Время и снова время

Бен Элтон Время и снова время http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17145786&lfrom=201227127 «Бен Элтон. Время и снова время»: Фантом Пресс; Москва; 2016 978-5-86471-717-2 Аннотация 1 июня 1914 года. Хью Стэнтон – отставной спецназовец и знаменитый авантюрист, самый одинокий человек на свете. Те, кого он знал и любил, еще не родились. Возможно, теперь не родятся вообще. Только Стэнтон знает, что грядет большая страшная война, коллективное самоубийственное безумие, которое разрушит европейскую цивилизацию и ввергнет в страдания миллионы людей. Двадцатый век станет веком Великой войны, унесшей десятки миллионов жизней. И лишь Стэнтон понимает это, ведь для него нынешний век уже история. Он прибыл из будущего – перепрыгнул с одного временного витка на другой, воспользовавшись посланием сэра Исаака Ньютона, которое тот завещал вскрыть через столетия после своей кончины. У Хью Стэнтона есть миссия. Он спаситель человечества. Хью предстоит изменить жуткую историю столетия, обратить Век смерти в Золотой век. Он должен предотвратить войну – войну, которую начнет один выстрел, не дать Гаврило Принципу убить эрцгерцога Франца Фердинанда. Но может ли одна пуля погубить целый век? И если да, то сможет ли другая единственная пуля его спасти? Новый роман Бена Элтона – удивительные приключения во времени, в череде альтернативных версий ХХ века, среди которых наша собственная – совсем не худшая. Бен Элтон Время и снова время Учителям истории. Со школьных лет и поныне история – любимый мой предмет. TIME AND TIME AGAIN by Ben Elton В© 2014 by Ben Elton published in Great Britain in 2014 by Bantam Press an imprint of Transworld Publishers В© А. Сафронов, перевод, 2015 В© «Фантом Пресс», издание, 2016 * * * Бен Элтон – актер, писатель, драматург и режиссёр. Ведущая фигура в поколении британских звёзд комедий, которое возникло в 1980-х годах. Уже в 23 года он написал в соавторстве новаторскую комедию положений The Young Ones , которая стала культовым хитом во всем мире. Бен Элтон писал сценарии для всех основных комиков своего поколения, фильмы которых уже стали классикой жанра – в том числе, «Черная гадюка» и «Мистер Бин» с блистательным Роуэном Аткинсоном. Сам Бен Элтон также востребован как актер, на его выступления в Лондоне выстраиваются дикие очереди, он один из главных шоуменов своего поколения на британском ТВ. Но Бен Элтон никогда не стремился стать только актером или сценаристом, ему было тесно в телевизионном формате. Свой первый роман он опубликовал в 1988 году, ставший бестселлером номер один, все следующие книги Элтона немедленно возглавляли списки британских книжных магазинов. Они переведены на десятки языков и популярны во всем мире. Послужной список Бена Элтона столь обширен, что соперничать с ним в универсальности может только один человек – его друг и коллега Стивен Фрай. Сегодня Бен Этон – пожалуй, один из самых провокативных и непредсказуемых людей в английской литературе. На него не раз обрушивались с критикой всевозможные влиятельные персоны за его неполиткорректность и откровенность, за его резкие шутки и едкие шоу. Но это лишь способствует авторитету писателя-драматурга-актера. Бен Элтон давно живет на два дома, на две страны. Еще совсем молодым человеком во время турне со студенческим театром по Австралии он встретил свою будущую жену Софи. С тех пор они вместе и считают своим домом и домом своих трех детей и Британию, и Австралию. Предыдущий роман Бена Элтона «Два брата» стал в России бестселлером. Новый роман также обещает стать бестселлером. Для этого есть все основания: известность автора, отличный приключенческий сюжет, харизматичный герой, актуальность. Гипотетический вопрос «Что бы произошло, если бы можно было вернуться в прошлое и предотвратить ключевое историческое событие?» совсем не редкость. Бен Элтон взял эту уже вполне шаблонную тему и написал совершенно неожиданную книгу – очень затейливый приключенческий роман, полный сюрпризов и сюжетных зигзагов. Отличная развлекательная книга с вполне серьезным этическим смыслом. The Sydney Morning Herald Бен Элтон так бережно обращается с тонкой тканью истории, что полкниги не возникает и тени подозрения, что все не так, как на самом деле. Умный, изобретательный роман, который проглатываешь залпом. The Telegraph Наслаждение и снова наслаждение – только так можно описать новый роман Элтона. Едва ли не лучшая его книга. The Times Невероятно захватывает и совершенно непредсказуемо. Sunday Mirror Просто отличный приключенческий роман с бешеным темпом. Никакой рефлексии и скуки. Daily Mail Переплетение судеб, властное вмешательство истории в ход частной жизни, драма родства в идеологическом контексте эпохи – вот что волнует автора в первую очередь. Эхо Москвы Историческая справка В 1687 году сэр Исаак Ньютон опубликовал свой труд «Начала», который, по всеобщему признанию, оказал мощнейшее влияние на развитие науки: три закона механики перевернули представление человечества о физической вселенной. Спустя шесть лет, в 1692-м, Ньютона поразило душевное расстройство, характеризовавшееся бессонницей, глубокой депрессией, истощающей паранойей. В тот кризисный, так называемый черный год даже ближайшие друзья и сподвижники полагали, что Ньютон лишился рассудка. Позже умственные способности восстановились, однако Ньютон явно утратил интерес к науке. Отныне его интересовали алхимия и поиски скрытых смыслов Библии. В 1696 году величайший в истории физик, математик и натурфилософ стал государственным служащим – в Королевском монетном дворе он принял должность, которую занимал до самой своей смерти, наступившей через тридцать лет. Причина душевного расстройства, подтолкнувшего Ньютона к уходу из науки, так и осталась неразгаданной. Александр Поуп Эпитафия Ньютону Был этот мир глубокой тьмой окутан. Да будет свет! И вот явился Ньютон. Пер. С. Маршака. – Здесь и далее примеч. перев. 1 Константинополь, июнь 1914 года. Ясное зябкое утро. Облокотившись на перила Галатского моста, Хью Стэнтон, отставной капитан британской армии и завзятый авантюрист, смотрел на воду. Свежий ветерок взрыхлял свинцовую гладь, в утреннем свете барашки волн мерцали, точно звезды. Прикрыв глаза, Стэнтон на миг забыл, что перед ним Босфор, древняя сточная труба Византии, и представил небесный свод. Далекую галактику, сплошь испещренную точками божественного света. Врата в сияющее небытие. Стэнтон открыл глаза и, увидев поносное месиво бухты, отвернулся. Если когда-нибудь он надумает свести счеты с жизнью, он выберет пулю – надежнее и чище. Стрекотали редкие машины, проезжавшие по новехонькому металлическому мосту. Взгляд Стэнтона задержался на женщине в бурке возле лотка с выпечкой на противоположном тротуаре. Одеяние ее напоминало темное облако; следом за ней топали девочка и малыш, липкими пальчиками сжимавшие кульки со сластями. Стэнтон вдруг понял, что плачет. Долго копившиеся слезы внезапно хлынули по щекам. Эти малыши так похожи на его детей. Смуглые, иначе одеты, но по годам и повадкам – вылитые Тесса и Билл. Сходство даже в том, как девочка, гордая положением старшей и умной сестры, придерживает братца за плечо, чтобы не вылез на мостовую. Тесса вела бы себя точно так же. Наверное, все старшие сестры одинаковы. Стэнтон сердито отер рукавом лицо. Нефиг нюниться. Нигде и никогда. Вдруг утреннюю тишину разорвал утробный рев мотора, и на северной оконечности моста возник битком набитый кабриолет. Стэнтон распознал модель – «Кроссли 20/25». Машины были его страстью, он знал все британские марки. Шумная компания молодых шалопаев, хмельных и богатеньких, возвращалась после бурной ночи. Иноземные бедокуры ехали из района Пера, где всякий европеец чувствовал себя королем. Распугивая пешеходов, машина вылетела на мост, водитель орал и дудел в клаксон, словно катил по собственной подъездной аллее. Стэнтон услышал английскую речь и хохот, пропитанный бездумным презрением. Видимо, персонал посольства или охрана муфтия – в городе полно британских военных, поучавших султана, как перетащить армию и флот в двадцатый век. Но паче всего мешавших Его Щедрости получить подобные советы от немцев. Мусульманское семейство, приковавшее внимание Стэнтона, как раз переходило мостовую. Мамаша следила, чтобы дети не вляпались в кучи конского навоза. Но потом схватила ребятишек за руки и опрометью кинулась к тротуару – черный вихрь из бурки и малышей. И тут девочка выронила свой кулек. Семилетняя кроха, считавшая себя взрослой и мудрой, не могла расстаться с сокровищем и вырвалась из материнской руки. В панике мать остановилась, и семейство замерло на пути летевшей машины. Громадина надвигалась. Футов четырнадцать в длину и шесть в ширину, она будто заняла собою весь мост. Почти полторы тонны дерева, стекла, резины, латуни и стали. Рычащее и ревущее чудище неслось к своей добыче, пучеглазо таращась фарами, полыхавшими из-под сверкающих черных дуг. Выдававшаяся вперед рессорная подвеска грозила проткнуть всякую живую плоть, встреченную на пути. Из задницы чудища валил черный дым. Обрешеченная морда плевалась искрами. Ни один дракон из древних легенд не смог бы выглядеть ужаснее и смертоноснее. Одной рукой мать удерживала извивавшегося сына, другую тянула к дочери, окаменевшей от страха. Чудище и семейство разделяло еще ярдов пятнадцать. Любая машина, какой доводилось управлять Стэнтону, успела бы затормозить. Но этот агрегат имел лишь примитивные дисковые тормоза на задних колесах. Вдобавок очумелый юнец за рулем был пьян, а мостовая – скользкой от навоза и утренней росы. Даже если б водитель сумел ударить по тормозам, колымагу с заблокированными колесами протащило бы еще десяток-другой ярдов и она подмяла бы женщину с детьми. Мысли эти молнией пронеслись в голове Стэнтона, и он, оторвавшись от перил, стартовал со всей энергией человека, которого инстинкт и выучка держат в постоянной готовности к действию. Сквозь прорезь бурки на него смотрели угольно-черные миндалевидные глаза молодой мамаши, полные ужаса. В конце дистанции Стэнтон раскинул руки и в затяжном нырке врезался в семейство, на полсекунды опередив машину, чиркнувшую его бампером по ступне. Вместе с семейством в объятиях его подбросило в воздух, а затем вся эта физкультурная композиция, описав почти полный круг, грохнулась на мостовую. Чудище рявкнуло клаксоном и, попрыгивая, покатило себе дальше. Пассажиры его хохотали пуще прежнего, чрезвычайно довольные произведенным впечатлением. Пора уже старому сонному Истанбулу, как упрямо называли его аборигены, понять, что ритм жизни изменился. Если турки желают стать европейской нацией, пусть ведут себя соответственно. Для начала пусть научатся не шастать перед машинами. Стэнтон лежал на женщине. Покрывало ее сбилось, Хью чувствовал нежную щеку, жаркое дыхание и вздымавшуюся грудь. Мальчугана зажало между матерью и спасителем, девочка растянулась рядом. Стэнтон резво вскочил на ноги. Как-никак оттоманская империя, а женщина – явно правоверная мусульманка. Наверное, даже самый консервативный мулла счел бы данный физический контакт извинительным, но все равно этакая близость конфузна и опасна. Не хватало еще разъяренного мужа с дубиной и кривым ятаганом, какой многие турки открыто носили за поясом. Стэнтона ждало дело, в котором главным было не наследить. Он помог женщине подняться. Та лепетала благодарности. Наверное, благодарности. Женщина говорила на турецком, который Стэнтон распознавал, но не понимал. Однако взгляд ее из-под бурки, которой она вновь укрылась, был выразительнее всяких слов. Вокруг уже собралась толпа, гомонившая на всевозможных наречиях. Кроме турецкого, слышались греческий, французский, арабский и какие-то другие языки. Наверняка Галатский мост был самым космополитским местом на свете. Даже Вавилон не мог бы похвастать большим многоязычием. – Прошу прощения… э-э… мадам, – по-английски произнес Стэнтон, не вполне уверенный в правильности обращения, – но я не говорю… – Она вас благодарит, хотя, конечно, вы и так всё поняли, – сказал голос за его спиной. Стэнтон обернулся: средних лет господин в полотняной пиджачной паре и канотье – неизменном одеянии европейского набоба. – Дескать, вы спасли жизнь ей и детям, что бесспорно. Признаюсь, я впечатлен. Вы так метнулись, словно за вами гнались судебные приставы. Сквозь толпу протолкался человек в форме. Скорее всего, полицейский, но, возможно, какой-нибудь ополченец или даже почтальон. Турецкие чиновники обожали вычурную униформу. Кто-то пожал Стэнтону руку. Кто-то хлопнул по спине. Старик-француз пожелал угостить его выпивкой. Правда, нос доброхота, напоминавший спелую сливу, говорил о том, что хозяин его скорее ищет повод опрокинуть стаканчик с утра пораньше. Все пошло не так. Предполагалось, что Стэнтон тенью проскользнет по городу, а вместо этого он оказался в центре внимания толпы. Надо было сматываться. Но молодая мамаша все еще что-то говорила – обхватив плачущих детей и сверкая темными глазами, вновь и вновь благодарила спасителя. – Вы… мой… дети, – запинаясь, выговорила она по-английски. Понятно, что она хотела сказать. Он спас ее детей, самую большую ценность на свете. А вот своих он не спас. Но разве это возможно? Его близкие еще даже не родились. 2 Кембриджшир, раннее утро сочельника 2024 года. Хью Стэнтон, отставной капитан британской армии и завзятый авантюрист, на мотоцикле рассекал студеную мглу. По обледенелой дороге стелился густой туман, с изъезженного гудрона давно стерлась разметка. Хуже и опаснее условий для бешеной гонки на мощном мотоцикле не сыскать. Что вполне устраивало Стэнтона. Смерть – единственная жизненная перспектива, которая вызывала у него хоть какой-то интерес. Это была бы легкая гибель. Дорога пуста, в морозной тьме не маячат встречные фары. Никакого риска, что пострадает еще кто-то. Просто в лепешку. Ничего похожего на давние армейские операции в пустыне, когда в искореженных останках взорванных «тойот» всегда оказывались мертвые женщины и дети. Нынче цель единична и безропотна. Надо лишь начать. Чуть довернуть руль к дереву. Чуть добавить газу – и небытие. Вот только… Что, если ад и впрямь существует? Стэнтон был атеистом в разумных рамках, но Кэсси была католичкой. Посему приходилось допускать, что ад все-таки существует, а раз так, самоубийство – верный путь в преисподнюю. Костер и сера не особо пугали. Вечные адовы муки могли бы отвлечь от собственного общества, которое зачастую казалось невыносимым. Геенна страшила лишь тем, что в ней, конечно, не окажется Кэсси и детей. Ангелы не попадают в ад. Провести вечность порознь с утраченной семьей – кошмарная перспектива. Стэнтон не мог так рисковать ни при каком раскладе. И потому, переборов тягу к избавлению, крепче ухватил руль и сосредоточился на дороге. Сквозь мглистую тьму мелькали деревья, призывно раскинувшие ветви. Точно руки возлюбленной, обещавшие покой. Стэнтон глянул на спидометр. Скоро поворот на Кембридж. Хью знал эту дорогу. Студентом он ездил по ней сотни раз, когда в предрассветные часы возвращался из Лондона и, пристроив на баке пакет с едой, закидывал снедь в открытое забрало шлема. Сейчас он ехал на завтрак с профессором Сэлли Маккласки, видным военным историком, былым наставником и любимым университетским преподавателем. Даже больше чем любимым. Она была одной из немногих, в ком Стэнтон чувствовал родственную душу. Крупная жизнерадостная женщина с плохо сведенными усиками и щеками в красных прожилках, она больше всего любила со стаканом в руке сидеть у камина и окунаться в славное кровавое прошлое. Для нее история была живой и трепетной, этакой захватывающей чередой героев и злодеев, роковых козней и отважных грез. В своей уютной кембриджской гостиной Сэлли устраивала еженедельные диспуты, называвшиеся «Что, если бы?». В долгие неспешные полдни она угощала студентов пивом с чипсами, предлагая обомлевшей, но восхищенной аудитории вообразить и оправдать альтернативные исторические сценарии, которые, распорядись судьба иначе, вполне могли бы стать темами ее лекций. Стэнтон так и видел ее: в старой армейской шинели, которую носила вместо халата, Сэлли стоит возле камина, бесстыдно поворачиваясь огромной кормой то к пламени, то к студентам. Поднимает стакан. Голосом, выработанным на университетских хоккейных полях и отточенным на тренировках женских гребных команд, рявкает, объявляя тему: – Очнитесь, сони! Что, если бы король Георг уступил требованиям американских колонистов и выделил им горстку мест в парламенте? Начинался жаркий громогласный диспут, который всегда завершался одинаково: Маккласки отметала студенческие потуги и выносила собственный вердикт: – Во-первых, не было бы чертовой Войны за независимость и Соединенные Штаты развивались бы по модели Канады и Австралии. Не было бы гамбургеров и тротуаров, загаженных жвачкой, и мир никогда не услышал бы о бойнях, устроенных в средних школах. Представляете? Америка , потерянная из-за дюжины мандатов в палате общин. АМЕРИКА! Главный приз на вшивой планете. Уплыл из-за жалких парламентских мест. Георг, мать его за ногу, Третий был не просто чокнутый, но законченный мудак ! Чтоб его! Кому какое дело, что он землепашествовал и любил детей? Он засранец , потому что профукал Америку! Эти долгие хмельные воскресенья были забавны. Диспут всегда перерастал в перебранку между марксистами, утверждавшими, что история – неизменяемый продукт предопределенных экономических материальных сил, и романтиками, полагавшими, что историю творят личности и посему одна желудочная колика или недоставленное любовное письмо способны все изменить. Профессор Маккласки решительно была на стороне романтиков. – Историю творят люди, а не балансовые отчеты! – орала она на перетрусившего диалектического материалиста. – Гении и ничтожества. Злодеи и праведники. Жозефина вышла за Бонапарта, потому что прежний любовник грозил вышвырнуть ее на улицу! Она презирала корсиканского капрала-недомерка. Чего же удивляться, что на второй день медового месяца тот свалил завоевывать Италию, надолго испоганив судьбу Европы? Если б эта шалава ублажала Бонин елдак с тем же усердием, с каким ложилась под своих бесчисленных мужиков, он бы знай себе дрючил ее, оставив в покое целый континент! Да уж, профессор Сэлли Маккласки и впрямь умела преподать историю. По окончании университета Стэнтон поддерживал с ней контакт, время от времени посылая весточки из разных концов света, куда забрасывала его судьба, и потому откликнулся на ее приглашение вместе встретить Рождество. После гибели Кэсси и детей он оборвал все прежние дружеские связи, однако настойчивость профессорской просьбы его заинтриговала. Заклинаю вас приехать, – писала Сэлли. – Надо переговорить на чрезвычайно важную тему. Стэнтон уже катил по городским окраинам. На автобусных остановках ежились работяги утренней смены – силуэты, молитвенно сгорбившиеся над мобильниками, мертвенно-серая подсветка которых обращала их в призраков. Вот уж пятнадцать лет, как Стэнтон окончил университет. За это время Кембридж, как все прочие города, стал блеклой тенью себя прежнего. Полинявшие вывески предлагали книги, игрушки, лекарства и свежие продукты, но за разбитыми или заколоченными досками витринами – лишь наркотики и бесчувственные девки. Магазины ушли в прошлое вслед за конскими кормушками и рыцарскими доспехами. Нынче никто ничего не покупал. Уже светало, когда Стэнтон подъехал к колледжу. Бледный свет мягко растекался по заиндевевшим коконам – спальным мешкам в нишах старинных стен почтенных каменных строений, возведенных во времена Тюдоров. Ныне испохабленные граффити, они все же волновали Стэнтона, обожавшего прошлое. Эти камни хранили эхо футбольных матчей и лодочных гонок. Обладай Стэнтон иными органами чувств, он бы расслышал и удары молотка по холодному долоту, высекавшему камни для этих стен. У Главных ворот сидел привратник – совсем как в 2006-м, когда Стэнтон был восемнадцатилетним первокурсником. Однако на этом сходство заканчивалось. Уже не было добродушного красноносого типа в котелке, выглядывавшего из уютной сторожки, встречая посетителей. В 2024-м привратник сидел за толстым стеклом, одетый во флуоресцирующую желтую куртку, хотя вряд ли кто-нибудь мог его переехать. – Посмотрите в камеру, – сказал он, не отрываясь от электронной игры. – Влип ты на хрен, братан. Совсем на хрен. Кабздец тебе на хрен. Стэнтон не придал значения тираде, адресованной партнеру по игре, с которым привратник общался по мобильнику. Нераздельное внимание к собеседнику отошло в прошлое; если откликаться на то, что кто-то разговаривает с вами и одновременно по телефону, можно быстро спятить. Кроме того, для слегка знаменитого Стэнтона это даже было во благо. Если на тебя не смотрят, не будет и просьб о совместной фотографии. Аппарат просканировал радужку глаза, идентифицировал Стэнтона и, бипнув, поднял шлагбаум. Стэнтон хотел проскочить, но оказался не достаточно быстр. Парень, чья жизнь проходила в мобильнике, мгновенно узнал пронзительно синие глаза, стройную фигуру, привлекательное обветренное лицо и коротко стриженные выгоревшие волосы. – Мама родная, это же ты, да? – сказал привратник. – Ты Кремень. – Уже нет, – ответил Стэнтон. – Просто Хью. – Охренеть, он самый, Кремень, – не отставал привратник и продолжил в телефон: – Ты не поверишь, кто здесь. Сам Кремень. Кремень Стэнтон. Да! Точно! Полный абзац! – Парень вновь обратился к Стэнтону: – Я прям тащусь от твоей чухни. Глазам не верю. Опупеть. Можно сфоткаться? Стэнтон хотел сказать, что спешит, но проще было согласиться. Парень уже выбирался из своей кабинки, а Стэнтон не раз наблюдал, как обожание «фанатов», почувствовавших себя оскорбленными, мгновенно перерождается в ярость и обиду. – Да. Конечно. Легко. Очень рад. Привратник попытался обнять Стэнтона за плечи, но в том было больше шести футов, да и светящаяся куртка сковывала движения. Пришлось ограничиться объятием за талию, что слегка смутило обоих. Парень вытянул руку и сделал снимок. – Улет в реале. Вот же бабуйня. – Привратник тотчас отправил фото в сеть. – Чем будешь завтракать, Кремень? Во дворе накопаешь червяков? Дневной рацион, да? Куча белка придаст тебе сил. – Да, наверное, – ответил Стэнтон. Он ненавидел свою известность, которой вовсе не искал. Однако понимал, что сам во всем виноват. Поначалу это казалось забавным и даже чем-то важным. Видеоролики по выживанию, которые он размещал в сети, были попыткой разжечь авантюрный дух в неблагополучных подростках. Ему это нравилось, он этим гордился. Почему только отпрыски аристократов могут получать кайф, проверяя себя на прочность? Стэнтон хотел выманить шпану из городских гетто в дикую природу, но потом стакнулся с благотворительными и молодежными организациями и дело вышло из-под контроля. Он стал сетевой знаменитостью, и за нарушение анонимности его вышибли из полка. Как будто все другие не хватались за публичные сделки. Сквозь арку величественных старинных ворот Стэнтон прошел в Большой двор. Здесь все осталось неизменным и «большим» по всяким меркам: справа часовня, слева фонтан. Те же гравийные дорожки, истоптанные поколениями студентов. Неиссякаемый поток ярких и оптимистичных юных душ, зародившийся пятьсот лет назад. Душ, для которых даже грусть и печаль были трепетной жизнью, предметом стихов и песен. Сжигающая страсть, неуемное честолюбие, неразделенная любовь. Позже придут совсем другие горести. Неудача. Разочарование. Раскаяние. Минуя часовню, Стэнтон подумал об именах погибших в Великой войне, высеченных на мемориальной доске. Бывало, в сумерках он сидел один в часовне и читал эти имена. Все молодые люди, срезанные во цвете лет. Тогда он ужасно им сочувствовал. А теперь завидовал. Они умерли на гребне жизни. На восходе солнца. Им не суждено состариться, как нам. Они не изведают тяготы преклонных лет . Строчки из стихотворения «Павшим» Лоренса Биньона (1869–1943), английского поэта, драматурга, ученого. Свезло. 3 – Весть о твоей страшной утрате, Хью, меня просто сразила. – Профессор Маккласки налила чай из фарфорового чайника, памятного Стэнтону со студенческих времен. – И я подумала: раз уж нам не с кем отметить сочельник, почему бы не провести его вместе. Стэнтон принял дымящуюся чашку, но не ответил на сопровождавшую ее теплую улыбку. – Мне как-то все равно, профессор, – сказал он. – Для меня Рождество уже ничего не значит. – Оно знаменует рождение Спасителя, – заметила Маккласки. – А это кое-что значит. – Меня этот парень не спас. – Возможно, он с тобой еще не закончил. Стэнтон одарил ее долгим тяжелым взглядом. Конечно, уважение к ней безмерно, но всему есть предел. – Я очень надеюсь, что не услышу совет искать утешение в религии, – пробурчал он. – И в мыслях не было. Я не считаю, что религия должна утешать. Вот почему англиканцы не преуспели – они старались утешить. В глубине души люди хотят костра и серы. Они мечтают о жестком мстительном Боге, который повелевает и карает за непослушание. Оттого-то нынче пророк Магомет так популярен. Я сама подумывала о переходе в ислам. В Аллахе, по крайней мере, есть какой-то задор. Но, понимаешь, я не смогу отказаться от выпивки. Кстати, как насчет глотка бренди? Ты наверняка продрог. В половине девятого утра Стэнтон хотел отказаться от спиртного, но Маккласки, не дожидаясь ответа, цапнула бутылку, стоявшую между ее распухших лодыжек. Фыркнув на устрашающую картинку циррозной печени, обязательную на этикетках алкогольной продукции, она щедро плеснула бренди в чашки. – Когда требуется утешение, я, честно говоря, предпочитаю хряпнуть, а не молиться. – Мне это не надо. Я выпил целое море. Не помогает. – Но уж коль Рождество, будем здоровы! – Профессор чокнулась с чашкой Стэнтона, звучно подула на чай и, сделав добрый глоток, удовлетворенно выдохнула. – Ладно, в чем дело-то? – спросил Стэнтон. – В письме говорилось о необходимости срочно увидеться. Что стряслось? – Ты был в Шотландии, да? – вопросом ответила Маккласки. – Я переговорила с твоим полковником. – Откуда ему знать, где я? Он меня выгнал взашей. – За тобой приглядывают. Боятся, что ты начнешь балаболить о своих сногсшибательных секретных миссиях. Чтоб заработать кучу денег. – Я не хочу кучи денег. И никогда не хотел. Пора бы уже им это усвоить. И потом, даже если придурку известно мое местонахождение, какого черта он вам рассказывает? Я-то думал, в полку исповедуют сдержанность. – Полковник наш выпускник. Даже сейчас это кое-что значит. Хью кивнул. Конечно, значит. Даже сейчас. В стране, разделенной всевозможными общественными барьерами – сектантскими, религиозными, расовыми, половыми и финансовыми, – старые узы не распадались. В этот особый круг входили по рождению, а мать Стэнтона работала водителем автобуса. Обучение в Кембридже на военную стипендию стало его первым знакомством с теневой деятельностью «системы однокашников», и сейчас удивлявшей. – Ну хорошо, что вам нужно? – спросил Стэнтон. – Зачем вы меня разыскивали? – Дойдем и до этого, Хью, дойдем. – В мягком голосе Маккласки проскользнули стальные нотки, от которых съеживались поколения студентов. – Только я сама решу, когда и как. Стэнтон прикусил губу. Кое-что не изменится никогда. Маккласки по-прежнему профессор, а он студент. Эта иерархия нерушима, что бы ни происходило в жизни. Воспитанники Маккласки становились министрами, послами или, вот как он, увенчанными наградами вояками и прославленными авантюристами. Но стоило им оказаться в старинном кресле эпохи королевы Анны и ощутить на себе буравящий взгляд налитых кровью глаз из-под густых кустистых бровей, как они вновь превращались в восемнадцатилетних студентов. Эти брови, прозванные «кустарник Маккласки», сейчас были нелепо подведены иссиня-черной краской. «Если уж чернить брови, стоило бы маленько их проредить», – подумал Стэнтон, прихлебнув чай. Даже сквозь вкус коньяка он распознал любимый профессорский сорт. «Английский завтрак» с клубничным оттенком. Пятнадцать лет его не пил. – Я был в горах, – уступил Стэнтон. – На дальних северо-западных вершинах. Жил в палатке над озером Лох-Мари. – Поди, промозгло. – Слегка. – Бичевание вкупе с очищением, да? – Я просто надеялся, что физические тяготы помогут отвлечься. – Разумеется, не помогли. – Нет. – Блажь и дурь. – Вероятно. – Если уж невтерпеж, хандрить мог бы и в тепле. – Видимо, я надеялся, что помру от голода или переохлаждения. – Матерь божья! Серьезно? А почему просто не застрелиться? – Самоубийство не по мне. – А-а-а. На случай жизни после смерти. Понятно. То есть ты рассчитывал, что в борьбе со стихиями мать-природа сделает за тебя всю работу и ты с чистой совестью отправишься в небытие? – Да, такая мысль, наверное, была. – Но, к несчастью, ты Кремень Стэнтон. Тот, кого ничто не может убить. На камнях вдосталь съедобного лишайника. Подо льдом шныряет лосось, которого можно проткнуть острогой. Полно сучьев и вереска, чтобы построить шалаш. В колледже все смотрели твои ролики, Хью. Мы ужасно гордились тобой. Студенты вечно о тебе расспрашивают. Я рассказываю, как на лекциях ты голыми руками ловил крыс и жрал их живьем. – Я поймал одну крысу. И уж конечно не съел. Иначе, наверное, подох бы. – Ты обрастаешь легендами, ничего не попишешь. Кремень наперекор Крутизне . Великолепное шоу. Я скачала все выпуски. Даже внесла деньги. На благотворительность. Стэнтон поморщился. «Кремень наперекор Крутизне» – неплохое название. Уж лучше всякой фигни типа «Человек против дикой природы». Опыт подсказывал, что человек никогда не противостоит дикой природе, поскольку той безразлично, жив он или мертв. Вступая в схватку с природой, человек всего лишь проверяет себя . Вот почему Стэнтон так озаглавил свои любительские видеоролики. Но он сделал глупость, использовав свое старое армейское прозвище. Одно дело, когда товарищи считают тебя безбашенным сукиным сыном и величают Кремнем, но под той же кличкой светиться в сети – это уже выпендреж. – Просто чтобы выразить сочувствие и все такое, – чуть мягче сказала Маккласки. – По поводу несчастья. Хотела послать… письменные соболезнования. Ужасный случай. Она помешивала чай, вид у нее был чрезвычайно удрученный. – Случай? Я не считаю это случайностью, – ответил Стэнтон. – Это было убийство. Маккласки оторвала взгляд от чашки: – Вот как? Серьезно? – А как еще это назвать? Женщину с двумя детьми насмерть сбивают на «зебре». И скрываются. – Ну да, в таком ракурсе… – Для меня это убийство. Будь моя воля, я бы вынес им смертный приговор и сам привел его в исполнение. – А я бы стала твоим подручным, – сказала Маккласки. – Но их так и не нашли? Все четверо сгинули? – Да. Канули в каком-нибудь наркопритоне. Стэнтон протянул свою кружку. Маккласки плеснула ему бренди. – Значит, ты взял и отсек свою прежнюю жизнь? – спросила она. – Наверное, да. – А что друзья? – Их было немного. На моей работе без них проще. – А родственники? В глазах Стэнтона промелькнуло подозрение: – Зачем вам это? – Просто поддерживаю беседу, Хью. – Не похоже. По-моему, вы что-то выведываете. – В таком случае ты мог бы учтиво мне ответить, – жестко сказала Маккласки. Поразительно, как в мгновение ока она перехватила инициативу. Стэнтону доводилось ходить на медведя, но он не мог совладать с Маккласки. Да уж, без умения строить беседу не станешь первым профессором-женщиной в Тринити-колледже. – Я знаю, что матушка твоя скончалась, – продолжила Сэлли. – Курево, что ли? – Да, рак легких. – Удачно. Если уж загнуться, так от того, что доставляет удовольствие. Ты, конечно, единственный ребенок. А где отец? – Не знаю. Мне все равно. Я никогда его не видел. Послушайте, профессор, к чему эти… – А женины родичи? – Маккласки не давала себя сбить. – Ведь теперь они и твоя семья. Общее горе и все такое. Стэнтон пожал плечами – мол, с вами не сладишь. – Вы никогда не отличались тактичностью, верно? Ну хорошо. Раз вы настаиваете. Нет, я не общаюсь с родителями Кэсси. Они приверженцы нью-эйджа, по сути, хиппи. Так и не примирились с тем, что их дочь вышла за военного, тем более спецназовца, который для них всего лишь террорист в форме. Моя сетевая затея их вообще взбесила – они считали, что я подзуживаю хулиганье убивать редких животных. Я никогда им не нравился, со смертью Кэсси ничего не изменилось. Мы не виделись с похорон. – Превосходно. – Что – превосходно? К чему все это, профессор? – Всему свое время, Хью, – сказала Маккласки. – Погода скверная, у нас впереди целый день. Где ты вообще обитаешь? Дома тебя не было, но ты не мог провести три месяца на Лох-Мари. Даже ты не пережил бы морозов, какие ударили в прошлом ноябре. – Туда-сюда мотаюсь, – ответил Стэнтон. – Гостиницы, общаги. Только чтоб поспать. В дороге легче скоротать время. – Скоротать до чего? – До смерти, надо думать. – Выходит, ты просто сдаешь позиции? – Какие позиции? Мир-бардак мне не интересен. И я сам себе тоже. – А что сказала бы Кэсси? – Кэсси ничего не скажет. Она умерла. – Но ты же солдат, Хью. Даже если тебя вышибли. Хорошие солдаты не сдаются. Стэнтон усмехнулся. Нынче такие сентенции услышишь не часто. Даже в армии старомодные понятия храбрости и чести вызывали большое подозрение. Как недостаточно «емкие». В дверь постучали. Прибыл завтрак. – Все путем, Сэлли, – сказал рассыльный, когда профессор расписалась в квитанции. – Отдыхайте, Сэл. Стэнтон никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл Маккласки по имени, да еще в уменьшительной форме. – Ну да, я Сэл. – Профессор закрыла дверь за рассыльным. – Новая культурная уравниловка не делает исключений. Самое смешное, что сколько бы люди ни называли друг друга по имени, все равно богатые богатеют, бедные нищают и всем на всех наплевать. Разве жизнь не прекрасна? – Послушайте, профессор. – Стэнтон принял тарелку с жареной едой. – Может, все-таки объясните, зачем вы меня позвали? – Я попробую, Хью, но сейчас ты сам поймешь, что это совсем не просто. – Попытайтесь. Маккласки принялась уплетать яичницу с беконом, которую, к отвращению Стэнтона, полила медом. – Я знала, что с этим будет нелегко, – с набитым ртом проговорила она. – Давай начнем вот с чего. Если бы ты мог изменить один исторический факт… Если б появилась возможность перенестись в прошлое и в определенном месте, в определенное время что-то одно изменить, куда бы ты отправился? Что бы ты сделал? – Профессор, вы прекрасно знаете, что я… – Хью, я о другом. Ты не можешь вернуться в Кэмден и удержать жену и детей на тротуаре. Я хочу услышать не субъективный, а объективный ответ. Речь не о тебе и твоей личной трагедии. Я говорю о всех нас и глобальной трагедии. О человечестве. – Да пошло оно, человечество. Наша вонючая кучка протянет еще поколение-другое. И поделом. Без нас вселенная будет лучше. – Разве мы такие уж неисправимые? – спросила Маккласки. – А разве нет? – Конечно нет. Те, кто производит на свет Шекспира и Моцарта, небезнадежны. Мы просто сбились с пути, вот и все. Но если б нам дали шанс исправиться? Всего один шанс. Сделать один ход в великой исторической игре. Что бы ты выбрал? Что, на твой взгляд, стало величайшей ошибкой в мировой истории и, самое главное, какой твой единственный поступок смог бы ее предотвратить? – Вся человеческая история – страшное бедствие, – не сдавался Стэнтон. – Если хотите ее исправить, отправляйтесь на двести тысяч лет назад и пристрелите обезьяну, которая первой попыталась выпрямиться и ходить на двух ногах. – Не пройдет. Словоблудие не принимается. Я хочу получить настоящий ответ, подкрепленный фактами. – Скучаете по студентам, профессор? – спросил Стэнтон. – Праздник не в праздник без ваших «Что, если бы»? – Если угодно. – Не угодно. Я не расположен к игрищам, честно. – Ты вообще ни к чему не расположен. Сам сказал, что просто коротаешь время до смерти и других дел у тебя нет. Однако завтра Рождество, а на улице минус десять. Так поблажь мне. Позавтракай. Прими еще коньячку и окажи услугу старой одинокой карге, размечтавшейся о компании. Она знала, что ты свободен. Ведь ты одинок больше, чем она сама. Стэнтон посмотрел в окно. Надвигался буран. Перспектива сочельника в дешевой гостинице казалась малопривлекательной даже тому, кто не особо стремился жить. А в теплой гостиной было полно уютных вещиц, появившихся на свет еще до рождения Стэнтона, Кэсси и их детей. Книги, картины, антиквариат. Стэнтон прикрыл глаза и отхлебнул чаю с коньяком. Похоже, он уже слегка захмелел. Такого приятного легкого кайфа не было с тех пор, как… Стэнтон стряхнул задумчивость и сфокусировался на собеседнице. – Ладно, профессор, – согласился он. – По случаю Рождества. – Значит, играем! – Маккласки потерла руки с испятнанными никотином пальцами. – Давай, постарайся. В чем самая крупная ошибка человечества? Что стало его самой большой бедой? Словно по заказу, в окно ударил ледяной шквал, грозя высадить стекло. Градины размером с мраморный шарик колотили по раме, предусмотрительно укрепленной на случай участившейся непогоды. – Ну вот вам и ответ, – кивнул на окно Стэнтон. – Изменение климата. Весьма заметное, верно? Землетрясения, цунами, засухи, наводнения, торнадо, маленькие ледниковые периоды. Гольфстрим смещается, и в один чудесный день Восточный Сассекс превратится в Северную Канаду. Еще пара неурожайных лет – и весь мир окажется на грани голода. – Изменение климата – это следствие , Хью, – решительно возразила Маккласки. – Результат глобального потепления, которое тоже есть следствие. В частности, сжигания углерода, благодаря которому движется автомобиль. Ты отменишь изобретение машин? – Только не я, профессор. Я, знаете ли, автомобильный фанат. По-моему, ради идеально отлаженного двигателя вполне можно пожертвовать парочкой айсбергов. – Тогда долой центральное отопление? Заморозку продуктов? Инкубаторы для недоношенных? Лифты для инвалидов? Мы не расцениваем все эти штуки как бедствие, верно? Но все они вносят свой вклад в глобальное потепление. Отменяем их? Стэнтон почувствовал себя студентом, которого препод кладет на обе лопатки. – Тут вопрос степени, верно? – Он пытался отстоять свою версию. – Конечно, выгоды бесспорны, но остается фактом, что со времени промышленной революции… – Ты считаешь ее бедствием? – радостно перебила Маккласки. – И хотел бы предотвратить? Событие, которое наделило миллиарды людей здоровьем и достатком? Дешевая еда, дешевая одежда, дешевая энергия. Целые народы получили удобства, какие прежде не снились и королям. Промышленная революция – не единичное событие, но результат бесчисленных научных и технологических прорывов. Началом ее послужило не что-то одно, даже не изобретение прядильной машины, как некогда учили в школе. А я разрешаю тебе изменить только одну вещь. Так что извини, Хью, промашка. Придется сделать еще попытку. Впервые за полгода с лишним Стэнтон чуть не рассмеялся. Странное чувство. Однако внутри чуть отпустило. – Ладно, профессор, выкладывайте. – Что выкладывать? – Ясно же, что у вас есть ответ. Вы просто хотите погонять меня, прежде чем выдать свой вариант. Как в студенческие времена. Я могу назвать что угодно. Изобретение пороха. Расщепление атома. Экспорт оспы в Новый Свет и импорт сифилиса. Водопровод, который сами же римляне загубили свинцовыми трубами. Вы все отметете, потому что знаете, чем дело кончится. Маккласки осушила чашку и вновь плеснула себе коньяку. – Ты прав и не прав, Хью, – сказала она. – Да, у меня есть ответ, но я, конечно, не знаю, чем дело кончится, этого не знает никто на свете. Однако я знаю, где все началось. Вообще-то в этой самой комнате. Возможно, в этих самых креслах. Двести девяносто семь лет назад. Стэнтон подсчитал в уме: – В 1727 году? – Именно в 1727-м. Маккласки отодвинула тарелку с недоеденной яичницей и положила ноги в кроссовках на маленький пуфик. Потом достала старую, хорошо обкуренную трубку и пальцами в бурых пятнах набила ее табаком, который россыпью держала в кармане шинели. – Ничего, если я покурю, пока ты еще ешь? Да, нарушение правил, запрещающих курение ближе пятидесяти метров от человека или здания. Но что толку быть главой колледжа, если не можешь главенствовать в собственной гостиной? – Я не против, – сказал Стэнтон. – Я дважды бывал на Ближнем Востоке, там курили все, включая меня. – Уж я-то знаю, что для доброй истории нужна трубка. – Вы собираетесь поведать историю? – Первую половину, Хью. Вторая еще не написана. 4 За двести девяносто семь лет до визита Стэнтона к главе Тринити-колледжа другой бывший студент, только гораздо более знаменитый, с той же целью прибыл в Кембридж. Относительно новое жилище декана появилось менее ста лет назад и было ненамного старше самого визитера, которому стукнуло восемьдесят четыре – по тем временам невероятный возраст. Старик страдал подагрой и предположительно камнями в почках, однако покинул уютный дом лондонской племянницы, где обитал последние годы, и проделал весь нелегкий путь, дабы лично доставить связку бумаг и письмо. Письмо профессору Маккласки. Старик надеялся, что визит пройдет незамеченным, но за его медленным шагом по Большому двору следили сотни глаз за окнами в свинцовых переплетах. Слух, конечно, распространился со скоростью пожара. Ведь старик был знаменит, и слава его зародилась в Тринити-колледже. Он был и, вероятно, навеки останется самым прославленным сыном Кембриджа. Именно он привнес порядок во вселенную. Законы механики. Движение планет. Природа и свойства света. Оптика, дифференциальное исчисление, телескопия и, всего превыше, гравитация – вот области знания, которые светоч его разума открыл изумленному миру. Неудивительно, что толпы юношей побросали книги и опрометью кинулись из комнат, дабы хоть одним глазком увидеть легенду и на миг приблизиться к средоточию практической философии, – их длинные черные мантии хлопали, точно крылья, когда они мчались через двор. Рой разумных мотыльков, слетевшихся на ослепительный свет истинного гения. Но свет этот угасал. Взор сэра Исаака Ньютона тускнел. Боль истязала его тело, мука терзала его выдающийся ум. Эта мука и заставила его предпринять тяжкое путешествие в Кембридж, чтобы отдать связку бумаг и письмо в попечение Ричарда Бентли, главы Тринити-колледжа. Оставив за порогом гомонивших студентов, Ньютон вошел в дом и задержался в вестибюле, где слуга принял его плащ. Старик угрюмо посмотрел на длинную крутую лестницу, которую ему предстояло одолеть. На площадке возник декан, приветственно раскинувший руки: – Милости прошу, сэр Исаак! Вы оказываете великую честь вашей альма-матер и моему дому. Ньютон хрюкнул и потрогал резные перила: – Молва не преувеличила нелепость затеи. Ричард Бентли поморщился. Его решение установить новую вычурную лестницу воспринималось весьма неоднозначно. – Зато сильно преувеличила расходы на нее, – сухо сказал он. – Очень надеюсь, – буркнул Ньютон, неуверенно взбираясь на первую ступеньку. – Иначе колледжу вряд ли хватит денег на современные учебники. – Я слышу речь властителя Королевского монетного двора! – Бентли рассмеялся слишком громко и деланно. – Надеюсь, вы прибыли не по служебной надобности, сэр Исаак? Меня ждет проверка? – Я не занимаюсь проверками , мистер Бентли. Я не ревизор . – Я пошутил, сэр Исаак. – Тогда я завидую вашей веселости. – Отдуваясь, Ньютон одолел последнюю ступеньку. – Я прибыл не по служебной надобности, мистер Бентли, но исключительно по личному делу. По правде, чрезвычайно личному. – Вы меня заинтриговали, сэр. – Настолько личному, что потребуется торжественная клятва о соблюдении тайны. – О боже, как волнующе. – Да. Только не для нас. Бентли препроводил великого старца в гостиную, где им подали вино. Затем Ньютон велел удалить слуг и запереть двери. – Пожалуйста, задерните шторы и запалите свечу, – сказал он. – Пусть то, чему надлежит остаться во тьме, из тьмы и возникнет. Бентли усмехнулся этой старческой тяге к театральности. Ньютону хорошо за восемьдесят, и он, вероятно, вступал в дряхлую немощь седьмого акта по Шекспиру. Аллюзия на монолог Жака в 7 сцене II акта пьесы «Как вам это понравится» У. Шекспира: Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы. И каждый не одну играет роль. Семь действий в пьесе той. Сперва – младенец, Блюющий с ревом на руках у мамки… …………………………………… …А последний акт, Конец всей этой странной, сложной пьесы – Второе детство, полузабытье: Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего. (Пер. Т. Щепкиной-Куперник) Когда комната погрузилась в таинственный сумрак, Ньютон достал крест и приказал декану дать обет: – Ричард Бентли, клянетесь ли вы честью главы Тринити-колледжа и верующего христианина, что все происходящее в этой комнате здесь и останется, что ни словом, ни намеком о том не узнает ни одна душа, кроме единственного человека, означенного в письме, кое перейдет к вашему преемнику? Бентли кивнул. – Целуйте крест и произнесите клятву, – потребовал Ньютон. Бентли все исполнил, однако его снисходительная улыбка сменилась гримасой нетерпения. Пусть Ньютон всемирно признан величайшим умом Англии и, возможно, всего света, но и он, Бентли, написал знаменитую «Диссертацию о посланиях Фалариса», что тоже не баран начихал. – Ну вот, мистер Бентли, вы стали рыцарем ордена Хроноса. Его первым членом! Хотя, наверное, надо считать и меня. Стало быть, вы – номер два. Бентли вскинул руки в знак того, что вполне согласен быть вторым. – Хронос. Бог времени? – Он самый, мистер Бентли. Ньютон удобнее уселся в новеньком красивом кресле в стиле королевы Анны и прихлебнул кларет. – Вы, без сомнения, помните, – сказал он, – как много лет назад, когда мы с вами начали переписку по теологическим вопросам, у меня случилось помутнение рассудка? Бентли смущенно кивнул. Разумеется, он помнил. В кругу британских интеллектуалов мало кто не знал о душевном расстройстве, которое Ньютон перенес тридцать лет назад, пребывая на вершине славы. А также о его безумных письмах с обвинениями в заговоре и предательстве, отправленных и друзьям, и противникам. А еще о невразумительных толках об алхимии и поиске скрытых посланий в Библии. Тогда многие решили, что разум Ньютона угас навеки. – Меня считали припадочным, – продолжил старик. – Дескать, мозг мой охвачен безумием. – Вы перетрудились, сэр Исаак, – дипломатично сказал декан. – Меня записали в сумасшедшие, Бентли! – рявкнул Ньютон. – И я вполне мог сбрендить, ибо открытие мое кого хочешь сведет с ума. – Ваше открытие, сэр Исаак? Но мир знает все ваши изыскания и по праву воздал вам за них. – Мир знает лишь то, что я опубликовал , мистер Бентли. Декан вмиг утратил высокомерность: – Вы хотите сказать, есть еще что-то? Великий философ помолчал. Резче обозначились складки на его худом морщинистом лице. Он повозил ногами по паркетному полу, рассеянно почесал знаменитый длинный хрящеватый нос и поскреб голову под париком. – Помнится, примерно за год до моей болезни вы прислали мне свою небольшую статью… – проговорил Ньютон. – Как, бишь, она называлась? – «Опровержение атеизма». Только вряд ли здесь уместно слово «небольшая». Сей труд считается наиболее… – Да-да, объем не важен, – перебил Ньютон. – В своей работе вы говорили о том, что мои открытия подтверждают существование Бога. Дескать, из моей великой теории движения планет самоочевидно присутствие разумного творца , архитектора всего сущего. – Верно, сэр Исаак. И ваш благоприятный отзыв был для меня бесценен. – Я признателен за ваше участие. Тогда меня считали еретиком. Многие не изменили своего мнения. – Пожалуй, это слишком сильно сказано… – Не щадите меня, мистер Бентли. Еретик – именно так обо мне говорят. Однако я не перестаю быть христианином лишь потому, что подвергаю сомнению богословскую Троицу. – Сэр Исаак, стоит ли сейчас… – Бентли видел, что собеседник готов оседлать своего кощунственного и весьма опасного конька. – Триединство невозможно математически! – Ньютон шлепнул ладонью по столику, расплескав вино. – Три разные сущности не могут быть едины. Три горошины не станут одной! А равно – Отец, Сын и Дух Святой. Это противоречит логике. Кроме того, это идолопоклонство, ибо если Отец и Сын едины, то образ умирающего на кресте суть образ его отца, то бишь Господа. Чистой воды идолопоклонство, сэр! А меня окрестили богохульником. Бентли беспокойно заерзал. Подобные разговоры, даже с глазу на глаз, были крайне нежелательны. Особенно для того, кто своим положением обязан монаршему покровительству. Еще недавно в Англии за этакое кощунство сжигали. – Э-э… вы приехали поговорить о Троице, сэр Исаак? – осторожно спросил Бентли. – Вообще-то нет, раз вам угодно спросить, – сердито ответил Ньютон. – Хм. Тогда, может быть, вернемся к Хроносу, о ком вы говорили? И еще вы обмолвились о неопубликованных открытиях, сэр Исаак. Это произвело бы фурор. Ньютон принял стакан с вином взамен того, что расплескалось. Похоже, спиртное его уравновесило, ибо он заговорил спокойно: – Вы, мистер Бентли, знаете, что я больше иных располагаю временем для размышления. Я холостяк. За исключением моих племянниц, мне чуждо женское общество, и я далек от светской жизни. Все силы, какие другие тратят на любовь и дружбу, я посвящаю раздумьям над своими трудами о Господней вселенной. – Разумеется, сэр Исаак, разумеется. – В нашей переписке об атеизме я известил вас о том, как я счастлив, что мир уразумеет воздействие гравитации на движение планет. Я понимал, что моя грандиозная теория, объясняющая движение и форму пространства, хороша и учитывает строгий порядок во вселенной, установленный Господом. – Да, да. – Но что, если мысль моя двинулась дальше первоначальных пределов? Что, если я сделал открытие, которое не обнародовал? Дабы вместо вечного божественного порядка в танце планет не возник рукотворный хаос. – Хаос, сэр Исаак? – Что, если не только предметы подчиняются силе тяготения? Не одни яблоки и планеты? – Я не понимаю, сэр. Вы блестяще доказали миру, что гравитация есть сила, каковая связует все предметы, удерживая их на определенных им местах и небесных маршрутах. На что еще она может воздействовать? – Ну, скажем, на свет. – Старик глянул на солнечный луч, как нарочно пробившийся сквозь щель в шторах. – Может быть, она способна изгибать свет. – То есть существуют круглые углы? – Бентли не смог сдержать улыбку. – Возможно, сэр, возможно. Однако это не всё. – Что еще? – Хронос. – Время? – Да, время, декан Бентли. Что, если гравитация способна изгибать время? Ньютон не мог знать, что эта невероятная мысль, осенившая его в 1691 году и ставшая причиной его душевного расстройства, прямиком ведет к Хью Стэнтону – человеку, который родился в 1989-м, а в 1914-м спас мусульманскую мамашу с детьми. Однако он знал, и знал вполне точно: в будущем ничто не зафиксировано и не определено. – Скажите, мистер Бентли… – Ньютон разглядывал винный осадок на дне пустого стакана. – Если б Господь дал вам возможность изменить один факт в истории, вы бы согласились? Если – да, что вы бы изменили ? 5 Занимавшийся день не сумел расчистить небеса над Тринити-колледжем. Напротив, буран, бушевавший на Большом дворе, набирал силу. Случайный теплый поток, в климатическом хаосе сбившийся с древнего курса, принес дождь со снегом и градом. Сосульки на фонтане в центре двора напоминали застывшие водопады или острые блестящие зубы, в гримасе закусившие серую каменную губу. Рассказывая историю, профессор Маккласки заняла свою излюбленную позицию у камина. Теперь же протопала к окну и протерла глазок в запотевшем стекле. – Зараза! – Она вгляделась в промозглую тьму. – Вот же чертова погода. – Бог с ней, с погодой, – сказал Стэнтон. – Исаак Ньютон написал вам письмо? Вы не шутите? – Да, написал! – Маккласки ликующе вскинула кулак. – Конечно, не мне лично . Письмо, оставленное Ричарду Бентли, адресовано тому, кто 1 января 2024 года будет главой Тринити-колледжа. Святой обязанностью всех деканов было вплоть до означенной даты передавать друг другу письмо нераспечатанным. Если бы только Бентли и старик Исаак знали, что через триста лет получателем окажется женщина! Вообрази их удивление. Старые пердуны просто очумели бы. Точно карлик на плечах великана, Ньютон разглядел многое, но вряд ли предвидел, что деканом Тринити будет горячая тетенька с трубкой. В оконной испарине Маккласки прорисовала тяжелые груди, осиную талию и крутые бедра. – Славная байка, а? – Она повернулась к Стэнтону. – Настоящая рождественская, верно? – Да, и, пожалуй, слово «байка» здесь ключевое. Вы всерьез полагаете, что деканы триста лет хранили тайну о письме Исаака Ньютона? – Конечно! – неподдельно удивилась Маккласки. – Я тоже, вступив в должность, ждала означенной даты. Мужественно, хоть и женщина. Ведь всем нам оказали доверие. – И ни один декан не прочел письмо? Маккласки стала убирать тарелки: – Я допускаю, что кто-нибудь заглянул в него и вновь запечатал. Но никто не обнародовал содержания письма, что было бы публичным признанием в предательстве. И поскольку информация, оставленная Ньютоном, привязана к конкретному времени, толку от нее было мало. Ты доел? Стэнтон подцепил последний кусок бекона и отдал тарелку: – Мало толку, если не считать того, что письмо представляет собой бесценный исторический документ. – Это Кембридж, Хью. У нас тут навалом бесценных исторических документов, и никто из-за них особо не будоражится. Ньютон написал целую кучу писем куда сумасброднее, и почти все они собирают пыль в университетской библиотеке. Все хотят видеть только «Начала». Знаешь, как в Риме туристы целый день стоят в толпе и пялятся на крышу Сикстинской капеллы, забыв, что под ногами у них древняя империя. Главное, что письмо подлинное. Я проверила его углеродный состав и сравнила почерк с известными образцами. – Ладно, профессор, вы меня убедили. А что в письме? – Я прочту, если хочешь. Маккласки взяла с каминной полки пивной кувшин в виде Уильяма Глэдстоуна Уильям Глэдстоун (1809–1898) – английский государственный деятель, четыре раза занимавший пост премьер-министра. и вынула из него измятый пожелтевший пергамент. Потом из кармана шинели достала очки, сдула табачные волокна, приставшие к толстым пластиковым линзам, и, приложив оправу к носу, как пенсне, стала читать: – «Тому, кто 1 января 2024 года будет главой Тринити-колледжа…» Мне, значит! – ухмыльнулась Маккласки. – Не слабо, скажи? Мне пишет Ньютон! – Да, я понял, профессор. – Просто уточняю, – высокомерно буркнула Маккласки и продолжила чтение: – «Приветствую из трехсотлетнего далека!» – Ух ты! – вставил Стэнтон. – Ух ты, – согласилась Маккласки. – Погоди, то ли еще будет. Сэр, Вы преклонных лет? Земные связи Ваши некрепки? Если так, содержимое ящика принадлежит Вам. В противном случае я приказываю передать ящик тому, кто не имеет нахлебников, ибо дело касается его, а не Вас… – Маккласки освежилась чаем с коньяком. – Удачно, что я соответствую требованиям, правда? Будь у меня муженек и чертова дюжина внуков, я как честный человек была бы вынуждена уступить свои права. – Уступили бы? – Не знаю. Слава богу, я избегла этой проверки. Наверное, Ньютон понимал, что не слишком рискует. Почти все книжные черви повенчаны с работой… Так, читаем дальше. Затем Вам или Вашему назначенцу надлежит отыскать среди университетских коллег тех, кто также не обременен земными связями. Ищите патриотов и людей совести. Классических ученых и тех, кто изучал историю, а также математиков и натурфилософов. Тех, кто провел жизнь в размышлениях о вселенной и ее творениях. Мужей преклонных лет, чей век земной уже недолог. Если понадобится, ищите даже среди ученых Оксфорда. Представляешь, Хью? Оксфорда! И это говорит выпускник Кембриджа! Видишь, как серьезно он настроен? Хью пожал плечами. Так называемое соперничество двух «элитных» университетов он всегда считал занудным и неубедительным позерством. На его взгляд, Кембридж и Оксфорд являли собой две половины одного погрязшего в самодовольстве учреждения. И разговоры об их взаимной неприязни – лишь способ напомнить, что обоим плевать на весь белый свет. – Сему собранию почтенных мужей надлежит торжественно учредить тайный орден , – читала Маккласки, – и наречь его именем Хроноса, бога времени. Рыцарям ордена следует облачиться в одежды, соответствующие их ученому статусу и торжественности события. Отменной трапезой привести себя в доброе расположение духа. И в означенном порядке вскрыть завещанные мною бумаги. Далее действуйте по велению совести, как всегда поступали и, я верю, всегда поступят славные мужи Тринити-колледжа. Ваш слуга Исаак Ньютон. Маккласки свернула пергамент и убрала его обратно в кувшин: – Любопытная дребедень, а? – Поразительная, если все это правда, – сказал Стэнтон. – А что в бумагах? – Желаешь вступить в орден Хроноса? – усмехнулась Маккласки. Стэнтон дернул плечом: – По-моему, это вы хотите меня зачислить, поскольку пригласили к себе и обо всем рассказали. Вы меня выбрали, потому что я не имею нахлебников и вполне отвечаю требованиям Ньютона. Отвечаю требованиям Ньютона? Стэнтон сам не верил, что это сказал. – Позволь я продолжу, – сказала Маккласки. – В январе я исполнила наказ Исаака: отобрала компаньонов. Все как один профессора, все вроде меня – покрытые пылью бедолаги, у кого вся жизнь в колледже. Устроила обед. В точности, как повелел Ньютон – соответствующий «торжественности события»: свечи и молитвы, приятная музыка и великолепный стол. Отобедав, мы вскрыли бумаги. – Волнующая минута, – сказал Стэнтон. – Да уж. Весьма. Маккласки отставила стакан, прошла в дальний конец комнаты и, вернувшись с темным дубовым сундучком, перехваченным стальными обручами, поставила его на пуфик между собой и Стэнтоном. – Здесь были бумаги? – Да. Вот Ньютонов ящик, триста лет хранившийся на чердаке этого дома. – Наверное, в нем кипа бумаг? – Ознакомившись с его содержимым, ты согласишься, что Ньютон был удивительно краток. Закусив трубку и нависнув безмерной грудью над сундучком, профессор Маккласки откинула крышку и достала еще один пожелтевший пергамент. – Сперва мы получили вопрос. – Она передала листок Стэнтону. – Исторический вопрос и строгое уведомление: не заглядывать в другие бумаги, покуда не дадим ответ. Стэнтон посмотрел на пергамент: – Тот же вопрос вы задали мне. – Именно. Что мы изменили бы в прошлом, получи такую возможность. Совсем в моем духе, а? Словно старикан знал, что письмо его попадет ко мне. – Вы нашли ответ? – Да. И довольно быстро. – Какой? Маккласки цыкнула зубом, явно смакуя минуту. – Конечно, событие должно было иметь европейский масштаб, – наконец сказала она. – Или хотя бы американский. Хорошо это или плохо, но последние шесть земных веков имеют облик того, что мы называем западной цивилизацией. Ты согласен? – Пожалуй, да. – Разумеется, согласен. Недаром у тебя диплом с отличием. – Обычный. – Во всяком случае, ты не законченный идиот. – Маккласки откинула полы шинели и потерла зад – огромные ягодицы, обращенные к камину, явно припекло. – Ну так ответь мне, Хью. Когда все пошло наперекосяк? Когда Европа сбилась с пути? Когда идеалы худшего возобладали над лучшим? Когда своенравное тщеславие и глупость сговорились уничтожить добродетель и красоту? Когда Европа променяла мощь и влиятельность на загнивание и упадок? Короче, когда самый могущественный континент на планете упрямо и добровольно скатился на самое дно, в один безумный миг превратившись из Зорро в зеро, из победителя в неудачника? Из бесспорного чемпиона-тяжеловеса в жалкого дурня, который сам себя нокаутировал и в луже крови растянулся на ринге? На улице ледяной дождь вновь сменился градом. Шквалы один за другим сотрясали окно. Так грохотало, словно кто-то вытряхивал огромные простыни. Временами молния прорезала тяжелые мрачные тучи. Не определишь, день сейчас или ночь. И какое время года. Все смешалось. – Вы явно имеете в виду 1914 год, – тихо проговорил Стэнтон. – Я тебя не слышу, Хью, такой грохот. Стэнтон посмотрел собеседнице в глаза и произнес громко, почти с вызовом: – 1914-й, когда рухнула Европа. – Точно! – воскликнула Маккласки. – Великая война – одна огромная историческая ошибка, которой было очень легко избежать. Из горы грязной посуды Стэнтон выудил свою кружку и, сполоснув ее под сифоном, налил себе бренди. Как-никак Рождество. – Н-да, – задумчиво протянул он. – Спору нет, это была беспрецедентная мировая катастрофа. Однако я не уверен в ее исключительном праве на первое место. Потом случались передряги и похуже. – В яблочко! – приплясывая, выкрикнула Маккласки. – И все без исключения стали неизбежны из-за того, что произошло в 1914-м. Это был водораздел, развилка. Великая война завещала нам ужасный двадцатый век. До нее мир был оазисом покоя, где к благу всех развивались науки и общество. – Наверное, вы думали бы иначе, будь вы коренной американкой или австралийкой, – возразил Стэнтон. – Или африканкой в Бельгийском Конго… Маккласки досадливо притопнула: – Ну что ты, ей-богу! Я не говорю, что все было лучезарно или близко к идеалу. И я не утверждаю, что исторические преобразования способны изменить человеческую природу. Люди всегда будут брать чужое, сильные всегда будут использовать слабых, и никакая историческая починка этого не остановит. Я говорю о том, что к лету 1914-го общий уровень человеческой жестокости вроде как снизился, начинался век мира и международного сотрудничества. Боже мой, было столько международных выставок, что люди покидали города, освобождая место приезжим! Я тебя умоляю, в 1913-м выставка проходила в Генте – городе, от которого в 1915-м не осталось камня на камне. Европейская цивилизация, причинившая столько бед себе и другим, начала потихоньку выправляться. Зарождалась социал-демократия, даже русский царь учредил Думу. Замаячило избирательное право. Уровень жизни, образование, здравоохранение стремительно развивались. Колонии великих империй проводили конгрессы и готовились к самоопределению. В европейских столицах расцвет науки и искусства приблизился к эпохе Возрождения. Все было… прекрасно. – Ну, не знаю, можно ли… Маккласки не терпела возражений. – Прекрасно! – повторила она. – А затем – самоубийство. Безумное, извращенное, упорное саморазрушение общей культуры, четыре тысячи лет создававшейся и почти в одночасье уничтоженной. Она уже не поднимется, но уступит место убийственной похлебке из недоваренного фанатизма правых и левых. Вот тебе Советский Союз, обративший великую марксистскую идею в заразный глобальный кошмар, который намертво поработил целые народы. Вот тебе Соединенные Штаты, поклоняющиеся конкуренции, потреблению и избытку, результатом чего нынешнее угасание планеты. Стэнтон вскочил, пытаясь вставить хотя бы слово: – Погодите! Не только американцы виновны в разрушении окружающей среды. – Не только, но они зачинщики. Кто учил народы потреблять сверх необходимого? Даже сверх желания ? Потреблять просто ради потребления . Величайшая мировая демократия, вот кто! А посмотри, что стало с нами. Говорю тебе, Великая война разрушила все. Фары сдохли, тормоза отказали. Только представь, каким сейчас был бы свет, если бы не случилось войны, если бы великие европейские народы продолжили свой путь к миру, процветанию и просвещению, если бы миллионы лучших юношей из отменно образованного и культурного поколения не сгинули в грязи, но стали цветом двадцатого столетия. Стэнтон ее понимал. Вспомнились имена, высеченные на стене университетской часовни, городских мемориалах, деревенских крестах. Сколько добра сотворили бы эти юноши, останься они в живых? Сколько зла предотвратили бы? А в Германии? И в России? Если б все эти потерянные поколения уцелели, они бы встали на пути посредственностей и нравственных банкротов, которые вылезли из крысиных нор и увели свои нации в абсолютное зло. Чего достигли бы эти страны без разрушительного катализатора индустриальной войны? – Вы правы, – сказал Стэнтон. – Ваши доводы неотразимы. 1914-й стал годом истинной катастрофы. Значит, вы ответили на вопрос Ньютона. И стали разбирать бумаги дальше. Что вы нашли? – Ряд из четырех чисел. – Ряд чисел? – Да, результат длинного и сложного уравнения. Три века назад Ньютон выписал их на клочке бумаги и запечатал в отдельном конверте. Вот этот ряд: один, девять, один, четыре. – 1914? – Верно. – Исаак Ньютон предсказал Великую войну? – Не смеши! Как бы он это сделал? Он не гадалка! Он математик, ученый, который имел дело с эмпирическими доказательствами. Эти цифры он получил не через мистическую околесицу в духе Нострадамуса. Он сделал математический расчет. – Что-то я не пойму, профессор. Согласен, 1914-й – год огромного исторического значения, но каким боком тут математика? – Всему свое время, Хью, всему свое время. – Маккласки осушила чашку и хрустко потянулась. – Пока что хватит. Я должна вздремнуть. Завтраки с выпивкой теперь меня смаривают. – Минуточку, нельзя же просто… – Я поведала тебе все, что имела сказать. Дальше эстафету принимают мозги поумнее. Не волнуйся, после службы все разъяснится. Маккласки направилась в спальню. – Чего? – удивился Стэнтон. – Какой еще службы? – Нынче сочельник, Хью. Рождественская служба в университетской церкви. Ее не может пропустить даже отпетый атеист вроде тебя. 6 – Бейим, бейим, дурун! Господин, господин, обождите! ( тур. ) Стэнтон обернулся – его окликала мусульманская девочка, которую он спас из-под колес автомобиля. Она что-то тащила. Его рюкзак. Он забыл свой рюкзак. Рюкзак! Надо же быть таким идиотом! Большую часть денег и снаряжения он оставил в гостиничном номере, с собой взял пистолет, ноутбук, очистители воды, антибиотики и новейший хирургический набор. Чтобы возместить потерю, ждать пришлось бы лет сто. А он чуть было не ушел без рюкзака. Конечно, он не в себе, но все равно это недопустимый промах. Позволить чувствам затуманить сознание, забыть о необходимом снаряжении – непрофессионально, это грубейший ляп солдата на задании. Если на то пошло, он вообще не должен был вмешиваться. Во-первых, еще неизвестно, чем аукнется спасение семейства, которому была предначертана смерть, а во-вторых, он сам мог погибнуть под колесами машины и его миссия закончилась бы, еще не начавшись. Но, увидев бездонно темные глаза маленькой турчанки, которая пыхтела, но тащила рюкзак, ее широченную улыбку в обрамлении непомерно больших серег и водопада угольно-черных волос, Стэнтон не пожалел, что поддался инстинкту. Где-то в недрах пыльного города существует отец девочки, который не изведает доли живого мертвеца, доставшейся Стэнтону. С виду неподъемный, рюкзак из мембранной ткани, декорированной под парусину и старую кожу, был не так уж тяжел. Сияя щербатой улыбкой, девочка протянула его Стэнтону. Хью взял рюкзак и отвернулся. Не было сил что-нибудь ей сказать и даже смотреть на нее. Хоть смуглая, темноглазая и черноволосая, она все равно очень напоминала Тессу. Стэнтон быстро покинул мост. Сойдя с широкой современной магистрали, он нырнул в дебри старых улиц и переулков на южной стороне Золотого Рога. Голова кружилась не только от недавнего происшествия, но и всей невероятной ситуации. Старый Стамбул, сказочный город на холме. Древняя душа Турции. Ворота на Восток, место встречи двух сторон света, где двадцать шесть веков в каждом диком вопле и тайном шепоте бился пульс истории. Где столетиями звучала прелестная музыка, скрежетали мечи, рявкали пушки, а поэты сочиняли сказки о любви и смерти. Армии приходили и исчезали. Церковь превращалась в мечеть, потом мечеть уступала место церкви и вскоре вновь вытесняла ее. А жители Стамбула занимались своими делами, вот как сейчас. Ни сном ни духом не ведая о появлении чужестранца, самого необычного за всю долгую городскую историю. Стэнтон проникся романтичностью момента. Он пробирался мимо гор зловонного мусора, оступался на шатких неровных камнях, уложенных в мостовую во времена султана Сулеймана Великолепного, обходил своры злобных собак, что рылись в отбросах торговых лавок, тянувшихся вдоль улочек. Темные мрачные лестницы ныряли в прогалы между осевшими домами, поднимались к неприметным дверям и убегали в вонючие промозглые подвалы. Но иногда озорно приводили к благоухающим садам. Кэсси непременно в них заглянула бы. Стэнтон вдруг понял, что не помнит ее лица. Он встал как вкопанный, за что был обруган свирепого вида бородачом в куфии, палкой погонявшим двух костлявых мекающих коз. Стэнтон не шелохнулся, силясь оживить свое самое драгоценное воспоминание. Накрыло паникой. Пронзило страхом, что образ Кэсси исчезнет, точно фотография в кинофильме о путешествии во времени. Преодолевая смятение, Стэнтон пытался увидеть ее лицо, но выходило только хуже. Как будто вспоминаешь известное слово, но оно только прячется еще дальше. Стэнтон велел себе представить какую-нибудь знакомую ситуацию. Вот! Нашел. Пикник в Примроуз-Хилл, дети совсем еще крохи. Кэсси улыбается в объектив мобильника. Бац! – Секил йолумдан! Прочь с дороги! ( тур. ) В людном проулке Стэнтона толкнул спешивший прохожий – бугай в ярко-синем тюрбане, развевающемся белом балахоне и просторных шароварах. За поясом два пистолета и кинжал. Хью пробормотал извинение и зашагал дальше. Поворот, другой. Темный проход, затем взрыв света и журчащий фонтан на огороженной площади. Амбре конского навоза – и тотчас изысканное благовоние. Запахи табака, гашиша, апельсинов, жареного мяса, розовой воды и собачьей мочи. Собак тут немерено. Крики, грохот, скрежет железа о камень. Стэнтон еле успел увернуться от взмыленного битюга. В Стамбуле, городе на холме, уклон некоторых улиц приближался к обрыву. Роняя пену, коняга силилась удержать тяжелогруженую подводу, которую она везла лишь теоретически, ибо на деле вместе с ней готовилась сверзиться с косогора. Возница, вцепившийся в поводья, почем зря костерил Стэнтона. Во франте, обряженном в свободную куртку с поясом и молескиновые бриджи, он вмиг распознал чужака. Неуместного и несвоевременного. Стэнтон себя чувствовал голым. Его разглядывали из глубины темных зарешеченных жилищ. Сквозь прорези никабов. Мимо прошагал молодой солдат – грудь колесом, взгляд поверх голов, – но и он украдкой глянул на чужестранца. Казалось, все эти люди видят его насквозь и знают его тайну. Надо собраться. За утро он уже дважды чуть не погиб – сперва под машиной, потом под тяжеловозом. Бугай с пистолетами за поясом тоже мог его прикончить. В этом городе жизнь ничего не стоит, но обижаются смертельно. Необходимо сосредоточиться. Забыть о личных горестях и выполнить миссию, в которую он искренне верил. Кэсси и детей больше нет, вместе с веком, в котором жили, они растаяли, словно утренняя дымка над Босфором. Их уже не спасти, но в его власти сохранить жизнь миллионам других людей. Юношам, которые вскоре задохнутся горчичным газом, безвольно обвиснут на заграждении из колючей проволоки или снарядом будут разорваны в клочья. Если только он не изменит их судьбу. Но для этого надо владеть собой. Стэнтон решил выпить крепкий кофе по-турецки и нашел кафе на крохотной площади в тени мечети. В Стамбуле всё в тени мечети. Либо притулилось к стене обветшавшего дворца, где в дни его славы обитали какой-нибудь принц или властитель, а также гарем и евнухи. Пожалуй, нигде в мире распад так не уживался в скорлупе былого величия. Чем-то это напоминало Лондон 2024 года. Маленькое кафе – всего два столика и прилавок – блистало идеальной чистотой. В витрине роскошный кальян, в стеклянном шкафчике ряды розовых и зеленых леденцов. На столиках, укрытых пушистыми бархатными скатертями с бахромой, чистые пепельницы и розетки с соленым миндалем. В этом оазисе покоя и порядка наконец-то выпала возможность отдышаться от происшествия на Галатском мосту. Стэнтона препроводили за столик, подали кофе и бутылку воды. Здесь на него не смотрели как на подозрительного чужака . Бизнес есть бизнес, независимо от века и города. Хозяин, изъяснявшийся на турецком, показал на сласти. Стэнтон ответил покорным жестом – мол, на ваше усмотрение. Ему принесли марципан и что-то вроде манного колобка в густом сиропе. Первая еда с прошлого ужина сто одиннадцать лет назад. Завтрак необычный, но Стэнтон был рад и ему. Он положил на столик купюру в десять лир и сделал знак – сдачи не надо. Улыбнувшись, хозяин вернулся к своим кофе, газете и цигарке. С улицы слышались призывы на молитву. Сквозь витрину с кальяном было видно, как на маленькой площади собираются правоверные. Стэнтон достал из кармана сильно похудевший бумажник. Никаких кредиток и удостоверений, лишь турецкая валюта начала двадцатого века. И две распечатки. Они лучше всего напоминали о долге и укрепляли решимость. Два последних электронных письма Кэсси. Одно с просьбой о разводе. И другое, самое последнее. В нем была искра надежды. Ответ на его мольбы и обещания. И он помчался домой, чтобы поговорить с ней. Если ты хоть немного изменишься. Нет, даже не изменишься. Просто опять станешь собой. Тем, за кого я выходила. Отцом наших детей. Тот человек был таким же неистовым, как ты сейчас. Но не таким злым. Таким же твердым. Но не таким жестким. Таким же спокойным. Но не таким холодным. Стэнтон залпом выпил кофе и подал знак – повторить. Он так хотел ее убедить, что сможет стать прежним. Но четыре обдолбанных отморозка лишили его этого шанса. Кэсси умерла, считая его неисправимым. Тесса и Билл умерли, считая, что мама уходит от папы. Потому что папа – тупой эгоистичный ублюдок, не заслуживший их любви. Я никогда не жалела, что вышла за военного. Потому что знала: ты веришь в то, ради чего рискуешь своей жизнью. И отнимаешь чужие. Я никогда не жалела, что вышла за дурака, считавшего, что его игры со смертью вдохновят подростков. Даже когда у нас появились дети, а ты не угомонился. Хоть ты мог оставить меня вдовой, а наших детей сиротами, я не противилась. Потому что подписалась на такого человека. Ты тоже знал, что женился на девушке, которая предпочтет валяться в постели и смотреть дневные телепрограммы, нежели в непогоду лазать по горам. На девушке, которая не хочет нырять с аквалангом. И летать на параплане (и даже смотреть, как это делаешь ты). Мы оба знали, что получили, и были этим довольны. Но кто этот новый человек, Хью? Я его не знаю. А ты? Правда, Хью? Серьезно? Телохранитель? Наемник? Прославленный охранник? Ты оставляешь меня и детей, чтобы служить шестеркой миллиардеров? Ты впрямь готов за них принять пулю? Мы так мало для тебя значим? Она права. Это было безумием. Зачем он это сделал? Озлобленность? Скука? Гордыня? Всё вместе. Но главное, конечно, гордыня. Дурацкая мужская гордыня. Когда его вышибли из армии, а сетевая затея опротивела, он просто не знал, чем заняться. Слонялся по дому, ругался с Кэсси, орал на детей. Он себя чувствовал… бабой. И потом, деньги. Прежде они с Кэсси о деньгах не думали. Как-то всегда хватало. Но «Кремень наперекор Крутизне» ненадолго превратил их в богачей. Ну, так казалось. Теперь они могли себе позволить настоящий дом в хорошем районе. Намечался второй ребенок, требовалось больше места, и он просто взял и в рассрочку купил дом. Не сказав ей. Конечно, сперва она психанула, но он знал, что она влюбится в этот дом. Их первый настоящий дом. Прежде были только съемные и служебные квартиры. Он не мог допустить, чтобы все это рухнуло. Не мог сказать Кэсси и детям, дескать, собирайте манатки, выплаты стали непосильны. Он был слишком… гордый. Значит, ипотека нам не по карману! Ладно, съедем. Найдем что-нибудь подешевле, а то будем жить всъемной квартире или даже в палатке! Ты это умеешь. Если тебе скучно – читай. Нужна работа – иди грузчиком в супермаркет! Стань мойщиком своих любимых машин. Продавай гамбургеры. Думаешь, нас колышет, что папа больше не герой? А ты по-прежнему мнишь себя героем? Наверное, в мечтах спасаешь охваченных ужасом принцесс от торговцев живым товаром. Выручаешь школьников, похищенных сбрендившими вояками. Ты всегда был большим мальчишкой, и за это мы тебя любили. Но теперь ты всего лишь оберегаешь самых гнусных себялюбцев на свете. Конечно, она была права. Когда бывший однополчанин-спецназовец предложил работу в международном «охранном» агентстве, прозвучало много высоких слов о защите беспомощных от хищников. Тяжелая задача, которую власти не могут или не хотят выполнять. Борьба с пиратами, охрана миссионеров-просветителей от фундаменталистов. Но письма Кэсси застали его в Эгейском море. Опершись на рейлинг, он стоял на палубе роскошной яхты. Костюм, темные очки, гарнитура. Он получал отменное жалованье, но был всего лишь вооруженным громилой, сопровождающим босса. Служил новой расе, господствующей в мире на плаву. Особям двадцать первого века – безудержно растущей флотилии миллиардеров и триллионеров, переселившихся в море, дабы укрыться от социальной катастрофы, в значительной степени спровоцированной их трудами. В полном смысле слова беженцам от изменения климата. Я гордилась тобой, когда в миротворческих миссиях ты рисковал жизнью, спасая детей, так похожих на наших. Я гордилась тобой, когда ты рисковал жизнью и снимал свои ролики для подростков, которым не повезло иметь такого отца. Но рисковать жизнью ради медиамагнатов, нефтяных королей и паразитов, торгующих недвижимостью? Чтобы они тешились на своих яхтах, когда весь прочий мир полыхает? Нет уж! Биллу и Тессе нужен отец, который любит их, а не собственные закидоны. Если вдруг встретишь себя прежнего, скажи ему, чтобы позвонил нам. Эта последняя строчка была искрой надежды. Он не позвонил. Он помчался. Тотчас бросил работу. Сошел на берег и рванул в ближайший аэропорт. Полетел в Лондон. Чтобы встать на колени и обещать: он будет настоящим мужем. И настоящим отцом. Он не исполнил обещания, потому что даже не успел его дать. Родные так и не узнали, что он возвращается… Стэнтон выпил вторую чашку кофе, налил себе стакан воды. И тут услышал голос. Английскую речь. – Гарсон! Кофе с коньяком, и побыстрее! Стэнтон окаменел. Голос был ему знаком. 7 Утренний дождь с градом уже опять сменился снегом, когда Стэнтон и Маккласки переходили через реку Кем, шагая к университетской церкви, маячившей в плотном белом тумане. – Неописуемая красота, правда? – Маккласки приостановилась на мосту. – Прямо душа воспаряет, да? – Виноват, – ответил Стэнтон. – Вот Кэсси точно обомлела бы. – Ну да, – вздохнула Маккласки. – Жестокая насмешка утраты: всякая обычная радость превращается в муку. Всякая улыбка – точно нож вострый. Всякая красота лишь бередит рану. – Благодарю. Служба и впрямь была мучительно красива. Словно повторные похороны. Море трепещущих свечей. Проникновенный хор. Мощная поэтика библейских строк, способная растрогать даже неверующего. Нестерпимая величавость обряда, за триста лет почти не изменившегося. Стэнтон полагал, что после службы они вернутся в дом декана, но Маккласки взяла его под руку и через двор, продуваемый студеным ветром, повела к Большому залу. Многие из паствы шли в ту же сторону – почтенные университетские мужи, согбенные возрастом, руками придерживали разнообразной формы головные уборы с бахромой и кисточками. Ветер вздымал их мантии, грозя сдуть самых тщедушных. Два привратника стояли у входа в зал, другие заняли позиции по периметру двора. Все были в традиционных котелках (нелепых в сочетании со светящимися куртками), но что-то в их поведении подсказывало, что они вовсе не привратники. Слишком сосредоточенные, слишком одинаковые. По мелким деталям Стэнтон всегда мог распознать охранников. Но внутри пятисотлетнего здания царил затхлый безмятежный покой старого колледжа. Казалось, Стэнтон угодил на вторую рождественскую службу: струнный квартет наигрывал что-то праздничное, люди переговаривались благочестивым шепотом, а ряды стульев перед небольшой кафедрой напоминали молельные скамьи перед алтарем. Обилие свечей как будто еще больше сгущало мрак, ибо свет их не достигал балок высокого потолка, тонувшего в густой тени. Сверяясь со списком, Маккласки удостоверилась, что собрались все, и проводила Стэнтона к месту в центре первого ряда, оставленному специально для него. Затем взошла на кафедру. – Всем доброго вечера и веселого Рождества! – прогудела она. – О цели нынешнего собрания знают все, кроме нашего нового и последнего рыцаря – капитана Хью Кремня Стэнтона, в недавнем прошлом спецназовца и интернет-знаменитости. Капитан, ваши соратники по ордену Хроноса от всей души вас приветствуют. Раздались вежливые аплодисменты, на которые Стэнтон никак не откликнулся. Он вовсе не чувствовал себя членом какого-либо ордена и чьим-то соратником. – Капитан Стэнтон проявил недюжинное терпение, – продолжила Маккласки. – В рамках своей компетенции я поведала ему лишь часть истории. И теперь для дальнейших разъяснений приглашаю Амита Сенгупту, лукасовского профессора математики Лукасовский профессор математики – именная профессура в Кембриджском университете, одна из самых престижных академических должностей в мире. Учреждена в 1663 году преподобным Генри Лукасом (1610–1663), английским священником и политиком, выпускником Кембриджского университета. и прямого наследника Ньютона. Стэнтон знал дородного ученого индийских кровей, который поднялся на подиум. В Англии Сенгупту знали все, ибо этот выдающийся физик, как многие выдающиеся физики, беспрестанно маячил на телеэкране. Регулярно появляясь в новостных и документальных программах, он выступал даже по вопросам, весьма далеким от науки и космоса. Захлебываясь восторгом, ведущие высокопарно представляли его как «человека, заглянувшего в Господне око», и тем, кто «в мысленном путешествии достиг края Вселенной и начала времен». Конечно, Сенгупта изображал ироничное смущение от подобной гиперболы и скромно заявлял, что добрался лишь до первых пятнадцати секунд от начала бытия. Причем вид его говорил о том, что первые четверть минуты жизни Вселенной для него остаются такой же загадкой, как для его шофера или кухарки. Профессор Сенгупта был также чрезвычайно успешным писателем, выпустившим «научно-популярный» труд по физике «Время, пространство и прочая докучливая родня», в котором безуспешно пытался растолковать теорию относительности и квантовую механику «завсегдатаю паба». В научных кругах о его книге говорили, что легче без помощи адронного коллайдера обнаружить бозон Хиггса, нежели того, кто одолел больше трех страниц из нее. Сенгупта взгромоздился на кафедру, точно тюлень на скалу. Под мантией на нем были полосатый костюм и бабочка в желтый горошек, какие носят профессора, желающие выглядеть слегка чокнутыми, голову прикрывала знаменитая шапочка Джавахарлала Неру с приколотым значком «Наука жжет». Сенгупта нарочито неспешно достал из портфеля и выложил на столик какие-то бумаги, потом долго пил воду. Наконец он заговорил: – Великая мощь Ньютонова воображения в том, что еще за столетия до Эйнштейна он разобрался в относительности времени. – В его рубленой и одновременно певучей манере слышались интонации калькуттского лектора и лондонского аристократа. Сенгупта выдержал театральную паузу и чопорно промокнул рот цветастым шелковым платком, игриво выглядывавшим из нагрудного кармана. – Время не прямолинейно. Движение его не равномерно, ибо время подвержено воздействию гравитации. Да! Точно так же, как любое другое движение, масса, свет и все прочие объекты материальной вселенной. Разумеется, существует общее мнение, что идею вселенской относительности выдвинул Эйнштейн, и только мы , собравшиеся в этом зале, знаем: первым человеком на свете, совершившим сей интеллектуальный прорыв, был наш сэр Исаак Ньютон. Мы также знаем, что уверенной поступью он прошел гораздо дальше Эйнштейна. Доказав миру, что круговые и эллиптические орбиты планет объясняются гравитацией, Ньютон понял, что время движется аналогично: оно скручивается, изгибается, предвещает рост Вселенной и связано силой притяжения всякого существующего атома. Проще говоря, Ньютон понял, что время спирально . И если знание о гравитации позволило ему проследить и зафиксировать планетарные орбиты, оно же дало возможность проследить движение времени. А значит, предсказать его курс . Сенгупта вновь сделал паузу и отхлебнул воды. Он сознавал, что излагает потрясающую историю, и вовсе не хотел ее скомкать. – Предвижу вопрос «ну и что?», – продолжил профессор. – Прямо или по спирали, но время движется, и с этим ничего не поделаешь. Из-за чего сыр-бор? Я вам скажу из-за чего! Из-за того, что гравитация не однородна ! Ведь планеты слегка отклоняются от своего четкого, веками определенного маршрута. То же самое со временем. Его следует представлять не как идеальную спираль, а скорее как игрушечную пружину, в которой иногда витки смыкаются. В редких случаях время проходит через одно и то же измерение дважды . Витки пружины соприкасаются на миг и только краешком, а затем спираль времени продолжает свой веселый путь. Без всякого ущерба… Но что, если, пытал себя Ньютон, блуждая в своих устрашающих фантазиях, кто-нибудь окажется в той пространственно-временной точке, где соприкоснулись витки пружины? Тот человек будет существовать одновременно в начале и конце временной петли. Тогда спираль не продолжит свой веселый путь. Она повернет вспять . Ибо одним своим вдохом наш бесстрашный путешественник во времени перезапустит петлю. И все, что было в прошлом, теперь еще не произошло . История не написана. Петля начинается заново . Сенгупта платком отер лоб и снова глотнул воды. По лицу его пробегала легкая рябь бликов от мерцающих свечей. Рыцари Хроноса подались вперед и, опершись на трости и ходунки, ловили каждое слово знаменитого физика. – Ньютон и впрямь сделал расчеты . Невероятно, но этот божественный гений в одиночку и без современного оборудования сумел определить, когда и где в следующий раз пересекутся временные пути. Неудивительно, что он слегка ополоумел. Наверное, и я бы стал искать зашифрованные послания в Библии, если бы начертал карту времени, когда все вокруг еще только подумывали о карте Австралии. Сэр Исаак получил весьма необычный результат. Он рассчитал, что следующая замкнутая петля в пространственно-временном континууме будет длиной в сто одиннадцать лет, а точкой, в которой сойдутся ее начало и конец, станет полночь 31 мая 2025 года и четверть первого ночи 1 июня 1914 года. Конечно, вы все понимаете, почему существует этот пятнадцатиминутный интервал. Стэнтон не понимал, как, впрочем, и многие в зале. Профессор Сенгупта имел скверную привычку ученого, который притворяется, будто в интеллектуальном отношении они с аудиторией равны, чтобы затем самодовольно продемонстрировать свое превосходство. – Безусловно, это потому, что, как я уже говорил, гравитация не равномерна и не симметрична . По мере движения каждой пространственно-временной петли пространство и время прибавляются, совсем как в високосных годах. И хотя отбытие и прибытие происходят одновременно, в действительности наш путешественник во времени прибудет на место на пятнадцать минут позже момента отправки. И конечно, на сто одиннадцать лет раньше . Ха-ха. Сенгупта осклабился, словно отпустил удачную шутку. По залу пробежал льстивый шумок вымученного смеха. Насладившись им, Сенгупта продолжил: – Контакт двух разных временных моментов будет минимальным и быстротечным. Он продлится менее секунды, а пространственная смежность окажется, пользуясь восхитительно колоритным образом Ньютона, «не больше караульной будки перед Сент-Джеймсским дворцом». Всякий, кто стоит в этой воображаемой будке в 2025 году, будет там и в 1914-м. Предыдущая реальность мгновенно исчезнет, и начнется создание абсолютно новой реальности. Вся стоодиннадцатилетняя петля запустится вновь. А местоположением нашей караульной будки, то бишь координатами пересечения витков пространственно-временной пружины, означен Стамбул. – Константинополь! – выкрикнула Маккласки, не в силах усидеть на месте. – В Европе! Ну что? Разве это не судьба? До Сараево всего-то семьсот миль! Полторы тысячи до Берлина! Ведь Ньютоновы координаты могли забросить нашего человека куда угодно – на вершину Эвереста, в середину Южно-Китайского моря… – И в раскаленное ядро планеты, – перебил Сенгупта. – Пространству-времени безразлична физическая масса. – Вот именно! – не унималась Маккласки. – Но вместо этого – кто желает чашечку кофе по-турецки и легкий танец живота? Уверяю вас, это божественное вмешательство, не иначе. Господь дает нам шанс изменить историю и выделяет самое подходящее место. – Давайте внесем ясность, профессор Маккласки, – строго сказал Сенгупта. – Независимо от ваших религиозных воззрений вопрос этот чисто научный . Ньютон, как я уже сказал, сделал расчеты. Его точка пересечения времени и пространства расположена в чертовски своеобразном месте. Это подвал старого жилого особняка в районе городских верфей. Ньютон тайно купил это здание и распорядился, чтобы в нем устроили больницу, приказав наглухо замуровать подвал. – Готова спорить, затея обошлась недешево! – взбудоражилась Маккласки. – Теперь понятно, чем старый хитрюга занимался в Королевском монетном дворе. – Хорошо, пусть так. – Сенгупту явно раздражали беспрестанные реплики Маккласки. – Великий ученый надеялся, что в 2025 году подвал по-прежнему будет заперт, что позволит путешественнику во времени беспрепятственно проникнуть в караульную будку. Учитывая исторические пертурбации, это было весьма маловероятно, однако все вроде бы получилось. Больницу закрыли лишь в неразберихе Великой войны. Значит, в 1914-м подвал все еще был заперт, как в своей дарственной наказывал Ньютон. – И он никуда не делся! – выкрикнула Маккласки. – Да, да, профессор Маккласки! – рявкнул Сенгупта. – Я как раз к этому подхожу. Особняк ветшал, его многажды перестраивали, но фундамент сохранился… – И мы купили этот дом! – Маккласки выскочила на подиум. – Он наш. И ждет нас 31 мая будущего года. Ждет тебя, Хью. Капитана Кремня Стэнтона. – Она выставила короткий прокуренный палец. После всех разговоров о 1914 годе Стэнтон вспомнил знаменитый мобилизационный плакат лорда Китченера. Герберт Китченер (1850–1916) – британский военный деятель, в 1914 году военный министр Великобритании. Видимо, Маккласки подумала о том же. – Твоя страна нуждается в тебе, Хью. В тебе нуждается мир! 8 – Давай, шевелись. Господи, что за страна! Кофе и коньяк, я сказал. И завтрак. Есть яйца-то? Смотри, чтоб были свежие. Стэнтон уже слышал этот голос. Не поднимая глаз, он медленно свернул письма Кэсси, убрал их в бумажник и спрятал в карман. Затем правая рука его словно сама собой скользнула в рюкзак на полу и пальцы плотно обхватили рукоятку компактного пистолета. Но, видит бог, воспользоваться им нельзя. Оружие невиданной скорострельности и убойной силы взбаламутит все разведки, притаившиеся в городе. Всякий, кто изучал военную историю, знал, что в предвоенном Константинополе шпионов было как собак нерезаных. – Кофе, я сказал! И бухло! Черт, как по-турецки «выпивка»? Чудная манера – глотает окончания. Вспомнилось военное училище в Сэндхерсте. Там было полно привилегированных сынков, мнивших себя пупом земли. – Видать, ленивый чурка бьет поклоны на коврике, – не унимался голос. – Вечно они молятся, да? Если б молились меньше, а работали больше, не жили бы в такой зачуханной стране, верно? Нет, Стэнтон не ошибся. Он определенно уже слышал этот необычный голос. Как такое возможно? Хью крепче сжал пистолет в руке. И тут вдруг вспомнил. Пальцы чуть разжались. Вот же дубина. Дубина стоеросовая. Конечно, слышал. И не в другом веке, а меньше часа назад. Придурок с Галатского моста, сидевший за рулем «Кроссли 20/25». Стэнтон поднял взгляд. Точно, та самая компания. Все пятеро. Всем чуть за двадцать. Канотье, спортивные пиджаки, фланелевые брюки. Офицерские трости, галстуки привилегированных школ. Почти симпатяги, если бы не налитые кровью глаза и опухшие потные лица. Полупьяные. Шпана. Богатенькая, но шпана. Таких встретишь в любом столетии, в любом сословии. Поменяй им канотье на бейсболки – вылитые обормоты из двадцать первого века. Внезапно накатила жуткая злость. Вот такие же четыре урода убили его близких. И эти чуть не погубили семью. – Неси кофе и коньяк! – орал водитель, вместе с друзьями шумно усаживаясь за второй столик. Компания развалилась на стульях, всем своим видом показывая, что они здесь главные. Один парень разглядывал карту города: – Наверняка где-то неподалеку. Из кухни появился хозяин с подносом, на котором стояли кофейник и чашки. – Эй ты! – гаркнул парень. – Где дом Махмуда? Девки. Танцы. Дом шлюх. Где… дом… Махмуда? Хозяин пожал плечами и покачал головой. – Этот козел нас не понимает. Надо же, он забыл бренди. Слышь, ты. Я сказал – кофе и коньяк . Хозяин вновь покачал головой и отвернулся. Рассвирепевший англичанин грохнул кулаком по столу: – Смотри сюда, чурка, когда я с тобой разговариваю! Где, твою мать, коньяк? Стэнтон встал и закинул рюкзак на плечо. Надо уходить. Подмывало сцепиться с парнями, но он понимал, что это будет страшной глупостью. Сейчас главная и единственная задача – как можно неприметнее скоротать время до дела в Сараево. Вся его миссия нацелена на ключевые события, а прочие должны остаться неизменными. Потасовка с хмельными барчуками в Старом Стамбуле вряд ли повлияет на повседневные планы австрийского королевского дома, но кто его знает. Сборы Стэнтона привлекли внимание гуляк. – Сэр, вы не похожи на турка, – окликнул его водитель, самый горлопан. – Вы англичанин? Француз? Немец? Мы хотим выпить бренди. Вы говорите на чучмекском? Надо было ответить «нет» и уйти. – Вы в Стамбуле, – спокойно сказал Стэнтон. – Так что ведите себя прилично. Это мусульманское заведение. Ясно, что здесь бренди не держат. Уже утро, возвращайтесь в Пера и проспитесь. Только не вздумайте садиться за руль, иначе я отберу у вас ключи. На мгновение изумленная пятерка смолкла. Вожак первым пришел себя: – Кто вы такой?.. Еще было можно просто уйти, но Хью остался. – Я британский офицер. Повторяю, вы не получите коньяк, потому что ислам запрещает спиртное. Даже недоумки вроде вас должны это знать. Убирайтесь-ка подобру-поздорову, но только пешком. У парней отвисли челюсти. Стэнтон понимал, что поступает глупо. Не они убили Кэсси, а привлекать к себе внимание – полная дурь. – Я его узнал! – заорал один парень. – Утром он был на мосту. Мы его чуть не сбили. – Точно! Надо было задавить его к чертовой матери! – Я спас вас от ареста за убийство женщины с малолетними детьми, – твердо сказал Стэнтон. Теперь Хью решил уйти и шагнул к двери, демонстрируя, что говорить больше не о чем. Но он уже увяз. Такого ему не спустят. – Дикари не смеют арестовывать англичан, – процедил вожак. – Или тебе неизвестно? – Странный какой-то офицер, – вступил другой. – Какого полка? Стэнтон закусил губу. Из сведений, почерпнутых в Кембридже, он знал, что Турция променяла суверенитет на иностранные инвестиции. Ни один британец не будет гнить в тюрьме за то, что сбил каких-то туземцев. Все англичане, жившие в городе, давно привыкли к этому удобному правопорядку. – Ты кто, мать твою? – наседал вожак. – Раньше я тебя не видел. – Да врет он, что военный. Я его не знаю. Парни, кто-нибудь его видел? «Конечно, я сглупил, – подумал Стэнтон. – Зачем назвался офицером?» Немногочисленный и замкнутый контингент иностранцев кучковался в посольствах и отелях Пера. Разумеется, эти пятеро всех знали в лицо. – Откуда ты на хрен взялся? – не отставал вожак. – Назови свою часть. Но ведь не скажешь «десантный спецназ». Эти войска появятся лишь через десятилетия. Может, теперь не появятся вообще. – Вообще-то я из добровольческого отряда. – Стэнтон запоздало попытался переиграть свою необдуманную биографию. – По сути, даже не военный. Так, турист. Он понимал, что не выглядит туристом. По крайней мере, нежным английским туристом, который осматривает достопримечательности Старого Стамбула. Рослый, сильный, крепко сбитый. И одет совсем не для прогулок: толстые носки, ботинки, серые молескиновые штаны, твидовая куртка. Подозрительность парней росла. – Покажи-ка документы, – потребовал вожак. – Я хочу точно знать, кто ты и откуда взялся. Удостоверений было два – английское и немецкое. В английском под собственным именем он значился австралийским инженером-золотоискателем. Но вовсе ни к чему светиться в протоколах. Он должен остаться призраком, не наследившим в истории. – Нечего здесь командовать, – сказал Стэнтон. – С таким же успехом я могу потребовать документы у тех, кто позорит британскую армию. Но мне недосуг, к тому же становится жарко. Так что, если нет возражений… – Встань к двери, Томми, – приказал вожак. – Надо поболтать с этим хмырем. Один парень занял позицию в дверях. Четверо других шагнули к Стэнтону. Вариантов было немного – и все малоприятные. Можно, конечно, припасть на колено, выхватить пистолет и уложить всю пятерку. Вряд ли молокососы вооружены. В любом случае, они будут убиты, прежде чем успеют взвести курки своих древних железяк. Надежный скорострельный «глок», спецподготовка Стэнтона и элемент неожиданности не оставляли им ни малейшего шанса. Но призраку негоже в людной округе устраивать кровавую бойню. Может, подкупить их? Денег полно. Да нет, взятку презрительно отвергнут. Они только укрепятся в подозрении, что перед ними шпион. Но если его обыщут и в рюкзаке обнаружат кучу странных вещей, игре так и так конец. Власти вцепятся мертвой хваткой, пытаясь разобраться, кто он такой. Пока Стэнтон обдумывал имевшиеся варианты, противник приблизился. Еще шаг-другой, и неприятель будет в пределах досягаемости. Значит, рукопашный бой. Помещение тесное, Стэнтон в углу, так что разом вояки не кинутся. Учитывая свою подготовку, Хью рассчитывал, что сумеет пробиться к двери. Однако расклад неважный: пятеро против одного, парни молодые, крепкие и как-никак военные. Но они всю ночь пьянствовали и вряд ли знакомы с боевыми искусствами, в которых Стэнтон мастак. Станут драться по строгим боксерским правилам, кои ему не указ. Плевать на расклад, рукопашная давала больше шансов исполнить миссию, нежели стрельба по живым мишеням. Стэнтон изготовился к рубящему каратистскому удару и уже вскинул левую руку, целясь в кадык вожака, но тут вновь возник хозяин кафе. – Пожалуйста, перестаньте, – тихо сказал он. – В мечети закончился намаз. – Ого! Когда надо, ты говоришь на человеческом языке, Абдул? – через плечо бросил вожак. – Браво! Только мне плевать на ваши молитвы и мечеть. – Он сделал еще шаг к Стэнтону: – Покажи документы, приятель, или уже в комендатуре объяснишь, почему выдаешь себя за британского офицера. – Сейчас здесь будет полно людей, – сказал турок, и что-то в его тоне заставило Стэнтона и его противника помешкать. – Правоверных мусульман и турецких патриотов. Может, сказать им, что своим хамством и требованием спиртного вы оскорбили меня и мой дом? Англичане оторопели. – Ты нам угрожаешь ? – изумился вожак. – Это Стамбул, не Пера, – произнес хозяин. – Иностранцы не владеют этой частью города. Она принадлежит нам. Лучше вам уйти. Конечно, высокомерным гордецам было унизительно выслушивать приказы какого-то туземца, но сквозь витрину с кальяном они видели старинную маленькую площадь, на которую из мечети вытекал поток людей, совсем не похожих на европеизированных турок в районе Пера. Здесь был Старый Стамбул. Никаких полотняных костюмов, фесок и выбритых подбородков. Ни одной женщины. Сплошь шаровары, просторные рубахи и кудлатые бороды. Несколько мусульман уже направлялись к кафе. Свирепые здоровяки с кинжалами за поясом. У одного и вовсе пистолет, которому стукнуло не меньше полувека. Пусть англичане были хмельны и надменны, но остатки благоразумия уцелели. Они понимали, что в эпоху Британской империи, два века тонким и непрочным покровом расползавшейся по земному шару, будут уже не первыми солдатами Короны, бесследно сгинувшими в толпе обидчивых туземцев. В душе имперской Британии жуткая судьба Гордона Хартумского Чарлз Джордж Гордон (1833–1885) – один из самых известных британских генералов. В ходе восстания махдистов, осадивших Хартум, был обезглавлен. оставила столь же болезненный след, какой через столетие оставит смерть одной сказочной принцессы. – Ладно, уходим, – сказал вожак и добавил, глянув на Стэнтона: – Ты идешь с нами. Гай, возьми его вещмешок. Хью вновь напрягся. Рюкзак они не получат. И вновь хозяин разрядил ситуацию: – Нет. Мой друг не оскорблял Пророка. Он остается. Вы уходите. Дверь распахнулась, на пороге возникли первые истомленные жаждой посетители, а через минуту в тесное кафе набилось с десяток мусульман, которые озадаченно поглядывали на чужаков , явно чего-то не поделивших. Хозяин что-то сказал на турецком. Взгляды стали еще враждебнее. – Лучше не попадайся мне на глаза, – прорычал вожак, вплотную шагнув к Стэнтону. Стараясь сохранить достоинство, под угрюмыми взглядами англичане вышли на площадь. Стэнтон поблагодарил своего спасителя. – Это я должен вас благодарить, – ответил хозяин. – В нашем городе не часто встретишь чужеземного крестоносца, который относится к мусульманам как к ровне. – Вы хорошо говорите по-английски, – заметил Стэнтон. – Только когда сам этого хочу. Прошу вас, еще чашку кофе. 9 После доклада Сенгупты Стэнтон и Маккласки через двор шагали к дому декана. – Вы всерьез думаете, что сможете отправить меня в 1914 год? – Хью старался перекричать разыгравшуюся бурю. – И едва это произойдет… прежних ста одиннадцати лет как не бывало? – Твоя задача сотворить их заново. – Но тем самым вы стираете все земное население, убиваете миллиарды людей. – Нельзя убить того, кто не родился, – сказала Маккласки. – Но все мы родимся заново и будем лучше! Возникнет человечество, сотворенное из тех же органических компонентов, с тем же ДНК, но радикально улучшенное массовым впрыскиванием крови, которая уже не прольется на полях Фландрии, во всех других войнах и геноцидах. Все мы вернемся, капитан! Людское множество возродится, но только не больным тошнотворным скопищем духовных дегенератов, готовящихся к вымиранию, а подлинными человеками. Какими, я верю, нас замыслил Господь. Иначе зачем он дает нам еще одну возможность все исправить? Они подошли к дому. Маккласки открыла дверь, но Хью замешкался на пороге. В прихожую наметало снег. – Господь? – переспросил Стэнтон. – По-вашему, он хочет, чтобы из вселенной убрали нынешнюю человеческую расу? – А что такого? – Маккласки втолкнула его в дом и закрыла дверь. – Какая разница, если все только сидят и пялятся в мобильники? Кроме того, подумай о жизнях, которые ты спасешь ! Битва при Монсе, на Марне, первое сражение при Ипре, Галлиполи, Лоос, битва на Сомме, второй и третий Ипр и так далее. Ты же был британским солдатом, верно? В тех боях полегли твои товарищи. Твой долг спасти их и еще десятки миллионов страдальцев, сгинувших во мраке двадцатого столетия! Разве ты вправе не попытаться предотвратить катастрофу лишь потому, что она уже произошла ? – Маккласки не позволила ответить на свой замысловатый пассаж. – По-моему, это нарушение служебного долга, капитан. Не знай я тебя, я бы даже назвала это трусостью. Она ступила на знаменитую лестницу, ту самую, на которую триста лет назад декан Бентли истратил кучу денег и по которой взбирался Исаак Ньютон, затеявший орден Хроноса. – Минутку! – Стэнтон шел следом. – Трусостью? Я подметил, что в вашей компании старых кочерыжек нет никого, кто имел бы повод цепляться за жизнь. – Именно! – радостно гаркнула Маккласки и хлопнула в ладоши. – Ньютон все предусмотрел. Ищите мужей преклонных лет, чей век земной уже недолог . Он понимал, что лишь такому человеку, кому уже нечего терять, достанет отваги, благоразумия и духа попытаться провести необходимую переделку истории. Однако немощное старичье не спасет мир. На это способна лишь сильная юность. Вот почему мы отыскали тебя, Хью! Ты последний рыцарь Хроноса. И нынче Рождество. Повод тяпнуть шампанского. Маккласки прошла в кухню и достала бутылку из холодильника. Вскоре повторилась утренняя мизансцена: с бокалом в руке Стэнтон в старинном кресле, хозяйка развернулась тылом к камину. – Ну ладно, – усмехнулся Стэнтон. – На минуту допустим, что все вы не очумелые психи, что и впрямь есть возможность перенестись в 1914 год. И что, по-вашему, должен сделать я или кто другой, оказавшись там? Только не говорите, что надо предотвратить убийство в Сараево. – Почему нет? Именно это и надо сделать. – Будет вам, профессор! Детский сад какой-то. – Общеизвестно, что убийство эрцгерцога было искрой, распалившей большой пожар, верно? – В том-то и дело, искрой! Вы прекрасно знаете, что был целый набор скрытых причин… – Господи боже мой! – перебила Маккласки. – Сейчас ты начнешь говорить об экономической неизбежности военных конфликтов, что ли? Я терпеть не могу марксистов, ты это знаешь. Твое здоровье! – Она от души прихлебнула шампанского и с трудом сдержала отрыжку. – Не нужно быть марксистом, чтобы понимать: мировые войны не начинаются из-за жизни или смерти одного человека. – А эта началась. – Маккласки наконец угомонила пищевод. – Но только не из-за смерти эрцгерцога Фердинанда. – Что? – Да, его смерть стала искрой, которую мы, конечно, должны загасить. Но главная причина крылась совсем в другом человеке. Он германских королевских кровей, но это не Франц Фердинанд. Понимаешь, убили не того . – Что значит – не того? Разве может все зависеть от одного человека, королевских или обычных кровей? А как же баланс власти? Система альянсов… – Ну да, а еще военно-морское соперничество, германское экономическое чудо, железнодорожные расписания и весь бесконечный перечень «причин Великой войны», которые знал и благополучно забыл всякий школьник. – Маккласки взяла с каминной полки кремневый пистолет и рассеянно прицелилась в висевший на стене портрет сурового церковника времен Генриха Восьмого. – Джон Редман, первый декан Тринити-колледжа, – сказала она, зажмурив глаз. – Вполне возможно, из этой рамы он смотрел на Ньютона, посвящавшего Бентли в свою затею. По крайней мере, мне нравится так думать. Стэнтон не хотел говорить о Джоне Редмане. – Не отвлекайтесь, профессор, – попросил он. – Кто же стал причиной Великой войны? – Безусловно , кайзер. Тупая дубина Вильгельм, своенравный внучок королевы Виктории. Неуравновешенный, злобный, завистливый, опасно честолюбивый, лелеющий всякую мелкую обиду. Он желал войны. Больше никто. Сработал эффект домино. Австро-Венгерская империя? Ей и без того хватало забот – разобраться бы, на каких языках говорить в собственном парламенте. – Однако русские… – начал Стэнтон. – О русских речи нет, только об их царе, – рассмеялась Маккласки. – Несчастный, робкий, растерянный Николай. Будь у него выбор, он бы никогда не стал воевать с кузеном Вилли. Но тот не оставил ему вариантов, неустанно наращивая перевес. Да, Николай был союзником Франции. Что, французы хотели войны? Хаха. После последнего поражения от пруссаков они сорок лет драпировали статуи в черное и стенали об Эльзасе, однако палец о палец не ударили и ничего не сделали бы, если б кайзер не бросил против них миллионную армию. Кто остается из существенных фигур? Мы и янки. Американцы поголовно изоляционисты. У них это в крови. На «Мэйфлауэре» они удрали из Европы и не желали возвращаться. Американцы никогда не ввязались бы, не начни германцы топить их корабли и слать подстрекательские телеграммы в Мексику. Посмотрим на британцев. Мировая элита, которой есть что терять. Под защитой орудий Королевского флота они в полной безопасности. Финансовый центр планеты и главный морской перевозчик торговых грузов. Глобальное превосходство, обеспеченное исключительно мирными условиями. Думаешь, кто-нибудь в Уайтхолле хотел все это порушить? Нет, Хью, истина бесспорна: в войне виноваты немцы и особенно кайзер . Как всегда, нации болтали о войне, и, конечно, уйме романтических юношей не терпелось возглавить кавалерийскую атаку. Это очень в духе молодежи, которой еще только предстояло узнать, что может сотворить пулемет с конницей. Кайзер – единственный мировой лидер, искренне желавший войны. Мы это понимаем сейчас, наши предшественники это понимали тогда. Летом 1914 года все сходились в одном: если война случится, она будет между немцами и остальным миром. – У Германии тоже были союзники, – возразил Стэнтон. Ему казалось, он сидит на лекции. – Не смеши. Никчемные Австро-Венгерская и Османская империи? Это обуза, а не союзники. Подлинными державами с прошлым и будущим были Британия, Франция, Россия, Япония и Америка с одной стороны, а с другой – Германия. Причем даже не Германия, а кайзер . Он и его прусская военная клика сидели в Потсдаме и пели хвалу войне. Остальная Германия хотела заниматься делом. Эта страна была лучшей в мире мастерской. Обожди они лет десять, они бы купили Францию, а потом, несомненно, и Британию. В Германии была самая крупная социал-демократическая партия, рейхстаг желал мира. А вот кайзер желал воевать. И он, как ни крути, был главный. Чокнутый ублюдок с гонором выше Бранденбургских ворот весь исчесался по войне. Вот почему он всегда носил военную форму. Где он позирует на всех фотография? Вспомни любое довоенное фото кайзера Вилли. Где он находится? Стэнтон понимал, куда она гнет. Тут с ней, конечно, не поспоришь. – На маневрах, – сказал Хью. – Именно! Играл, мать его, в солдатики. Всю жизнь только этим и занимался. Он возглавлял самую продвинутую в научном и индустриальном смысле нацию, но хотел одного: стоять на поле брани и, опершись увечной рукой на эфес сабли, разглядывать карту. Как проводил время Эдвард Седьмой? Пил, играл и в Париже таскался по бабам. А Георг Пятый? Коллекционировал чертовы марки. Царь Николай? Прикидывался бедным землевладельцем и ковырялся в саду вместе с женой-командиршей, по уши втрескавшейся в деревенского дурачка, оголтелого прелюбодея. Французы наслаждались Belle Г‰poque . Прекрасная эпоха ( фр. ) – период между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом, время расцвета искусства и научного прогресса; название появилось после Первой мировой и ее травматического для Европы опыта. Американцы мечтали поднять разводной мост и забыть о существовании Европы. А кто выезжал на маневры? Кто надевал каску со штырем, даже выгуливая собаку? Кто перевооружался такими темпами, что Чингисхан позеленел бы от зависти? – Кайзер Вильгельм, – признал Стэнтон. – Да, кайзер Вильгельм! – выкрикнула Маккласки. – Причина всей проклятой катастрофы. И вот наш план, Хью. Мы поменяем одного мертвого германского владыку на другого. Ты отправишься в Сараево и предотвратишь покушение на наследника австро-венгерского трона, а затем переберешься в Берлин и убьешь кайзера. – В 1914-м? – В 1914-м. Церковные колокола отбили полночь. Наступило Рождество. – Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Маккласки. – О том, что мы, наверное, сошли с ума, раз ведем такие разговоры. – Но еще ты думаешь, что если убийство эрцгерцога вызвало такие беды, то убийство императора все только усугубит. – Согласитесь, мысль здравая. – Но этого не будет, если виновным признают кого надо . – Кого надо? – Несомненно. Понимаешь, если убивают кайзера, первым делом все задаются вопросом: кто это сделал? – Естественно. – Но никто не сможет предположить, что это дело рук путешественника во времени, проскочившего через замкнутую петлю пространственно-временного континуума. – Наверное, так. – Понимаешь, Франца Фердинанда убил иностранец, что мгновенно создало предпосылки для международного кризиса. Если кайзера убьет немец – или хотя бы сложится такое впечатление, – это будет сугубо немецкий кризис. А если убийца окажется социалистом, начнется заваруха, в которой Германия погрязнет надолго. Немецкое социалистическое движение было самым мощным и опытным в Европе. Германские правящие круги считали левых общественным врагом номер один. Если все так представить, что императора убил левак, последуют жесткие карательные меры, на которые левые, не зная за собой вины, непременно ответят. Германия погрузится во внутренние разборки. Британия сосредоточится на злосчастном ирландском вопросе, не говоря уже о суфражистках. Россия продолжит неспешное движение к современному государственному устройству. Франция будет ликовать, глядя на муки, которые Германия сама себе причинила и которые займут ее на весь 1914 год, а то и дольше. Независимо от того, какой Германия выйдет из кризиса – левого или правого толка, – во главе ее уже не будет стоять сбрендивший поджигатель войны. Кроме того, возросшее благосостояние и экономическая независимость европейских держав вкупе с демократической реформой, набравшей ход в обеих странах, сделают войну невозможной. Две современные капиталистические демократии никогда друг с другом не воевали. И знаешь, что в этом плане самое хорошее? Прелестные русские царевны останутся в живых! Пожалуйста, закрой рот, Хью. Ты так раззявился, что похож на рыбу. 10 Стэнтон прихлебнул пиво и захрустел соленым крендельком. Он сидел в «Восточном баре» отеля «Пера Палас» на Гран-рю-де-Пера, протянувшейся в европейской части Золотого Рога. После ретирады из маленького кафе у мечети Хью решил больше не рисковать и на извозчике добрался до отеля. Разглядывая толпу модников за аперитивом, он жалел, что бросил курить. В 1914-м курили абсолютно все. В баре угощали бесплатными сигаретами, сигара стоила пару пенсов. На стене висела обрамленная реклама сигарет. Зловещего вида персонаж в феске предлагал сорт «Мусульманин». На другом плакате был изображен весьма самодовольный султан в огромном тюрбане с полумесяцем, окруженный скудно одетыми танцовщицами. Интересно, подумал Стэнтон, кто больше возмутился бы в моем двадцать первом веке – поборники здорового образа жизни, феминистки или правоверные мусульмане? Бармен перехватил его взгляд. – Предпочитаете турецкий или виргинский табак, сэр? – Он подтолкнул изящно инкрустированную сигаретницу к Стэнтону и одновременно чиркнул спичкой. Аккуратные ряды белых трубочек выглядели невыносимо привлекательно. До недавнего времени Стэнтон в день выкуривал двадцать сигарет, наслаждаясь каждой. Особенно на военной службе. Там мало кто не курил. Кого пугает смерть через тридцать лет, если уже завтра можешь подорваться на мине? Курение было этаким знаком «V», адресованным врагу. Ты нам не страшен. Видишь, сами себя гробим. Стэнтон чуть не взял сигарету. «Восточный бар» отеля «Пера Палас» в старом Константинополе, Османская империя еще кое-как держится. В таком антураже было бы романтично выкурить турецкую цигарку. – Нет, спасибо, – удержался Стэнтон. Он бросил курить после письма Кэсси. Она не просила об этом, но Стэнтон хотел представить зримое доказательство своей решимости к исправлению. Когда они познакомились, Кэсси тоже курила, но, забеременев, бросила. И ей ужасно хотелось, чтобы он последовал ее примеру. Ни разу об этом не обмолвилась, но он знал. Тем более что Тесса уже начала обращать внимание на картинки с обезображенными легкими и загноившимися глазами. – Еще пиво, пожалуйста, – сказал Стэнтон. – Хотя нет. Скотч. «Лафройг». Обычно он предпочитал сорта помягче, но сейчас хотелось чего-нибудь резкого и грубого. Хью залпом опрокинул виски с привкусом горелого торфа. Вспомнились лишайник, вареные коренья и обугленная оленина, на которых он выживал в своем долгом отшельничестве на озере Лох-Мари. Еще вспомнилась Маккласки. Пять месяцев назад она потчевала его «Лафройгом». Утром он проснулся и на спинке кровати увидел рождественский чулок, в котором были миниатюрная фляжка виски, шоколадный апельсин и брелок для ключей из сувенирной лавки Тринити-колледжа. А также официальное удостоверение личности капитана Хью Стэнтона, родившегося в 1878 году. – Маленький рождественский подарок. – Зажав сигарету в зубах, Маккласки подала поднос с завтраком. – В те дни паспорта почти не использовались. На случай конфликтной ситуации имелось удостоверение с фото и уведомлением министерства иностранных дел, предлагавшим инородцам оставить англичанина в покое и катиться ко всем чертям. Британия рулит, не в курсе, что ли? Твой портрет хорошо обработали в фотошопе, правда? По-моему, усы тебе к лицу. Ты разобьешь сердце не одной юной суфражистке. Ладно, вот чай, яйца, тосты и куча зубрежки. Хоть и Рождество, нужно трудиться. На подносе рядом с едой лежали планшет и ноутбук. – В планшете отличный курс немецкого языка. – Вообще-то я прилично говорю по-немецки. Первые три года моей службы прошли на Рейне. – Ха! Нам это известно, Хью. Владение языком – одно из требований. Это не менее важно, чем твои профессиональные навыки. Только учти, что немецкий начала двадцатого века отличался от того, на котором с тобой болтали шлюхи в барах Нижней Саксонии. Так что зубри. Конечно, было бы здорово, если бы ты осилил турецкий и сербский, но это кошмарные языки. Мы думаем, лучше бегло говорить по-немецки, чем кое-как изъясняться на трех языках. Кажется, ты еще знаешь французский, да? – В школьном объеме. Еще чуть-чуть знаком с пушту и урду. – Ладно. Немецкий – то, что надо. Родной язык эрцгерцога, которого ты спасешь, и императора, которого ты грохнешь. Маккласки присела на кровать и стянула гренок с подноса. – То есть вы продолжаете? – спросил Стэнтон. – Продолжаю – что? – Большой и чрезвычайно замысловатый розыгрыш, которому почему-то решили подвергнуть своего бывшего студента. – Все еще не можешь поверить, что через пять месяцев попадешь в 1914 год? – Маккласки сунула гренок в рот и выпустила дым из ноздрей. Где это она выучилась жевать и курить одновременно? – подумал Стэнтон. Этакая манера характерна для горных племен, но не свойственна кембриджской профессуре. – Пожалуй, не могу. – Стэнтон свинтил пробку с фляжки и вдохнул густой земляной аромат. – Все это, знаете ли, выглядит чистым безумием. – Он завинтил крышку. – Может, вы заготовили хохму? Убедить Кремня Стэнтона в том, что ему предстоит беспримерная миссия, а потом на потеху выложить материалы в интернет: «Кремень наперекор Истории». – Ты и правда думаешь, что я тебя дурачу? – Согласен, это было бы странно. Однако менее странно, чем отправить меня в прошлое. – Ладно. – Роняя табачные крошки на простыню, Маккласки свернула себе новую самокрутку. – Вот какая штука. Конечно, у нас нет полной уверенности , что ты совершишь квантовый скачок в пространственно-временном континууме, но совершенно определенно, что сэр Исаак Ньютон считал это реальным. Сэр Амит Сенгупта уверен, что математические расчеты, на которых зиждется убежденность Ньютона, вполне разумны. Вот так вот. Это все, что мы с тобой знаем. Возможно, ничего не получится. Но совершенно бесспорно, Хью, что мы, воспреемники Ньютонова наследия, обязаны хотя бы допустить вероятность этого события и действовать соответственно. Понимаешь? Стэнтон молча ел яйцо. – И потом, что нам мешает, скажи на милость? Ты сам говорил, что просто убиваешь время до смерти. Так убивай его здесь. Это ничуть не хуже, чем куковать на берегу шотландского озера или торчать в интернете, сидя в дешевом мотеле. Живи тут. Совершенствуй свой немецкий. Яростно изучай 1914 год, погрузись в чарующе многообразный опыт рыцарей Хроноса. Чего тебе еще-то делать? Где ты так позабавишься? И разве ты что-нибудь теряешь? Стэнтон усмехнулся – поди возрази. – Вы определенно выбрали нужного парня, – наконец сказал он. – Без привязанностей. Без жизни. Без будущего. Такого еще поискать. – Кроме того, он находчивый авантюрист, знает немецкий и вдобавок живо интересуется историей. Надо же, Хью! Как будто сам Ньютон тебя прислал. – Ладно, профессор, – улыбнулся Стэнтон. – Я в деле. Хотя бы на время… – Класс! – Маккласки радостно тряхнула головой. Снегопад перхоти добавил хлопьев к пороше, уже укрывавшей воротник ее шинели. – Ничего, если я угощусь еще одним гренком? Не дожидаясь ответа, она цапнула тост и потянулась к недоеденному яйцу, но Стэнтон рукой его прикрыл. – Бог с ним, с тостом, – сказал он, – но докушивать мое яйцо уже чересчур. Даже как-то противно. – Сразу видно, ты не участвовал в ночных пиршествах в школьной спальне. Там вмиг избавляешься от брезгливости. Сотни раз я жевала уже кем-то пожеванную жвачку. – Я не изведал преимуществ обучения в частной школе. – В 1914-м этакий гонор выйдет боком. Тогда всем заправляли аристократы. – Всем заправляют денежные мешки. Так всегда было и будет. – Ну хорошо, давай к делу. В планшете курс немецкого. Ноутбук обеспечит чтением перед сном. Обзор ситуации на 1 июня 1914 года, особое внимание уделено Центральной Европе и Балканам. Все известные нам сведения – от цены колбасок в Будапеште до персонала британского посольства в Белграде, от расписания поездов на вокзале Ватерлоо до трений между кайзером и его английской матушкой, которую он винил в своем увечье. Ретроспективный взгляд – наш козырь, ты должен все усвоить. Ближе к финалу тебе придется много времени проводить на историческом факультете. Семестр еще не закончится, поэтому, умоляю, не втрескайся в какую-нибудь смазливую студенточку в мини-юбке, воспылавшую интересом к итальянскому Возрождению. Ибо я ни секунды не сомневаюсь, что любая девица растает перед дьявольски обольстительным однокурсником. – Я точно знаю, что больше никогда не влюблюсь, – осек ее Стэнтон. Маккласки пожала плечами: – Не думаю, что Кэсси была бы этим довольна. – Я уже сказал, она умерла, у нее нет права голоса. – Хотя бы перепихнись разок-другой. На тебя телки слетятся точно мухи на сладкое. – Профессор, давайте ограничимся Хроносом, а? – Ладно уж. – Маккласки встала и направилась к выходу. – В одиннадцать тридцать первое занятие немецким. К счастью, твой препод согласился пропустить рождественский обед. Дай знать, если что понадобится – курево или еще что. – Я не курю. – Спорим, в 1914-м закуришь? – Если вдруг там окажусь, за вас одну сигаретку, так и быть, выкурю. 11 Всю рождественскую неделю, в новогодний праздник и почти весь январь Стэнтон занимался немецким. С утра семь раз в неделю. Вторую половину дня он отдавал физподготовке, а вечером ужинал с Маккласки в доме декана или пабе. Иногда к ним присоединялись специалисты по различным сторонам жизни в начале двадцатого века, но чаще всего они трапезничали вдвоем. За едой Маккласки в основном рассуждала о нынешнем плачевном состоянии морали, культуры и окружающей среды. В феврале уроки немецкого сократились до двух часов в день, и Стэнтон сосредоточился на изучении мировой ситуации весной и летом 1914 года. Ежедневно в дом декана приходили различные специалисты (среди них рыцари Хроноса), которые пичкали Стэнтона всевозможными сведениями о дипломатической, политической, военной и культурной жизни Европы накануне Великой войны. Кроме того, он штудировал бытовые детали: расписания поездов и пароходов, расположение отелей и курсы валют. А также устройство тогдашних автомобилей и даже основы пилотирования допотопных аэропланов, о чем он уже имел кое-какое представление. И конечно, приноравливался к снаряжению, которое предстояло взять с собой: компьютерные программы, оружие и боеприпасы, медицинский набор, удостоверения личности, официальные письма, банкноты разных стран. Время летело быстро. Зима перешла в удивительно старомодную весну, но в редкие теплые дни студенческий городок выглядел прелестно. Юные студентки расцвели, точно цветы на древних камнях, и порхали в летних платьицах, раздуваемых ветром. – Наслаждайся зрелищем, – сказала Маккласки, когда однажды утром они со Стэнтоном шли по двору. – Там, куда ты отправишься, не будет коротких юбок. Они появятся лишь в 1926-м. А может, и нет. Ведь именно Великая война раскрепостила женщин, но теперь она не случится. Через город они зашагали на Уэст-роуд, где располагался исторический факультет. – Я захватила сэндвичи, – Маккласки похлопала по огромной сумке, – так что у нас с тобой будет рабочий обед. – Я без конца гадаю, что вы носите в своих сумках. Впечатление, что там поместится кухонная мойка. Маккласки была из тех женщин, кто никогда не выйдет из дома без объемистой сумки. В ее богатой и разнообразной коллекции встречались поистине антикварные экземпляры. – Содержимое дамской сумочки есть извечная тайна женского пола. Чтобы ее открыть, сперва придется тебя кастрировать. – Тогда не надо. Кстати, куда мы идем? – В оперативный штаб. – Куда? – Вообще-то это просто аудитория на истфаке, но один наш препод, отставник спецслужб, который читает курс о разведках, пожелал назвать ее оперативным штабом, и кто мы такие, чтобы спорить? Сегодня мы расследуем убийство. Трагедию в Сараево. Душегубство, испоганившее двадцатый век. Название «оперативный штаб» вполне подходило новому облику аудитории, превращенной в классический полицейский участок. На стенах висели карты Сараево и Белграда, а также схема гористой местности между этими городами, на которой важные точки и маршруты были обозначены стрелками. Бесчисленные снимки зданий, улиц и оружия, соединенные друг с другом разноцветными полосками. И конечно, фото главных действующих лиц трагедии: из центра подборки сурово смотрели эрцгерцог и герцогиня, всех ближе к ним, как в миг их смерти, убийца Гаврило Принцип. Портрет последнего окружали фотографии болезненных юношей – его напарников в тот судьбоносный день. Снимки военных: на одном краю стены сербские офицеры, на другом – австрийские. Одни подготовили покушение, другие столь бездарно не сумели его предотвратить. – Все это есть в вашем компьютере, – сказал старик, обладатель гранитного выговора жителя Глазго и огромного крючковатого носа, смахивавшего на ястребиный клюв, способный растерзать падаль. – Но йа-а старой школы, люблю, чтоб все было на виду. – Коммандер Дэвис, – представила его Маккласки. – В недавнем прошлом сотрудник шотландских спецслужб. Ныне в отставке. Наш главный стратег. – Счастливой Пасхи. – Стэнтон пожал стратегу руку. – Откуда ему взяться, счастью? – пробурчал Дэвис. – Страна в дерьме, планета в дерьме, йа-а в дерьме. Давайте сразу к делу, а? – Всенепременно. – Полковник Драгутин Дмитриевич. Драгутин Дмитриевич (1876–1917) – начальник разведки сербского Генерального штаба, лидер тайного общества «Черная рука». За высокий рост, крупную фигуру и буйный нрав получил прозвище Апис (по-гречески «пчела», по-арабски «бык»). – Дэвис направил лазерную указку на центральный снимок в сербской части экспозиции. – Жестокая скотина, какой свет не видел. Тогда и сейчас известен под прозвищем Апис. Это он организовал убийство, развязавшее Великую войну. Что-нибудь о нем знаете? – Он был главой сербской разведки, – сказал Стэнтон. – Верно, и притом, как заведено у шпионов, ее главным врагом. Пламенный сербский националист, редкая птица. В собственном ведомстве создал тайную террористическую организацию «Объединение или смерть», больше известную как «Черная рука». Дэвис произнес названия с этаким наслаждением, точно древний лэрд, проклинающий соперников. – «Черная рука»! Какая прелесть! – Маккласки хлопнула себя по ляжке. – Если уж набираешь банду убийц, так и название должно быть кровожадным, верно? Думаю, сейчас ее назвали бы «Оперативный комитет по нейтрализации». Стэнтон разглядывал фотографию с пометкой «Апис». Черная форма, белые перчатки. Сабля. Грудь в орденах, золотые эполеты, феска с плюмажем. Кайзеровские усы, плотно сжатые губы. Холодный надменный взгляд убийцы. Хью повидал людей такого типа. Как ни печально, даже среди однополчан. – Вы хотите, чтобы я его убил и тем самым предотвратил покушение? – спросил Стэнтон. – То есть в игре «Что, если бы» ваша цель – он? – Все карты были у него на руках. И он, конечно, заслужил пулю. Кошмарный, кошмарррный человек. Меррррзавец. – Дэвис как будто смаковал каждое слово, с извращенным наслаждением прокатывая «р». – В темном переулке с таким лучше не встречаться. Ни тогда, ни сейчас. Свихнувшийся фанатичный ублюдок. Наш приятель Дмитриевич обладал жесткостью истинного дикаря. Вы в курсе, как он получил должность начальника сербской разведки? – Вообще-то нет, – ответил Стэнтон. – Он организовал и пер-р-рсонально возглавил зверское убийство своего короля ! Никому такое в голову не придет. Наш друг Апис решил, что монарх, которому он служит, слишком мягок к австрийцам, и потому надумал его убить и возвести на трон короля по своему вкусу. Йа-а говорю «убить», но более точное слово – «растерзать». В 1903 году он и шайка его дружков – все, заметьте, офицеры, присягавшие на верность, – с боем ворвались в королевский дворец. Вынудили охрану указать место, где скрывалась венценосная чета, после чего выпустили тридцать пуль в короля Александра и восемнадцать – в королеву Драгу. Затем догола раздели изрешеченные трупы, изрубили саблями и выбросили в окно. – Да уж, тогда не церемонились, – вставила Маккласки. – Именно так, профессор. Ничуть не церемонились. Столь оголтелого шпиона днем с огнем не сыщешь. И, заметьте, такого хладнокровного. Уже на другой день Апис возводит на престол нового короля, а себя назначает шефом разведки. За последующее десятилетие он создал в Центральной Европе наиболее развитую шпионскую сеть, убийство в Сараево – кульминация его деятельности. Йа-а не преувеличу, сказав, что в июне 1914-го он был самым опасным человеком в мире. Вопрос: мы должны его убить? – Само собой. – Маккласки полезла в сумку за сэндвичем с тунцом и майонезом. – Йа-а спрашиваю не вас, профессор. Вашего протеже. Целую минуту Стэнтон молча разглядывал фотографию Аписа. – Одно из двух, – наконец сказал он. – В попытке его ликвидировать мы либо напортачим, либо преуспеем. Маккласки громко фыркнула, словно ожидала ответа умнее, но Дэвис кивнул: – Продолжайте. – Если напортачим, что вероятнее, мы его спугнем. – С какой радости мы напортачим? – с набитым ртом спросила Маккласки. – Похоже, ты себя недооцениваешь. Не забывай, ведь ты Кремень Стэнтон! – Профессор, в 1903-м этот малый штурмовал дворец и лично убил короля и королеву. После чего еще десять с лишним лет оставался кукловодом, обитая в том самом дворце. Вообразите, каким нужно быть ловкачом, чтобы уцелеть. А ведь полковник Апис был самой соблазнительной мишенью на всем континенте. Всякий шпион мечтал вывести его из игры. И никому это не удалось. Драгутин Дмитриевич еще до завтрака чуял покушение. Не будем совершать ошибку – мол, раз мы из будущего и чуть лучше вооружены, Апис мгновенно превратится в легкую мишень. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Приложенные файлы

  • rtf 11252532
    Размер файла: 1 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий