ты стоишь в обнимку со мной и Скаут и – под хныканье дочери и стоны умирающей подружки – говоришь: «Америка, очнись! Мы сеем ветер, а пожинаем ураган. Эти двое невежественных грешников – одной с вами крови. Одной крови со мной. Мои сын и дочь. Я породил их, и мои грехи легли им на душу…» Вот так-то, а теперь давайте выпьем.
Уэйн выпил и еще раз отправился вниз, чтобы впустить внутрь дома съемочную группу.
СЦЕНА 13. V ЗНАЧИТ ВЕНДЕТТА.В комнате Брюс, раненая Брук, Фарра, Скаут.
СКАУТ: Видите, какой он умный? 
БРЮС: Я не могу это сделать. Просто не могу.
Велвет перевязывала рану Брук при помощи порванных наволочек от диванных подушек. Она взглянула на отца.
ВЕЛВЕТ: Так надо, папа. Этой женщине нужен доктор, и ты же слышал, что он сделает со мной. Он меня застрелит.
БРЮС: Да, конечно, Велвет. Прости. Я не позволю этому случиться. Но нужно подумать. Такое заявление будет иметь ужасные последствия. Для меня и для всех нас. Уэйн прав: как только я скажу то, что он хочет, со мной будет покончено. Что бы я потом ни делал и чего бы ни достиг, все будут помнить только это.
Брук, со стороны выглядевшая как труп, выразила протест. Хотя послышалось только бульканье, было ясно, что она считала свою проблему самой важной на повестке дня.
БРЮС: Я понимаю, Брук, что ты серьезно ранена, и сделаю все, чтобы помочь тебе, как только представится возможность, но пока – увы… Я тоже в беде. Через десять минут весь мир услышит мое признание в совершении массового убийства.
ФАРРА: Но ведь тебя же принуждают. Ты можешь позже отречься от своих слов.
БРЮС: Ну, конечно, Фарра. Чем не прошение о помиловании?! Буду всем рассказывать, что стал несчастной жертвой какой-то швали из трейлерного поселка на Среднем Западе.
СКАУТ: Эй ты, выбирай выражения! 
БРЮС: Что? Ты хочешь, чтобы я его любил, Скаут? Твой дружок – маньяк-убийца, бессердечный психопат.
СКАУТ: Ты не видел его с хорошей стороны.
В действие включилась Фарра. Она подошла к дивану, на котором сидела Скаут и села рядом. Скаут навела на нее пистолет.
БРЮС: Если хочешь завести с ней дружбу, то это бесполезно. Брук пыталась, за что и поплатилась – можешь полюбоваться на ее разбитые губы.
ФАРРА: Послушайте… мисс… эээ, Скаут? Кстати, о хороших сторонах. Не могу я попросить вас об услуге?
СКАУТ: Какой услуге?
ФАРРА: Позвольте моему мужу сделать звонок.
СКАУТ: Звонок? Кому он будет звонить? Весь мир собрался у него перед домом.
БРЮС: Что ты задумала, Фарра? Кому я должен звонить?
ФАРРА: Брюс, подумай вот о чем. Вся эта история не просто уничтожит тебя как режиссера. Она еще и повлечет за собой неминуемый финансовый крах. Как только ты возьмешь на себя ответственность за убийства, с тобой начнет судиться каждая семья в Америке, в которой кто-то умер насильственной смертью, даже не обязательно от рук Уэйна и Скаут. И это никогда не кончится. Наверное, внуки Велвет будут продолжать выплачивать наши долги. Ты понимаешь, о чем я? Это мгновенное банкротство. Чтобы спастись, нам нужно перевести все деньги на мое имя, и немедленно, до того, как здесь появятся репортеры. Поэтому если мисс Скаут позволит нам послать всего лишь маленький факс в банк…
ВЕЛВЕТ: Мама! Это выглядит так гадко!
ФАРРА: Я забочусь о твоем будущем, юная леди.
СКАУТ: (смеется) Ну, вы нечто! 
ФАРРА: Это я нечто? Я не врываюсь в дома к посторонним и никого не убиваю. Просто я не хочу, чтобы деньги моей дочери получила какая-нибудь официантка из Милуоки, мужа которой пырнули ножом в пивной. И больше ничего.
СКАУТ: Никто никуда звонить не будет. И факсов никаких не будет. Так что сидите и думайте о бедности. Понятно? (На секунду в комнате стало тихо.) Кроме того, может, эта официантка из Милуоки и была бы права. Может, великому «мистеру Оскару» Брюсу Деламитри не нужно было снимать такие фильмы. Может, то, что Уэйн заставляет вас сказать, не так уж глупо.
БРЮС: Не верю своим ушам! Ты хочешь убедить себя в том, что вы с Уэйном ни в чем не виноваты? Это все не шутка, вы и правда хотите в это верить! Хотите сбросить с себя ответственность за то, что сделали. Ты маленькая трусливая…
ВЕЛВЕТ: Папа, успокойся. Она же убьет нас!
СКАУТ: Я никого не убью, крошка. Только если нас не будут слушаться. Я просто хочу сказать, что…
БРЮС: (кричит) Никто, кроме вас, не несет ответственности за содеянное! Виноват тот, кто спустил курок!
СКАУТ: Я знаю, мистер Деламитри, и я не спорю. Мы сами совершили наши преступления, и мы в них виноваты.
БРЮС: Очень мило с твоей стороны.
ВЕЛВЕТ: Папочка, пожалуйста!
СКАУТ: Только вот… не думаю, что кому-то становится легче от всей этой грязи. Вот и всё. 
БРЮС: Это ты о чем?
СКАУТ: Ну, знаете… песни, фильмы и все такое прочее. Раньше люди, живущие в бедности и страхе, могли хотя бы в них найти какое-то утешение. А сейчас повсюду грязь. Ну, то есть ваши фильмы… они такие… как это называют, когда кто-то за кем-то подсматривает?
ВЕЛВЕТ: Вуайеризм.
СКАУТ: Вот-вот, они такие. Вы сами подумайте: вы живете в большом красивом доме в Голливуде, с бассейном и охранником…
БРЮС: Которому твой приятель отрезал голову. Теперь у меня есть безголовый охранник.
СКАУТ: (начиная злиться) Говорю же вам, я знаю, что мы виноваты. Просто вы живете в роскоши, а зарабатываете тем, что делаете фильмы о простых, несчастных, темных людях, обитающих в трущобах, гетто и трейлерных парках. И люди эти в ваших фильмах выглядят уродливыми, больными и жестокими…
БРЮС: А вы и есть уродливые, больные и жестокие!
СКАУТ: Да, наверное, я все это заслужила. Но мне кажется, что половина Америки живет в аду, а половина с удовольствием за этим наблюдает.
Скаут больше не желала продолжать разговор и включила телевизор. К дому Брюса неуверенной походкой приближались двое в нижнем белье.
СЦЕНА 14. САМ СЕБЕ РЕЖИССЕР.
Уэйн вернулся в гостиную, оставив свою маленькую съемочную группу за дверью. Скаут все еще смотрела телевизор. На экране – ведущие.
СКАУТ: Тсс!
ДЕЙЛ: Телеоператоры уже находятся в осажденном доме, и у нас вот-вот появится картинка. Их аппаратура соединена с передвижной телестанцией при помощи двухсотметрового кабеля… сейчас вы видите фургон, в котором расположена телестанция… Это тот фургон, Оливер?
ОЛИВЕР: Думаю, да, Дейл, но могу и ошибаться. Давайте спросим у доктора Марка Рэддингера, в этом ли фургоне находится передвижная телестанция?
ДОКТОР МАРК: Да. Это тот самый фургон.
ОЛИВЕР: То есть вы абсолютно в этом уверены? 
ДОКТОР МАРК: Да, абсолютно уверен. Это тот самый грузовик.
ОЛИВЕР: Что ж, мы так и думали, Дейл, а теперь знаем это точно. Как ты и предполагала, мы действительно видим на экране тот самый фургон, в котором находится передвижная телестанция.
ДЕЙЛ: Это точная информация? 
ОЛИВЕР: Да, это точная информация. Перед нами тот самый фургон. Тот самый, от которого отходит двухсотметровый кабель, присоединенный к аппаратуре съемочной группы.
ДЕЙЛ: Спасибо, Оливер! (Одарила телезрителей сияющей улыбкой.) Мы также можем сообщить, что звукооператор имеет доступ к рейтинговому компьютеру.
ОЛИВЕР: К рейтинговому компьютеру? Это компьютер, проводящий анализ и составляющий телевизионные рейтинги, не так ли?
ДЕЙЛ: Именно так, Оливер.
ОЛИВЕР: Давайте снова обратимся к доктору Марку Реддингеру, который находится у нас в студии. Марк, не могли бы вы рассказать немного подробнее о том, что представляет собой рейтинговый компьютер?
ДОКТОР МАРК: Да, конечно, Оливер. Телекомпании используют рейтинговый компьютер для анализа данных и передачи результатов точного статистического анализа телевизионных рейтингов.
ОЛИВЕР: Вот как? Потрясающе! И вы можете это авторитетно засвидетельствовать?
ДОКТОР МАРК: Безусловно.
ДЕЙЛ: А телевизионные рейтинги показывают, сколько зрителей смотрят тот или иной канал? 
ДОКТОР МАРК: В статистическом и демографическом смысле, да, это…
Уэйн выключил телевизор. У него начала болеть голова.
УЭЙН: Хватит с тебя этой чуши, Скаут. Нам надо работать. А теперь внимание: хочу представить вам Билла и Кирстен, они сделают нас звездами. 
Уэйн впустил в гостиную репортеров. Билл и Кирстен явно чувствовали себя не в своей тарелке. Они были неробкого десятка, снимали голод, войны и президентские выборы, однако сегодня оказались в обстоятельствах не очень располагающих к уверенности. Они чувствовали себя голыми. Билл и Кирстен – стройные, эффектные молодые репортеры – хотели выглядеть соответственно. Биллу недоставало его широкой рубашки с многочисленными карманами, в которых было столько запасов, что их, как Билл частенько говорил, хватило бы на месяц. Кирстен – ее военных ботинок, с шестнадцатью дырочками для шнуровки в каждом, – они заставляли ее чувствовать себя смелее и тверже. Но больше всего их обоих напрягало отсутствие брюк. Конечно, ничего нельзя было с этим поделать, и они как настоящие профессионалы, без лишних возражений, выполняли возложенную на них миссию.
БИЛЛ: Как мы будем снимать?
УЭЙН: Брюс, ты же режиссер. Где этим людям поставить камеру? (не дождавшись ответа) Ну, тогда я сам все сделаю. Может, мне тоже «Оскар» за это дадут, ха-ха! Так вот, ребята, камеру надо поставить прямо здесь, напротив камина.
Билл и Кирстен стали готовить аппаратуру. В это время Уэйн продумывал сценарий.
УЭЙН: В центре должен находиться этот диван. Потому что я точно знаю: чего бы там по телевизору ни показывали, где-нибудь поблизости обязательно есть диван. А если я его еще немного подвину, то Брук тоже будет в кадре. Так ведь, Билл?
БИЛЛ: Да, я ее вижу.
УЭЙН: Вот и отлично, потому что мне кажется, она просто потрясающе смотрится на полу. Прямо какой-то раненый лебедь.
ВЕЛВЕТ: Она умирает. (Накрывает Брук пиджаком.)
УЭЙН: Мы все умираем, милая, с момента нашего появления на свет. Но ее жалкое состояние усилит эффект, который я хочу произвести. Она будет живым примером или, скорее, пока еще живым примером того, что прославляют и эксплуатируют люди, подобные Брюсу Деламитри. Так что убери с нее пиджак, крошка. Здесь не холодно, а твой пиджак портит мне всю картину. В пиджаке нет ничего сексуального.
Велвет сделала, как ей велели.
УЭЙН: Ну вот, гораздо лучше. Теперь картина что надо. Ну а как насчет тебя? (Он посмотрел на Фарру.) Что мы с тобой будем делать?
ФАРРА: То есть? 
УЭЙН: Это же телевидение, дорогая моя. Такая красивая женщина, как ты, будет пользоваться большой популярностью, особенно рядом с хорошенькой дочкой. Скаут, крошка, возьми-ка миссис и мисс Деламитри и пристегни их наручниками вон к той лампе за диваном… Ну, ну же, девочки, поторопитесь. Мы тут не «Унесенные ветром» снимаем. У нас прямой эфир.
Скаут сунула руку в сумку Уэйна и извлекла оттуда пару наручников.
СКАУТ: Сняли с копа. Ему они уже не пригодятся.
Пока Скаут пристегивала Фарру и ее дочь к лампе, Уэйн с нетипичной для него смиренностью попросил разрешения взглянуть на сцену через объектив.
УЭЙН: Можно я?..
БИЛЛ: Вы режиссер.
УЭЙН: Пожалуй, что так.
Уэйн отбросил свою смиренность и подошел к камере с таким серьезным видом, как будто он был самим Сесилом Б. де Миллом. Приникнув глазом к видоискателю, он стал внимательно изучать детали сцены. Уэйн видел Брюса, сидящего на диване. За ним стояли Фарра и Велвет, сбоку лежала Брук.
УЭЙН: Так, замечательно. А сейчас, Скаут, садись-ка рядом с Брюсом, потому что мы с тобой будем сидеть именно там. Понятно? Составь компанию нашему герою.
КИРСТЕН: Мне кажется, все в порядке. Вроде все нужные элементы уже есть, так ведь? 
УЭЙН: Элементы кадра – это только начало. Нам же нужно добиться создания абсолютно незабываемого образа. Понятно? Абсолютно незабываемого! Если мы не заинтересуем публику, очень скоро все каналы нас отключат и вернутся к своим обычным программам, а мы останемся с одним «Си-эн-эн». Какие передачи могут стать нашими конкурентами, милая? Что там должно быть по программе? Я думаю, ты знаешь о дневной телевизионной программе больше, чем любая другая женщина твоего роста и веса во всех Соединенных Штатах.
СКАУТ: Сериалы «Стар-Трек: Новое поколение» и «Семейные узы», а также шоу Билла Козби и Опры Уинфри. Все в повторном показе. (Гордо) Я знаю все программы кабельных каналов.
КИРСТЕН: Уэйн, когда это пойдет в прямой эфир, все станции страны к нам присоединятся. Вы будете единственной программой на всех каналах по всей Америке.
УЭЙН: Слышишь, Брюс? Ты станешь еще более знаменитым! Билл, все ли попадают в кадр? Где проходит граница рамки?
СКАУТ: (восторженно, с гордостью за Уэйна) Граница рамки! 
БИЛЛ: Ширины достаточно. Сейчас я зафиксирую картинку и сделаю фото всех участников съемки. Вот посмотрите.
Уэйн заглянул в объектив и затем, задумчиво нахмурившись, подошел к прикованным наручниками женщинам. Недолго думая, он дернул за края нарядного розового жакета Велвет, оторвав пуговицы.
СКАУТ: Уэйн, немедленно убери руки от этой девчонки! 
УЭЙН: Ты хочешь добиться высоких рейтингов, малыш? Ну? Хочешь, чтобы все на нас смотрели? Так вот, секс – лучшее средство для этого. Секс отлично продается и покупается. (Уэйн разодрал блузку Велвет и стащил с плеч девочки, чтобы можно было видеть ее бюстгальтер.)Клево, да? Но слишком много нельзя показывать – на телевидении строгие правила. Так, чуть-чуть, просто чтобы заставить этих телевизионных лентяев зашевелиться… Ну вот, мы, кажется, готовы. Брюс, через пару секунд ты будешь сидеть на этом диване, между мной и Скаут, и заявишь на всю страну то, что я тебе велел. Не так ли, Брюс?
БРЮС: Уэйн, это не сработает. Вы оба убийцы, вас ненавидят и боятся, и одно мое признание, к тому же сделанное по принуждению, ничего не изменит. Единственным его результатом будет крах всей моей жизни.
УЭЙН: Очень жаль, Брюс, потому что у нас нет другого выхода, и отказываться от своего плана я не собираюсь. Билл? Кирстен? Вы готовы?
БИЛЛ: Да, босс.
БРЮС: Давай устроим дебаты.
УЭЙН: Что устроим?
БРЮС: Дебаты. Послушай, Уэйн… Ты не дурак, и Скаут – не дура. Вы оба знаете, что в лучшем случае просто окажетесь в кадре. И что мои признания под дулом пистолета могут не произвести нужного впечатления.
УЭЙН: Я уже говорил тебе, у нас нет выбора. Ладно, Билл, давай…
БРЮС: Нет, неправда. У вас есть выбор, но для этого придется пойти на риск. Давайте устроим дебаты, и это даст вам возможность доказать свою правоту без всякого насилия. Вы сами скажете все, что думаете, здесь, в прямом эфире.
СКАУТ: Осторожно, Уэйн. У тебя есть план, вот и следуй ему.
БРЮС: Да брось ты, Скаут. Вспомни, что ты говорила несколько минут назад – о том, что я эксплуатирую нищету и уродство и наживаюсь на чужих страданиях. Это более интереснее, чем использование меня в качестве марионетки. Давайте превратим мое заявление в дискуссию: вы будете доказывать мою вину, а я буду защищаться. Только подумайте, какое шоу из этого выйдет! Вы станете настоящими звездами – не просто жалкими шантажистами, а полноценными участниками общественной полемики. Да-да, вы несомненно станете звездами!
СКАУТ: Звездами? 
БРЮС: Ну конечно. Это же очевидно: публика любит героев. Подумай, Уэйн. Я представитель культурной элиты страны. Ты олицетворяешь собой низшее сословие, угнетенный класс, беднейший слой населения Америки. Какая конфронтация могла бы получиться! Не тот ли это незабываемый образ, о котором ты так много говорил?
СКАУТ: Ну а вам от этого какая польза, мистер? 
БРЮС: Мне это даст возможность опровергнуть ваши обвинения. Возможность представить вас как независимых и умных маньяков-убийц, которыми я вас считаю и которые, по моему мнению, должны нести ответственность за свои поступки.
ВЕЛВЕТ: Папочка, помягче! 
БРЮС: В этом и состоит риск. Изложите свои доводы, а я изложу свои – и посмотрим, чьи окажутся весомее. Если вы сумеете выиграть, то одержите настоящую победу: Америка вас никогда не забудет, а меня никогда не простит. Если же вы проиграете, то хуже вам от этого не станет, я абсолютно уверен.
СКАУТ: Не слушай его, милый. Твой план гораздо лучше. Пусть делает заявление.
УЭЙН: Ну, не знаю, крошка. Мне кажется, у нас отличные аргументы. Ведь, откровенно говоря, примерно половина Республиканской партии и все поголовно священники в стране считают Брюса самим дьяволом…
БРЮС: Подумай об имидже, Скаут. В каком виде вы предстанете перед камерами? Как парочка грязных головорезов или как интересные и умные антигерои? Если вы с достоинством пройдете через это испытание и спасете свои жизни, ваши изображения скоро появятся на всех тинейджерских футболках в стране. Вы сами будете заказывать музыку.
СКАУТ: Вы правда верите, что мы можем стать звездами?
БРЮС: Конечно! Это же национальное телевидение. Победите вы или проиграете – не так уж важно: половина страны будет вас обожать. Фактически это беспроигрышная ситуация.
УЭЙН: Ты хочешь стать звездой, малыш?
СКАУТ: Конечно, хочу, милый, но… Не знаю…
А в это время мир, застывший в ожидании обещанного шоу, начал изнывать от нетерпения, вся тяжесть которого легла на плечи бедной Кирстен, ползающей в нижнем белье вокруг своей аппаратуры.
ПРОДЮСЕР: (кричит) Что там происходит, Кирстен? Когда вы наконец выйдете в эфир? Что происходит, Кирстен? Объясни мне! У нас тут двести станций ждут репортажа. Все крупнейшие телеканалы вышли из расписания, и мы не можем бесконечно показывать дом снаружи. Ведущие в студии уже устали чесать языками…
Ведущие в студии и правда были на грани отчаяния.
ДЕЙЛ: Наши камеры по-прежнему перед домом Брюса Деламитри. A y нас в студии – эксперт по фасадам домов знаменитостей. Доктор Ранульф Тофу из Нью-Эйджевской академии астрального знания. Он сможет рассказать нам о моральном состоянии Брюса Деламитри, основываясь на цвете его гаража.
ПРОДЮСЕР: Чего мы ждем, Кирстен? Что этот козел себе позволяет? Сколько мы будем всех держать на привязи? Спроси его, какого черта он хочет!
КИРСТЕН: (Уэйну) Простите, ребята в передвижной станции спрашивают, когда примерно мы рассчитываем выйти в эфир. Они просто хотят, чтобы все прошло наилучшим образом. Боятся потерять аудиторию, которую удалось собрать.
УЭЙН: Ты хочешь дебатов, Брюс? Что ж, пусть будут дебаты.
БРЮС: И ты позволишь Фарре и Велвет уйти после эфира? И разрешишь врачу осмотреть Брук?
УЭЙН: Ну, может быть. Я никогда не знаю, что сделаю в следующий момент, Брюс. Такая у меня работа – я же маньяк-убийца.
КИРСТЕН: (в микрофон) Мы начинаем. (Уэйну) Мистер Хадсон, они готовы выйти в эфир. 
УЭЙН: Ты готова, Скаут? Готова стать звездой?
СКАУТ: О, боже, Уэйн! Я выгляжу просто ужасно. Могут они прислать кого-нибудь, чтобы меня загримировали?
УЭЙН: Ты выглядишь потрясающе, крошка. Брук тебе сделала отличную прическу. Брюс, ты готов?
БРЮС: Да, Уэйн.
КИРСТЕН: Мы можем выходить в эфир? 
Уэйн дал ей разрешение, и Билл включил камеру.
БИЛЛ: Мотор.
Кирстен щелкнула выключателем. В передвижной телестанции ожили сразу десять экранов, и наконец свершилось то, чего так долго ждали.
СЦЕНА 15. ЧЕРНОЕ ЗЕРКАЛО.
Изображение с камеры проецируется на экран.
- О, господи! – присвистнули продюсеры и копы при виде сценки, поставленной Уэйном.
ПРОДЮСЕР: Приготовиться к эфиру! 
РЕПОРТЕР 1: Трансляция из дома Брюса Деламитри должна начаться с минуты на минуту. Насколько нам известно…
РЕПОРТЕР 2: …планируется совместное заявление в прямом эфире режиссера-мультимиллионера и преступника, захватившего его в плен…
РЕПОРТЕР 3: …массового убийцы Уэйна Хадсона.
ДЕЙЛ: Рейтинги составляются на основе представительной выборки населения страны. Телевизоры участвующих в выборке граждан подсоединены к центральному монитору.
ОЛИВЕР: Монитор немедленно выдает информацию о том, какие каналы смотрят телезрители, и к Уэйну Хадсону эта информация будет поступать буквально поминутно.
– Мы знаем! – все, как один, воскликнули американские зрители. – Вы говорили это тысячу раз. Давайте эфир!
КИРСТЕН: Мы можем выйти в эфир в любой момент.
УЭЙН: Ну что ж, поехали.
ПРОДЮСЕР: Поехали. (Кирстен) Мы в эфире! 
КИРСТЕН: Мы в эфире, мистер Хадсон, в прямом эфире по всей стране.
Уэйн схватил пульт дистанционного управления и включил телевизор. Все пятеро были на экране – и в точности как он срежиссировал. Уэйн пощелкал по каналам. Они были везде. Скаут вскрикнула от смущения и спрятала лицо в ладонях. Уэйн выключил звук, но оставил изображение: он не собирался рисковать.
УЭЙН: Ладно, Брюс, ты профессионал. Не объяснишь ли ты нашим зрителям, что у нас тут происходит?
БРЮС: (в камеру) Э-э… Здравствуйте, друзья… Простите, что прерываем вашу обычную утреннюю программу, но думаю, вам уже известно, по какой причине. Я Брюс Деламитри, кинорежиссер. Пристегнуты к лампе Фарра, моя жена, и Велвет, наша дочь. Раненая женщина на полу справа – Брук Дэниелс, модель… (Брук, чье состояние стабилизировалось благодаря помощи Велвет, в знак протеста кашлянула.) …Простите, Брук Дэниелс, актриса. В любом случае все мы заложники Уэйна Хадсона и его напарницы Скаут, которые сидят рядом со мной.
УЭЙН: (с напускным безразличием) Привет.
СКАУТ: (бормочет, не открывая лица) Привет, Америка.
БРЮС: Ну вот, все представлены. Теперь приступим к делу. В моих фильмах актеры и их дублеры играют убийц. Уэйн и Скаут – настоящие убийцы. Сегодня они отрезали голову моему охраннику, застрелили в этой самой комнате моего агента, Карла Безнера, – его труп лежит в кухне. Они также серьезно ранили мисс Дэниелс. Ну и конечно, они известны всем как Магазинные Убийцы и за последние несколько недель убили многих других ни в чем не повинных людей. Я правильно рассказываю, Уэйн?
УЭЙН: Ну, Брюс, моя дорогая мамаша воспитала меня в христианской вере, и я знаю, что ни в чем не повинных среди нас нет. Даже младенцы рождаются с первородным грехом на душе, доставшимся им по наследству от Адама.
БРЮС: И поэтому вы убиваете людей? Потому что они грешники? 
УЭЙН: Сказать по правде, я не знаю, зачем убиваю. Отчасти потому, что это так просто.
БРЮС: Ну, как бы там ни было, я думаю, по крайней мере, никто не станет спорить с тем, что у Уэйна и Скаут вошло в привычку убивать людей, с которыми они даже не знакомы.
УЭЙН: Так оно и есть.
БРЮС: Какое же отношение это имеет ко мне? Уэйн и Скаут ворвались в мой дом и напали на моих друзей, так как, по их мнению, содеянное ими – отчасти моя вина. Они утверждают, что, в некотором роде, мои фильмы «вдохновили» их на преступления. Я, конечно, считаю, что это абсолютно несерьезно…
СКАУТ: (отнимая ладони от лица) Мы никогда не говорили, что вы нас вдохновили, мистер Деламитри. И не надо нам приписывать того, что мы не говорили…
БРЮС: Извините, но разве не об этом речь? 
ВЕЛВЕТ: Папочка, не будь таким высокомерным! 
УЭЙН: Нет, Брюс, Скаут права. «Вдохновили» – неподходящее слово. Дело ведь не в том, что мы увидели в твоем фильме какую-нибудь парочку убийц и сказали: «Ты только посмотри! Да это отличная мысль! Вот чем мы с тобой займемся!»
БРЮС: Значит, мои фильмы вас не вдохновляют? Ну, тогда я ничего не понимаю. Какое же отношение я имею к вашим преступлениям?
УЭЙН: (резко) Все не так просто, Брюс. Мы не идиоты. Мы не выходим из зала после просмотра «Обыкновенных американцев» и не стреляем в продавца попкорна в вестибюле кинотеатра..СКАУТ: Ну, вообще-то такое бывало.
УЭЙН: Один раз. Один раз – и все. Я смотрел «Обыкновенных американцев», наверное, раз пятьдесят, но только однажды вышел из зала и застрелил продавца попкорна. И фильм тут ни при чем. Все дело было в том, что этот гребаный продавец попкорна отказывался продавать попкорн.
Продюсер в фургоне чуть не родил от ужаса.
ПРОДЮСЕР: (кричит в ухо Кирстен) Бога ради! Скажи этому идиоту, чтобы выбирал выражения! Десять тридцать утра, мать вашу!
КИРСТЕН: Простите, мистер Хадсон, вы не могли бы выбирать чуть более мягкие выражения? Нас смотрит широкая аудитория, и бранные слова не для всех приемлемы. Детский канал только что отключился от нас и вернулся к «Улице Сезам».
СКАУТ: Да, Уэйн. Выбирай выражения!
УЭЙН: Прости, малыш, и вы простите, добропорядочные американцы, особенно те из вас, кто смотрит нас сегодня вместе с юными гражданами. Но, понимаете, ситуация была уж больно досадная!
СКАУТ: Да, милый, ты прав. (Скаут обратилась к камере так, как будто это была ее подружка.) Мы просто вышли из зала, и я сказала Уэйну, что хочу попкорна, а он ответил: «Конечно, малыш, я для тебя возьму целое ведерко». Но продавец попкорна заявил, что продает попкорн только до сеанса, а после сеанса ничего купить нельзя.
УЭЙН: И он стоял там! И у него была куча попкорна, и бумажные ведерки, и лопатка, и колпак, и прочая ерунда, но продавать попкорн он нам не собирался!
БРЮС: И вы его застрелили? 
УЭЙН: Да, сэр. Я застрелил его, потому что в мире и без этого недоноска козлов хватает, так ведь? И если одним козлом станет меньше, никто не расстроится. (Камере) Извините уж за выражение. 
В это время в фургоне шел горячий спор о том, стоит ли продолжать прямую трансляцию столь непредсказуемого диалога. Одно дело – насилие и убийство, а другое – нецензурные выражения. В конце концов было решено, что подвергать цензуре новости нельзя, но самые сильные из словечек Уэйна следует заменять на «бип».
БРЮС: То есть ты застрелил продавца попкорна, потому что он был козлом? А не потому (и это очень важный момент), что ты посмотрел фильм о разрушениях и смерти?
УЭЙН: (устало) Брюс, я уже сказал, что ты воспринимаешь все слишком буквально. Разве кто-то убивает продавца попкорна в «Обыкновенных американцах»?
БРЮС: Думаю, нет.
УЭЙН: И правильно думаешь, черт подери. В «Обыкновенных американцах» убивают пятьдесят семь человек. Ты это знаешь?
БРЮС: Я знаю, что там много убитых.
СКАУТ: (гордо) Уэйн их посчитал.
УЭЙН: Конечно, посчитал, малыш, раз знаю, сколько их. Об этом ведь не пишут в титрах, правда, Брюс? Как в том фильме… забыл название… Он тебе понравился, Скаут, – «Свадьбы и похороны» или что-то в этом роде? Там еще был педик в юбке, которого, на мой взгляд, следовало замочить в самом начале, а лучше – до начала фильма.
СКАУТ: «Четыре свадьбы и одни похороны».
УЭЙН: Точно. Так вот: Брюс не назвал свой фильм «Пятьдесят семь убийств, наркотики и секс», не правда ли?
СКАУТ: Правда, милый.
УЭЙН: И нечего строить из себя дурака перед своими согражданами! Я также проследил за тем, кого именно убивают в твоем фильме, Брюс. Среди жертв есть копы, торговцы наркотиками, беременные девочки-подростки… А эта старушенция, у которой пуля пробила мешок для сбора экскрементов?! Отличная была сцена, Брюс! И как тебе такие штуки в голову приходят?  (Камере) Ну, там идет пальба, да? А тут старушка – божий одуванчик замешкалась, и пуля вошла ей прямо в мешок для экскрементов, какие бывают у стариков, страдающих недержанием. И знаете, что она на это говорит? Она говорит: «Дерьмо!» И всё, понимаете? Просто «дерьмо»! Ну, разве не отлично придумано? В кинотеатре все буквально дохнут от хохота. И простите еще раз за выражение, но это ведь было в фильме, за который Брюсу дали «Оскар», значит, по-видимому, это искусство.
БРЮС: (деревянным голосом) Я рад, что тебе понравилось.
УЭЙН: Мне-то понравилось, но суть в том, что продавца попкорна в твоем фильме не убивали.
БРЮС: (начиная раздражаться) Так в чем же все-таки заключается твоя мысль? Я думал, ты хочешь снять с себя часть ответственности за совершенные преступления в связи с оказанным на тебя дурным влиянием. Разве не об этом мы спорим?
УЭЙН: Как звали парня, который звонил в звонок, а у собак слюна текла? Пабло или что-то похожее по звучанию? Я смотрел о нем программу по телевидению.
БРЮС: Думаю, ты имеешь в виду Павлова.
УЭЙН: Точно! Так вот, Брюс, ты никакой не Павлов, а мы со Скаут – не собаки. Я говорю не о конкретных вещах, а вообще. Я говорю о том, что ты в своих фильмах делаешь убийство клевым и интересным.
БРЮС: Нет, Уэйн. Я делаю фильмы клевыми и интересными. Позволь мне объяснить. Ты просто болен. (Он посмотрел прямо в камеру.) Эти двое больны. Они неспособны жить по общепринятым правилам. Их психика ненормальна и расшатана. Но разве это я ее расшатал? Или общество? Нет, и еще раз нет. Просто они больные люди, вот и все. Убийцы и садисты были всегда. Еще задолго до появления кино и телевидения людей насиловали и убивали, и тут…
УЭЙН: У меня к тебе вопрос, Брюс. Мне всегда хотелось знать: когда ты снимаешь свои фильмы, тебя все это не заводит? (Уэйн подмигнул в телекамеру.) Уверен, что заводит, дружище, потому что меня просто плющит и колбасит. Кроме того, я оглядываюсь вокруг в кинотеатре, и парни все в восторге от твоего кино. И руки у всех так и чешутся взять пистолет и оторваться как следует. Конечно, они этого не делают, но я же вижу, как они облизывают губы и как хотят этого.
БРЮС: Ну и что, Уэйн? Они же этого не делают! Это просто выдуманная история!
СКАУТ: Нет там никакой истории. Помню, как я в первый раз смотрела «Обыкновенных американцев» и Уэйн по моей просьбе предупреждал меня, когда будут показывать кровь, чтобы я могла закрывать глаза на это время. В итоге я просидела с закрытыми глазами почти весь фильм.
УЭЙН: Это правда, Брюс. В твоем кино нет места для истории. История – это когда… эээ… один парень замочил другого по такой-то и такой-то причине, а потом занялся чем-то еще. В истории всегда что-нибудь происходит, понимаешь? А когда один чувак просто мочит другого, да к тому же в замедленной съемке, то это не история. Это фантазия.
БРЮС: Для здоровых людей это просто развлечение. Может, не самое педагогичное, но развлечение. Фантазией мое кино становится для тех, кто изначально болен. Для таких, как ты и твоя подружка.
УЭЙН: То есть мы, по-твоему, больны?
Уэйн взялся за автомат у себя на коленях.
БРЮС: Как бешеные псы.
ВЕЛВЕТ: (кричит в отчаянии) Папа, пожалуйста! Не серди его!
Телевизионщики в фургоне были в восторге. Участие в драме хорошенькой девчонки – то, что надо. Это настоящее шоу!
ПРОДЮСЕР: (шепчет) Ну-ка дай нам потихоньку крупный план дочки.
БРЮС: Он не станет убивать тебя, милая. Мы же в прямом эфире, а Уэйн просит о помиловании.
УЭЙН: Но если я болен, как ты говоришь, Брюс, то кто же тогда ты?
БРЮС: Не понял?
УЭЙН: Ну, разве твое кино не эксплуатирует мою болезнь? Разве ты не используешь ужасное, больное психическое состояние, которое бывает у таких психопатов, как я, просто для развлечения зрителей? Ты когда-нибудь видел, чтобы в фильме о СПИДе или раке больные были плохими ребятами? Но именно это происходит в твоем кино, Брюс. И знаешь, кто я в этом случае? Эксплуатируемый больной.
БРЮС: И что же? Ты хочешь сказать, что убиваешь в знак протеста против моего жестокого обращения с психопатами как классом?
УЭЙН: Понятия не имею, что я, по-твоему, хотел сказать, кроме того, что не одни преступники сеют в обществе насилие и жестокость.
БРЮС: Преступления совершают преступники. И только они несут ответственность за содеянное. (Громко и твердо) Только преступники несут ответственность за содеянное.
СКАУТ: (кричит) А вы уверены в этом? Абсолютно уверены? Абсолютно, на сто процентов, уверены, что, сколько бы раз вы ни показывали симпатичное убийство под рок-н-ролльный саундтрек, это никак не отразится на зрителях? Потому что даже при малейшем сомнении какое право вы имеете снимать такие фильмы?
БРЮС: Я художник и не могу задавать себе подобных вопросов. 
СКАУТ: Да? А почему? И если вы не несете ответственности за собственные действия, почему же мы должны ее нести?
БРЮС: Потому что мои действия мирные и не выходят за рамки закона.
СКАУТ: Настоящий человек отвечает перед собственной совестью, а не перед законом.
БРЮС: И меня это абсолютно не смущает. А ваша совесть чиста?
УЭЙН: (смеется) Конечно, нет, приятель. Мы убиваем людей, которых никогда не знали.
СКАУТ: Да, так же, как это делали все короли и президенты в истории.
УЭЙН: Я уже говорил тебе, что не желаю слышать коммунистическую болтовню. Я не многое в этом мире ценю и уважаю, но Америку уважаю. И по мне, так было бы только лучше, замочи президент еще больше народу, особенно этих арабов в тюрбанах – совсем обнаглели, никак не оставят нас в покое.
КИРСТЕН: (нервно) Простите, это, конечно, интересно, и продюсеры вполне довольны, им все очень нравится… Но дело в том, что рейтинги начали падать – вот, посмотрите на мониторе. Начальник спрашивает, не возражаете ли вы, если мы просто все запишем и потом отредактируем для вечерних новостей?
УЭЙН: Не думаю, что стоит это делать, Кирстен. У меня появилась идея. Эй, Америка! (Кричит в камеру) Вы все, звоните друзьям, скажите им, чтобы включали телевизоры, потому что через девяносто секунд я собираюсь застрелить Фарру Деламитри. Через полторы минуты жена парня, получившего «Оскар», умрет в прямом эфире у вас на глазах!
Фарра закричала. К ней присоединилась Велвет. Кирстен тоже хотела подать голос, но вспомнила о святой обязанности репортера – никогда не вмешиваться, даже если новость создается специально на потребу телевидения.
БРЮС: Пожалуйста, Уэйн, не надо.
ВЕЛВЕТ: Она же моя мама! 
В это время Уэйн встал за спиной у Кирстен и следил за изменениями рейтингов.
УЭЙН: Они растут, я правильно понимаю?
КИРСТЕН: Правильно. И все-таки продюсер просит вас не убивать эту женщину.
Фарра рыдала, с жалким видом дергая пристегнутой наручниками рукой.
В фургоне телевизионщиков разгорелся спор.
РЕПОРТЕР 1: Мы обязаны прекратить трансляцию. Он использует нас в своих целях. Мы помогаем ему совершать преступления.
РЕПОРТЕР 2: Он уже убил достаточно людей до того, как оказался перед камерой. Нельзя прекращать трансляцию. Новости не выбирают. Мы не имеем права подвергать цензуре событие национального масштаба только потому, что оно не выглядит привлекательно.
РЕПОРТЕР 3: Но ведь он работает на публику!
РЕПОРТЕР 4: Мы не несем ответственности за его действия.
РЕПОРТЕР 5: А за наши собственные?
Трансляция не прекратилась, в чем, впрочем, никто и не сомневался. Рейтинги продолжали расти. Уэйн в гостиной Брюса демонстрировал перед камерой свое оружие.
УЭЙН: Торопитесь, вы все! (призывал он телезрителей) Вы же не хотите это пропустить?
Когда девяносто секунд прошли, Уэйн застрелил Фарру. Брюс подбежал к Велвет и заключил ее в объятия. Она билась в истерике, по-прежнему пристегнутая к лампе.
БРЮС: Подонок! Когда же это кончится? 
УЭЙН: Ты же видел рейтинги, приятель. Они поползли вверх. Обвиняй этих бездельников, сидящих перед телевизорами.
БРЮС: Лицемерная свинья! Это ты убил ее! Ты, и никто другой! Или хочешь сказать, что репортеры и зрители виноваты в том, что ты психопат и убийца?
УЭЙН: Я хочу сказать, что не убил бы ее, если бы они переключили свои ящики на «Симпсонов».
БРЮС: Ты в ответе за то, что сделал!
УЭЙН: Да, я в ответе за то, что сделал я; ты в ответе за то, что сделал ты, они в ответе за то, что сделали они. Но только я не вижу, чтобы кого-то это очень беспокоило! Ну, у меня-то есть оправдание: я псих. А у тебя?
КИРСТЕН: (получила сообщение от продюсера и зашептала на ухо Биллу) Уходим! Сюда идут спецназовцы!
УЭЙН: (кричит) Нет! (Уэйн схватил Скаут за руку и заговорил в камеру) Послушайте! Подождите! Я сдаюсь, и Скаут тоже. Клянусь вам! Остановите штурм. Не выключайте камеры. Мы сдаемся! Мы сдаемся, но сдаемся людям. Пусть люди возьмут на себя ответственность. Пусть они решат нашу судьбу, судьбу каждого из собравшихся в этой комнате. Люди, все зависит от вас… наши жизни в ваших руках. Мы сделаем вот что: когда я закончу говорить, вы все до одного выключите телевизоры – и я клянусь, мы со Скаут выйдем из этой комнаты с поднятыми руками… Но если ваши телевизоры останутся включенными, я перебью всех в этой комнате, в том числе себя и Скаут. Неплохое шоу, да? Очень интересно, да? И для того, чтобы это увидеть, нужно всего лишь продолжать смотреть нас в течение нескольких секунд. Так что теперь вы несете за все ответственность. И каким же будет ваш выбор: продолжите смотреть или выключите телевизоры?
Комната замерла в зловещем молчании. Уэйн и Скаут стоят перед телекамерой. В одной руке Уэйна – автомат, в другой – рейтинговый компьютер. Крупный план Уэйна с точки зрения камеры. Зернистое видеоизображение.
УЭЙН: (почти рыча в камеру) Ну так что? Выключите вы ящики?
Переход кадра от искаженного лица Уэйна к монитору рейтингового компьютера. Картинка снова в фокусе. Ясно видно, как неуклонно ползет вверх какая-то кривая. Уэйн швыряет компьютер на пол.
УЭЙН: (крича) Нет, вы не выключите!
Уэйн и Скаут в самом центре. Без звука. Замедленная съемка. Спецназовцы врываются в окна и двери. Уэйн открывает огонь. Крики. Вой сирен.
На экране – титры:
Брюс выжил в кровавой битве Уэйна и Скаут с офицерами правопорядка, но в творческом отношении так и не встал на ноги после ужасных событий, в которых, по мнению многих, он был отчасти виноват. Сейчас он снимает циничные, горькие фильмы где-то во Франции. О той ночи, когда в его жизнь вошли Уэйн и Скаут, Брюс написал книгу под названием «Кто виноват?». В ней он делит ответственность поровну между Уэйном и Скаут, телевизионщиками, полицией и миллионами телезрителей, не выключившими телевизор.
Брук умерла от ран. Впоследствии ее родители заявили, что, эгоистично открыв дебаты, вместо того чтобы просто сделать заявление, как требовал Уэйн, Брюс не позволил Брук получить медицинскую помощь, которая могла спасти ей жизнь. Они винят Брюса в смерти Брук и требуют судебного разбирательства.
Билл и Кирстен погибли во время штурма. И поскольку они работали на телевидении, их семьи считают, что ответственность за смерть репортеров несут телевизионные компании. Свои претензии семьи Билла и Кирстен оформили в предъявленном телекомпаниям иске. Еще они судятся с полицейскими, которые, по их мнению, вовремя не вмешались в конфликт. Отдельное судебное разбирательство ведется по поводу того, что полицейские все-таки вмешались в конфликт, но неудачно выбрали момент.
Велвет также была убита в перестрелке. Во время гражданской панихиды в ее школе директор напомнил собравшимся о том, что общество обязано обеспечивать защиту молодежи, чего в случае Велвет не было сделано. Бабушка и дедушка Велвет пытаются отсудить имущество Уэйна и Скаут. По их настоянию также возбуждено самое масштабное дело в истории человечества: они обвиняют в смерти Велвет миллионы людей, которые в то утро не выключили телевизор.
Многие из тех, кто не выключил телевизор, и сами проявляют политическую активность и призывают к ответу телекомпании, заставившие их пережить моральную дилемму, из-за чего они по сей день страдают и мучаются угрызениями совести. По мнению этих людей, телекомпании обязаны возместить им ущерб.
Телекомпании пытаются добиться от правительства страны более четких инструкций о действиях различных служб в подобных обстоятельствах. Они утверждают, что, в конечном итоге, именно правительство несет ответственность за работу общественных организаций, и уже объявили о том, что планируют возместить свои потери от судебных разбирательств, подав в суд на Конгресс.
Начальник полиции Корнелл и директор отдела новостей «Эн-би-си» Мюррей потеряли работу и обвиняют в этом друг друга. Мюррей утверждает, что Корнелл слишком поздно дал приказ штурмовать дом. Корнелл считает, что Мюррей не должен был предоставлять преступникам возможность публичного выступления, которое и привело конфликт к драматической развязке. По этому поводу они судятся друг с другом.
Семья Уэйна Хадсона подала в суд на Департамент социального обеспечения. Они заявляют, что Уэйн стал убийцей из-за недостаточного внимания к нему работников департамента. Да, они неправильно его воспитывали, но работники департамента, прекрасно об этом зная, проявили преступную халатность, не взяв Уэйна под свою опеку. Идет судебное разбирательство.
Семья Скаут также судится с Департаментом социального обеспечения. На их взгляд, слишком частое вмешательство работников департамента в жизнь Скаут сделало ее неуверенной и поддающейся дурному влиянию. Опека Департамента социального обеспечения навредила Скаут, считают они.
На Капитолийском холме тоже неспокойно. Вследствие трагедии республиканцы заявили, что виной всему стали либеральные взгляды, пропагандируемые демократами.
Демократы же обвинили республиканцев в том, что они противились введению более строгого контроля за приобретением и ношением оружия.
Скаут выжила в перестрелке и была в конце концов направлена в надежную психиатрическую больницу, где открыла для себя религию. Она убеждена, что Всевышний делает все с какой-то целью, а значит, он и несет за все ответственность.
До сих пор никто не признал себя виновным в случившемся.

Приложенные файлы

  • docx 11252369
    Размер файла: 184 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий