ХРЕСТОМАТИЯ КУЗЬМИНА АБРОСИМОВА

Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное государственное бюджетное
образовательное учреждение
высшего профессионального образования
ОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
им. Ф.М. Достоевского







Н.А. КУЗЬМИНА, Е.А. АБРОСИМОВА




АКТИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
И КОММУНИКАЦИИ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ
ХРЕСТОМАТИЯ





















Омск
2012
УДК:808.2

Кузьмина Н.А., Абросимова Е.А.
Активные процессы в русском языке и коммуникации новейшего времени: хрестоматия // Н.А. Кузьмина, Е.А. Абросимова – Омск: Ом. гос. ун-т, 2012.
В хрестоматии представлен комплекс научных и публицистических материалов, предназначенных для изучения курса «Активные процессы в русском языке». Статьи отражают наиболее актуальные исследования современного состояния языка и содержат необходимые сведения как для подготовки студента к практическим и семинарским занятиям, так и для самостоятельного (в том числе дистанционного) изучения предмета.
Для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению «Издательское дело». Представляет интерес для студентов других филологических специальностей, языковедов, философов, культурологов и журналистов.
13 TOC \o "1-3" \h \z \u 14
13 LINK \l "_Toc316557223" 14ПРЕДИСЛОВИЕ 13 PAGEREF _Toc316557223 \h 1451515
13 LINK \l "_Toc316557224" 14Архангельский А. 13 PAGEREF _Toc316557224 \h 1461515
13 LINK \l "_Toc316557225" 14"Слова года"-2010 в России: десакрализация языка власти 13 PAGEREF _Toc316557225 \h 1461515
13 LINK \l "_Toc316557226" 14Беззубов А.Н. 13 PAGEREF _Toc316557226 \h 14111515
13 LINK \l "_Toc316557227" 14Введение в литературное редактирование. Редакторский комментарий к теории языковой нормы 13 PAGEREF _Toc316557227 \h 14111515
13 LINK \l "_Toc316557228" 14Берков В.П. 13 PAGEREF _Toc316557228 \h 14161515
13 LINK \l "_Toc316557229" 14О словарях XXI века (из лингвистической футурологии) 13 PAGEREF _Toc316557229 \h 14161515
13 LINK \l "_Toc316557230" 14Быков Д. 13 PAGEREF _Toc316557230 \h 14241515
13 LINK \l "_Toc316557231" 14Мертвые слова, или Ад вручную. Российская попса как зеркало эпохи 13 PAGEREF _Toc316557231 \h 14241515
13 LINK \l "_Toc316557232" 14Горбачевич К.С. 13 PAGEREF _Toc316557232 \h 14271515
13 LINK \l "_Toc316557233" 14Дано ли нам предугадать? (О будущем русского языка) 13 PAGEREF _Toc316557233 \h 14271515
13 LINK \l "_Toc316557234" 14Десять гипотез о будущем русской вежливости 13 PAGEREF _Toc316557234 \h 14371515
13 LINK \l "_Toc316557235" 14Копочева В.В. 13 PAGEREF _Toc316557235 \h 14391515
13 LINK \l "_Toc316557236" 14Психологические факторы лингвистического заимствования 13 PAGEREF _Toc316557236 \h 14391515
13 LINK \l "_Toc316557237" 14Кронгауз М. 13 PAGEREF _Toc316557237 \h 14491515
13 LINK \l "_Toc316557238" 14Слово под лупой 13 PAGEREF _Toc316557238 \h 14491515
13 LINK \l "_Toc316557239" 14Язык и коммуникация: новые тенденции 13 PAGEREF _Toc316557239 \h 14531515
13 LINK \l "_Toc316557240" 14Обсуждение лекции 13 PAGEREF _Toc316557240 \h 14611515
13 LINK \l "_Toc316557241" 14Эвфемизмы в современной русской речи 13 PAGEREF _Toc316557241 \h 14681515
13 LINK \l "_Toc316557242" 14Кузьмина Н.А. 13 PAGEREF _Toc316557242 \h 14831515
13 LINK \l "_Toc316557243" 14Деидеологизация или новая идеологизация? (идеологемы нового времени) 13 PAGEREF _Toc316557243 \h 14831515
13 LINK \l "_Toc316557244" 14Интертекстуальность и прецедентность как базовые когнитивные категории медиадискурса 13 PAGEREF _Toc316557244 \h 14901515
13 LINK \l "_Toc316557245" 14Стилистические процессы в современной лексике и стилевой облик газеты (на материале омской прессы) 13 PAGEREF _Toc316557245 \h 141051515
13 LINK \l "_Toc316557246" 14Малински Т. 13 PAGEREF _Toc316557246 \h 141161515
13 LINK \l "_Toc316557247" 14Возникновение новых фразеологических единиц 13 PAGEREF _Toc316557247 \h 141161515
13 LINK \l "_Toc316557248" 14Митин А. 13 PAGEREF _Toc316557248 \h 141241515
13 LINK \l "_Toc316557249" 14Закон о русском языке. Несколько слов в защиту 13 PAGEREF _Toc316557249 \h 141241515
13 LINK \l "_Toc316557250" 14Нефляшева И.А. 13 PAGEREF _Toc316557250 \h 141371515
13 LINK \l "_Toc316557251" 14«Застеколье» русского словообразования (ключевые слова текущего момента как базовые основы словопроизводства) 13 PAGEREF _Toc316557251 \h 141371515
13 LINK \l "_Toc316557252" 14Сафонова Ю.А. 13 PAGEREF _Toc316557252 \h 141411515
13 LINK \l "_Toc316557253" 14Материалы доклада Ю.А. Сафоновой, члена редакционного совета интернет-портала ГРАМОТА.РУ, на 11-м Российском интернет-форуме (пансионат «Лесные дали», 5 апреля 2007 года) 13 PAGEREF _Toc316557253 \h 141411515
13 LINK \l "_Toc316557254" 14Селегей В. 13 PAGEREF _Toc316557254 \h 141461515
13 LINK \l "_Toc316557255" 14Электронные словари и компьютерная лексикография 13 PAGEREF _Toc316557255 \h 141461515
13 LINK \l "_Toc316557256" 14Стернин И.А. 13 PAGEREF _Toc316557256 \h 141511515
13 LINK \l "_Toc316557257" 14Понятие коммуникативного поведения и проблемы его исследования 13 PAGEREF _Toc316557257 \h 141511515
13 LINK \l "_Toc316557258" 14Cоциальные факторы и развитие современного русского языка 13 PAGEREF _Toc316557258 \h 141621515
13 LINK \l "_Toc316557259" 14Улыбка в русском коммуникативном поведении 13 PAGEREF _Toc316557259 \h 141711515
13 LINK \l "_Toc316557260" 14Толстая Т. 13 PAGEREF _Toc316557260 \h 141761515
13 LINK \l "_Toc316557261" 14Политическая корректность 13 PAGEREF _Toc316557261 \h 141761515
13 LINK \l "_Toc316557262" 14Турунен Н. 13 PAGEREF _Toc316557262 \h 141901515
13 LINK \l "_Toc316557263" 14Русский характер и коммуникативное поведение в восприятии финнов 13 PAGEREF _Toc316557263 \h 141901515
13 LINK \l "_Toc316557264" 14Хауген Э. 13 PAGEREF _Toc316557264 \h 141991515
13 LINK \l "_Toc316557265" 14Лингвистика и языковое планирование 13 PAGEREF _Toc316557265 \h 141991515
13 LINK \l "_Toc316557266" 14Химик В.В. 13 PAGEREF _Toc316557266 \h 142191515
13 LINK \l "_Toc316557267" 14Предисловие к книге «Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи» (СПб., 2004) 13 PAGEREF _Toc316557267 \h 142191515
13 LINK \l "_Toc316557268" 14Шаповалова Н.Г. 13 PAGEREF _Toc316557268 \h 142301515
13 LINK \l "_Toc316557269" 14ОРФО-арт как пример карнавального общения в виртуальной реальности 13 PAGEREF _Toc316557269 \h 142301515
13 LINK \l "_Toc316557270" 14Шмелева Т.В. 13 PAGEREF _Toc316557270 \h 142341515
13 LINK \l "_Toc316557271" 14КРИЗИС как ключевое слово текущего момента 13 PAGEREF _Toc316557271 \h 142341515
13 LINK \l "_Toc316557272" 14Эпштейн М. 13 PAGEREF _Toc316557272 \h 142421515
13 LINK \l "_Toc316557273" 14ВАРВАРИЗАЦИЯ И ЛАТИНИЗАЦИЯ. Для некоторых новых русских слов больше подходят нерусские буквы 13 PAGEREF _Toc316557273 \h 142421515
13 LINK \l "_Toc316557275" 14Впервые в Hоссии выбраны Cлово и Антислово года 13 PAGEREF _Toc316557275 \h 142461515
13 LINK \l "_Toc316557276" 14Выбираем Слово года! Логомотивы новейшей истории 13 PAGEREF _Toc316557276 \h 142501515
15
ПРЕДИСЛОВИЕ

Новейшие явления в языке способствуют активному развитию научной мысли и вызывают живой интерес у журналистов. Получается, что мы живем в эпоху особенно горячих дискуссий о судьбах языка. Несмотря на сумбур, возникший в словарях (читатель подчас не может точно определить, какое же ударение нужно поставить в том или ином слове или в каком роде согласовать существительное с прилагательным), этот момент времени бесценен для филолога. На наших глазах формируются новые закономерности языка, оттачиваются необычные приемы языковой игры, создается особый образ человека говорящего и пишущего. В это же время многие научные работы получают общественную направленность, ученые «выходят к публике», а журналистов начинает одолевать тяга к сенсациям, часто приводящая к ложному знанию.
Мы попытались собрать в единое целое разнородные публикации, иллюстрирующие попытки человечества осмыслить происходящие лингвистические процессы. В хрестоматию включены как научные, так и публицистические тексты. Все они объединены особой живостью изложения, обусловленной личной заинтересованностью их создателей в современном состоянии языка.
Вероятно, вы заметите, что мнения разных авторов диаметрально противоположны. Возможно, через какое-то время мы сможем посмеяться над наивностью некоторых современных исследователей и публицистов, так яростно отстаивающих сегодня свои прогнозы. С отдельными выводами сложно согласиться уже сейчас, ведь темпы развития языка очень высоки. Однако именно так, из ошибок, фантазий, горячих споров, во многом и рождается истинное знание.
Хрестоматия, являющаяся дополнением к учебному пособию «Активные процессы в русском языке и коммуникации новейшего времени», предлагает студенту материал для подготовки к практическим и семинарским занятиям по курсу. Учебный комплекс может быть использован как для самостоятельного обучения, так и для работы под руководством преподавателя; кроме того, многие публикации могут послужить теоретической базой для исследовательской работы. Таким образом, и преподаватель, и студент вольны выбрать свой маршрут – главное, чтобы он привел нас к общему результату: воспитанию «чувства языка» и пониманию ответственности каждого за будущее русского языка и русской культуры.

 Архангельский А.
"Слова года"-2010 в России: десакрализация языка власти

<> Слово года-2010 по итогам народного голосования - «жара», выражение года - «аномальная жара» (за это слово, как и за его дублера «смог», проголосовала почти половина участников). По мнению экспертов, слово года-2010 - «огнеборцы», выражение года - опять же «аномальная жара». Две эти номинации конкурса можно назвать «техническими»: они не столько называют «главное», сколько фиксируют навязчивое слово-паразит, некое медийное чудовище, заполонившее эфир в 2010 году. Выбор слова в этой номинации является бессознательной попыткой освобождения от наваждения, своего рода изгнанием медийного беса. (В прошлом году победителем также стало слово-паразит «антикризисный».) Сюда же я отнес бы и выражение 2010 года «температурный рекорд»: современные медиа в соответствии с генеральной установкой на сенсационность, даже погибая от жары и смога, по инерции продолжают фиксировать «рекорды».
Еще одно показательное выражение-2010 - «белорусская сторона». Идеологический эвфемизм, напоминающий «братские страны», «израильская военщина», «западная пропаганда». С одной стороны - братский народ, с другой стороны - президент Лукашенко российскому руководству как бы уже не брат. Как сказать, ничего не сказав и никого не назвав?.. Государственные медиа и дипломатия на распутье, они вынуждены лавировать между капелек, и вот коллективными усилиями рождается монстр - «белорусская сторона», от частого употребления которого перестаешь обращать внимание на его подозрительную безликость.
Словосеть
В номинации «Словосеть» победило слово «лыбик» (мнения экспертов и народа совпали) - замена англицизма «смайлик». Победитель прошлого года в этой номинации - слово «гуглик» (единица измерения популярности в Интернете). Формально мы наблюдаем естественный процесс - замена иностранных сетевых терминов русскими аналогами (владень - домен, внутырь - контент, учтень - аккаунт, домица - домашняя страница), но на самом деле это вовсе не замена. Никто не будет всерьез использовать эти слова в Сети, за исключением, может быть, слова «болт» (чат). Это в своем роде издевательство, ерничество, квазиирония - над ментальной разницей между «нами» и «ими». В этом смысле еще показательнее неологизмы 2010 года «ресепщина», «ресепчина» (ресепшн, приёмня), «ресепчий» (работник на ресепчине, приёмне). Это уже не шутки: язык фиксирует подмену социальных функций. Когда человек отвечает на звонки и рассылает письма - это ресепшн. А когда он варит кофе начальникам, бегает за справками в ГАИ и ЖЭК, отводит детей начальников в детсад или является внештатным стукачом компании - соответственно, это уже ресепчий (по аналогии со стряпчим, сокольничим). Того же происхождения и слова «промовщина», «промовщик» (промоушн, промоутер): словоблудие, псевдознание, выдаваемое за продвижение товара, качество только на словах.
Словотворчество
Самой интересной номинацией конкурса является «Словотворчество». В этом году в народном голосовании победило слово «сдербанк» (банк, вытягивающий много денег). Эксперты посчитали победителем слово «тандемагогия» (тандем + демагогия).
В списке номинантов есть не менее интересные неологизмы: например, «правослевие» и «соворность» (повсеместное воровство, когда все повязаны: от высших до низших); я бы определил это как «воровство с одухотворенным выражением лица». Легко заметить, что намеренно искажаются слова сакральные - «православие» и «соборность». В этом году, как и в прошлом, ключевая тенденция - десакрализация властного дискурса. Когда благостными словами прикрывается лицемерие, обман, воровство, естественная реакция языка - перевернуть, распотрошить, исказить сакральное: «книзменность» (литературный ширпотреб), «поддакция» (поддакивающие акции в поддержку официального курса), «углуплённое изучение», «злодчество» (лишенная вкуса архитектура), «зладобье» (лекарство с множеством побочных эффектов), «лекси-кола» - (язык массовой культуры), «блогоблудие», «аськоголизм» (в Сети).
Замена одной-двух букв меняет смысл слова на противоположный, да еще и как бы дает пинка устоявшемуся значению. Невольно задумаешься: откуда в русском языке столько возможностей для «оборачивания», вывертывания наизнанку, издевательству языка над самим собой? Можно предположить, что эта способность заложена самой природой русского языка, но зачем? Как будто язык заранее «знает» свои слабые стороны, «знает», что склонен к официальной лжи, лицемерию - и, словно предохраняя себя, языковой организм создает что-то вроде защитной функции, подушки безопасности, оберегающей от передозировки благостью. Выяснилось, что русский язык поражает - это одно из регулярных открытий «Слова года» - «неистощимым искусством издевки», по выражению Михаила Эпштейна. «Язык все меньше описывает, анализирует, - писал он в «Новой газете» в 2009 году, - и все больше кричит, требует, осуждает, глумится».
Апатия
В номинации «Выражение года» одним из призеров стало слово «без фанатизма». На фоне участившихся катаклизмов (в номинации «Слово года» в первой десятке - «сносы», «пожары», «Катынь», «теракты», «отставки») заметно преобладание уныния и скуки, общей апатии, бесперспективности, отказа от действий: чего стоит одно только выражение «послепраздничная депрессия». Заметно больше стало слов, выражающих специфически-наплевательское отношение к работе и жизни. Среди регионализмов также заметна тенденция - поиск слов, обозначающих различные оттенки и состояния ничегонеделания или делания «сквозь рукава», пустословия: «лЯгушка» (так любовно называют кровать, самое прочное и привычное место в жизни); «дрягаться» (бессмысленно гулять, блуждать, проводить время); «сотрутник» (не слишком обремененный работой человек); «заполыскивать» (шляться подолгу, пропадать на улице, загуливать); «жибель» (раскисшая жижа, которая образуется в дождливую погоду; «нашару» (наугад, на авось, случайно); «шараш-монтаж» (сумбурные, спутанные действия, сопровождающиеся мелкими бытовыми разрушениями); «[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]» (самоуверенно нести вздор, демагожить). Забавно в этом отношении и возвращение в русский язык полонизмов и украинизмов, обозначающих асоциальное поведение: «батяр» (хулиган, любитель риска и веселья); «варъят» (человек «без тормозов»); «фарьюк» (плут, негодяй - один из победителей голосования). Примечательно также возвращение из 1980-х слова «лахать» (отталкивающе, вульгарно смеяться).
Или вот неологизм «бизноватый» (одержимый, как бы ушибленный бизнесом; отсюда: бизноваться, бизнующийся, бизнование). Слово это характеризует подспудное отношение людей к бизнесменам: заниматься бизнесом - все равно что быть одержимым бесом.
Вот и словесный портрет-2010: унылое и расплывчатое существование, когда всем страшно и никто ничего не понимает. В прошлом году, между прочим, среди неологизмов тоже лидировало слово «нехоть» (состояние, когда ничего не хочется). Общая апатия отразилась и на интересе к политике: если в прошлом году всех живо еще интересовала тема тандема, то теперь заметно охлаждение и равнодушие к обеим его составляющим. Например, слово «околокремля»: что-то там, в Кремле, такое творится, нам все более непонятное; что-то они там между собой решают, обещают договориться, а нам уже все равно.
Именно это общее состояние «нехоти», желеобразного, неустойчивого состояния общества порождает, как видится, удивительный языковой феномен - дуальные неологизмы. Они состоят из взаимоотрицающих половинок, как будто сам язык заходит в тупик, не в силах понять такое состояние. Такими дуализмами были в прошлом году «злобро» и «думрак», в этом году у них появился достойный собрат - слово «мерзоблагостный» (то же, что мерзопакостный, но под личиной благостности). Общие лицемерие и расплывчатость нравственных принципов рождают в обществе моральных, этических уродов, соответственно, и слова-уроды: например, «воспытанный человек» (несчастный, воспитание которого сопровождалось страданиями); по аналогии можно сказать - «впытал с молоком матери».
Общая растерянность, отсутствие ориентиров побуждает искать их с помощью того же языка: поиск абсолюта, своего рода философского слова (по аналогии с камнем). Например, неологизм «Выт» (целостная личность: в нем и Вы - признание во многих, и ты - индивидуальная конкретность). Немногие позитивно окрашенные слова среди сетевых неологизмов - «блогоразумие», «блогоразумный» (тот, кто осмотрительно комментирует чужие блоги и тщательно отбирает материал для своих). Также - неологизм «добросетливый» (тот, кто привносит в Сеть добро). Эти редкие слова и выражения противостоят общему стремлению к энтропии, которые наряду с десакрализацией властного языка являются самыми заметными тенденциями в словотворчестве 2010 года.
Слова, вышедшие в финал «Слова года» в 2010 году
Номинация «Слово года»
- аватар - жара - морозы - огнеборцы - околокремля - Распадская - Речник - сити-менеджер - смог - Шевчук
Номинация «Выражение года»
- аномальная жара - без фанатизма - веселый гном - живая бомба - исландский пепел - кремниевая долина - локальное похолодание - «Мерседес» S666 - танцующий мост - энергосберегающие лампочки
Номинация «Словотворчество»
- ай-поц - поклонник гаджетов компании Apple - бухлодырь - и пьющий, и ленющий - вакциник - врач-вирусолог - загарий - солярий - злодчество - построение козней, а также творчество некоторых архитекторов - книзменность - литературный ширпотреб - [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] - язык массовой культуры - лесогубы - водятся в Химкинском лесу - музоль - надоевший хит - опрессить - сделать достоянием прессы - публичико - смазливое лицо компании - сакраля - красивая жрица - сдербанк - банк, вытягивающий много денег - словопийца - тот, кто упивается, опьяняется словами, своими или чужими, нуждается в них как в наркотике - эпикурейсы - турпоездки для богатых
Номинация «Словосеть»
- аськоголизм - патологическая потребность в общении по аське, блогоблудие - [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Интернета - копипаст (copy-paste) в Интернете бывает так агрессивен к авторам, что его царство вполне можно назвать «Копипасть Интернета» - добросетливый - привносящий в Сеть добро - репутана - это девушка, не стесняющаяся в выборе средств для поднятия своей репутации - учёток, учётень, учтень - учётная запись, аккаунт - лыбик - вместо англицизма «смайлик» - взломарь - хакер в значении «компьютерный хулиган, который взламывает систему защиты программ, компьютерных сетей и компьютеров с целью кражи информации и т.д.» - домица - домашняя страница - балт - вместо англицизма «чат», - балтывать - вместо англицизма «чатиться»
Номинация «Своелогизмы» (слова, употребляющиеся в разных регионах)
- борогозить - самоуверенно говорить многословный вздор, демагожить - грибовница - грибной суп - дрыгалка - дискотека (Воронежская область) - жибель - раскисшая жижа, которая образуется в дождливую погоду там, где на дороге - оверх глины лежит тонкий слой песка (Тверская область) - пивница - погреб, подвал - угорок - это склон невысокой горки - фарьюк - (ласково-ругательное) плут, негодяй
(Андрей Архангельский "Слова года"-2010 в России: десакрализация языка власти novayagazeta.ru URL [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])

Беззубов А.Н.
Введение в литературное редактирование. Редакторский комментарий к теории языковой нормы

Языковая (литературная) норма – «совокупность наиболее устойчивых традиционных реализации языковой системы, отобранных и закрепленных в процессе общественной коммуникации» [Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990, c. 337].
Нормативному языковому варианту противостоит ненормативный, и если бы в языке не было вариативности, не было бы и необходимости в понятии языковой нормы. Вариативность пронизывает все уровни языка, непонимающим ее сути она кажется чем-то лишним, ненужным – чудовищным несовершенством языка, которое нужно и можно исправить.
Но избавиться нельзя – пока язык жив. Языковая вариативность есть след языкового развития. Рядовой носитель языка видит только современное состояние языковой системы и оценивает ее как нечто застывшее. Но язык не стоит на месте, он развивается, изменяется – очень медленно и почти незаметно для одной человеческой жизни.
Существует две причины языковой эволюции. Первая причина – внешняя. Жизнь изменяется, появляются новые реалии, которые требуют новых слов – так расширяется словарь. Другие реалии уходят из жизни в историю, отмирают и слова, их обозначающие – так сокращается словарь.
Вторая причина – внутренняя. Язык сам со временем изменяется. Двигатель этого внутреннего изменения языка – языковая вариативность. В плане культуры речи варианты делятся на старые и новые. Например, если вы встретите в романе современного писателя выражение «ни за какие благи», то сочтете это за ошибку. И будете совершенно правы. Но это словосочетание взято из «Записок охотника» И.Тургенева, и тогда, в середине ХIХ века, именно этот вариант считался правильным, а вариант «ни за какие блага» был на периферии русской литературной речи.
Если с высоты нашего времени окинуть беглым взглядом историю русского языка, то откроется любопытная картина. Рассмотрим в этой картине несколько эпизодов.
В повести А. Чехова «Дуэль» (1981 год) встречаются такие слова и выражения: одежа, критериум, зала, по-полустакану, вверх тормашкой, паразитная жизнь, холерная микроба и другие. С современной точки зрения это ненормативные речения, устаревшие варианты. Всего в повести 30 таких слов. На 30 тысяч словоупотреблений (таков словесный объем произведения). То есть в повести Чехова «Дуэль» 0,1% всех словоупотреблений составляют морфологические архаизмы.
В повести Л. Толстого «Два гусара» (1856 год) доля архаизмов вырастает до 1%. Вот некоторые из них: четвероместная карета, энергический голос, дуэлист, спросонков, в третьем годе и другие. Все это устаревшие варианты с нашей точки зрения.
У А. Пушкина в повести «Пиковая дама» (1833 год) уже 2,3% морфологических архаизмов: распухлые ноги, потаенная лестница, угольный (то есть угловой) дом, пузастый мужчина, осьмидесятилетний, вчерась, сертук, будучи в душе игрок и т. д.
В повести Н.Карамзина «Бедная Лиза» (1792 год) архаизмов еще больше – 5,5%.
Это лишь отдельные ориентиры в массиве русской литературы. И, конечно, четыре произведения ни в коей мере не дают полного представления об изменении русского языка на протяжении двух веков. Это пунктир, но и он позволяет судить о многом.
<>
С удалением от наших дней степень архаичности русского языка возрастает, и наконец наступает предел, за которым современный читатель перестает понимать родной, но устаревший язык. Требуется переводчик. «Слово о полку Игореве» читается в переводе, там морфологические архаизмы составляют приблизительно 2/3 всех слов. А вы помните: этот литературный памятник находится за пределами русского языка.
Движение, изменение русского языка, отраженное на рисунке, есть итог борьбы языковых вариантов. Эта борьба постоянно обновляет язык: новое приходит, а старое уходит. Языковые варианты существовали всегда и будут существовать всегда, пока жив язык.
Таким образом, языковая вариативность – это способ постоянного внутреннего обновления языка, его движения, развития. Язык – это саморазвивающаяся система, которую можно сравнить с живым организмом. Пока язык жив, он полон вариантами. Удалить языковую вариативность – значит прекратить развитие языка, значит убить язык.
Живым носителям живого языка остается одно – приспособиться к постоянному обновлению языка, к языковой вариативности и понять механизм, который ею управляет.
А механизм, который ею управляет и есть языковая норма.
Нужно различать собственно языковую норму, которая объективна и о которой можно судить, наблюдая за языком, в том числе и измеряя его, и кодификацию языковой нормы, которой занимаются лингвисты: составители грамматик и словарей, учителя-словесники и, наконец, литературные редакторы. Людям свойственно ошибаться и в любом нормативном словаре можно найти несколько десятков рекомендаций, с которыми хочется поспорить, – они субъективны.
Рекомендации кодификаторов осуществляются с помощью словарных помет. Но беда в том, что нет единой системы таких помет, и от одного словаря к другому пометы меняются. Но все-таки всех их можно свести к одной иерархии на основе характера помет. Сделаем это в виде таблицы:
Типы помет
Характер помет

нормативные
стилистические
хронологические


нормативное
и
книжное
традиционное
устаревающее
или
новое
одобряющие
разрешающие

допустимое
разговорное



не
просторечное
устарелое
или
новейшее
запрещающие


ошибка





Для литературного редактора сигналом к редактированию служат запрещающие пометы. Разрешающие пометы будут относиться к стилистическим особенностям автора текста.
Динамическая картина борьбы языковых вариантов и позиций кодифицирования языковых норм может быть представлена в виде идеальной, усредненной схемы (см. рисунок). Эта схема отражает соотношение объективных, стихийных языковых норм – они выражены статистически, процентами – и норм кодифицированных – они выражены пометами: нормативными, стилистическими и хронологическими.
Исходная, нулевая позиция – отсутствие варианта какого-либо языкового явления. Например, украинские фамилии на -енко в начале XIX века в русском языке склонялись. Несклоняемого варианта, который сейчас господствует в русском языке, не существовало. Пушкин последовательно склонял все такие фамилии. Это был конец эпохи, когда склонялись почти все иноязычные фамилии и вообще все иностранные слова (у Карамзина: Отеллу, какаом, в розовом домине).
Первая позиция – появление варианта в языке. Новейший вариант в языке – это почти всегда ошибка, вернее он так оценивается. Это отметил еще полвека назад чешский лингвист В. Матезиус: «развитие языков вообще складывается прежде всего из изменений, которые вначале с точки зрения действующей нормы воспринимаются как ошибки...» Если ошибка получает распространение, ее причину надо искать не в людях, а в самом языке.
<> Здесь уместно провести аналогию с генетикой. Языковые ошибки подобно мутациям – внезапным и резким наследственным изменениям признаков и свойств организма. Благодаря мутациям обеспечивается эволюция вида. Благодаря мутациям обезьяна превратилась в человека. Мутации – это механизм эволюции животного мира. Языковые ошибки – это механизм эволюции языка.
Условимся считать языковыми ошибками варианты, дающие не более 5% употребления. Соответственно старый, традиционный вариант, пока что непоколебимо нормативный, даст не менее 95% употреблений.
Если в языке появилась какая-то нежелательная, но упрямая ошибка, значит, в языке начался процесс, началась борьба двух вариантов, которая на этом, первом этапе еще не осознается как борьба: существует правильное решение, но в противовес ему появился какой-то языковый уродец – объект культуры речи. Он бракуется учителями-словесниками, оценивается весьма негативно словарями (созыв не созыв), исправляется редакторами, но тем не менее упорно существует. На этой позиции кодификаторы еще могут остановить нежелательное языковое явление. Дальше будет труднее.
Первые попытки не склонять фамилии на -енко появились в русском языке приблизительно в середине ХIХ века. Они противоречили правилам грамматики и оценивались как грамматические ошибки.
Раньше в XVI, XVII веках, когда не было лингвистов, когда некому и некуда было писать темпераментные письма о порче русского языка, ошибки получали распространение и вытесняли старый вариант гораздо легче и быстрее. Выше было продемонстрировано достаточное количество узаконенных ошибок.
Вторая позиция – ошибочный вариант получает распространение, его употребительность увеличивается и переходит условную отметку 5%. В словарях такие варианты приводятся с пометами «не» и «просторечное». Пример – склонение собирательного числительного «обе» по мужскому роду: обоих стран, обоих рук. В газетных текстах этот вариант дает чуть более 5%. Это значит, что в языке идет процесс родовой унификации склонения числительных «оба», «обе». Кто победит – языковая стихия или кодифицированная норма – сказать трудно. Но бесспорно: именно благодаря запретам лингвистов процесс развивается очень медленно.
Словоформы «слесаря» (11%), «в МИДе» (13%) тоже пока следует признать просторечными, хотя они очень агрессивны и их конечная победа почти не вызывает сомнений.
Склонение фамилий на -енко перешло в разряд просторечия, то есть стало употребляться в массовой городской некодифицированной речи, в начале второй половины XIX века.
Третья позиция – употребительность просторечного варианта возрастает. Тогда составители словарей отступают и снабжают новый вариант пометой «разговорное» или даже «допустимое», что для литературного редактора одно и тоже. Это означает, что вариант допущен в бытовой литературный диалог.
Граница между просторечными и разговорными явлениями зыбка и неопределенна. Для статистически измеренных вариантов «разговорное» можно было бы ограничить снизу 20%, а сверху 40%. Это приблизительные границы, которые предлагаются впервые.
В разговорную зону проникло слово «кофе» в среднем роде (35%), винительный падеж (вместо родительного) существительного-дополнения при глаголе с отрицанием: не ел хлеб (вместо: не ел хлеба) – 28%.
Склонение фамилий на -енко стало разговорным вариантом в последней трети ХIХ века.
Наконец употребительность разговорного варианта настолько возрастает, что он начинает конкурировать на равных со старым, нормативным вариантом. Это четвертая позиция кодификации: пора признать равноценность обоих вариантов и снабдить их пометой «и» (околйсица и околЁсица). Употребительность каждого варианта заключена в пределах 40– 60%.
Для фамилий на -енко равновесие склоняемого и несклоняемого вариантов наступило в конце XIX века. В прозе Чехова найдем употребление и того и другого.
До сих пор с ростом употребительности нового варианта менялась его нормативно-стилистическая оценка: ошибка, просторечное, разговорное, равноценное. В тоже время старый вариант, постепенно уменьшаясь количественно, не изменялся качественно – оставался нормативным, традиционным. После прохождения равновесной области происходит перемена знаков: новый вариант становится нормативным и воспринимается теперь как традиционный, а старый вариант оценивается как разговорный или допустимый. Так старый вариант управления «купить молока» (родительный падеж, 43%) уступил место варианту «купить молоко» (винительный падеж, 57%). Старый вариант «мало снегу» (25%) вытеснен новым вариантом «мало снега» (75%) в разряд разговорных, устаревающих.
В пятой позиции новый вариант – книжный, традиционный, а старый – разговорный, устаревающий.
В шестой позиции старый вариант переходит в разряд просторечий. Например, формы местоимений «мною», «тобою» (14%), уступили место формам «мной», «тобой» (86%) и в ближайшие десятилетия окончательно устареют.
Фамилии на -енко в наши дни склоняют только 5% людей, преимущественно старейшего возраста или испытавших влияние украинского языка, где такие фамилии склоняются. В русском языке склонение таких фамилий находится на грани просторечия и языковой ошибки. В начале следующего века оно станет бесспорной ошибкой. Это будет седьмая и последняя позиция кодификации языковой нормы. Процесс конкуренции двух языковых вариантов закончится, и тогда можно будет сказать, что он продолжался полтора века или чуть более.
Таков полный цикл борьбы вариантов – движения языковой, стихийной нормы и смены позиций ее кодификации. Это идеальная, усредненная схема с условным временем. Конкретное время существования и борьбы вариантов может быть и пятьдесят лет, и двести.
Литературному редактору важно понимать стилистическую шкалу оценки борющихся вариантов. В ее начале – бытовая речь, а в конце – книга. «Все изменения языка... куются и накопляются в кузнице разговорной речи» (Л.В. Щерба). «Пусть книга способствует неподвижности языка, зато живая речь – всегда фактор движения» (Марк Блок). Новый вариант, если он принят языком, если он вытекает из часто необъяснимой языковой потребности, начинает свое победное восхождение по статистической лестнице к ее вершине – от бытового разговорного языка к кодифицированному книжному литературному. И литературный редактор, квалифицированный литературный редактор, должен уметь оценить каждое вариативное языковое явление. А таких явлений, зафиксированных всеми нормативными словарями не менее 150 тысяч, в среднем одно на 20 слов речевого потока, то есть один вариант на одно предложение.
(Беззубов А.Н. Введение в литературное редактирование. Учебное пособие. СПб, 1997. URL http://www.evartist.narod.ru/text16/038.htm)

 Берков В.П.
О словарях XXI века (из лингвистической футурологии)

<>
Говорить о словарях будущего можно только в абстрактом плане, поскольку никто, даже специалисты, не представляют себе уровень электронно-вычислительной техники XXI века. Правда, можно с уверенностью предполагать, что прогресс в этой области будет значительным. В целом критика современных словарей одноязычных и, в еще большей степени, двуязычных во многом обоснованна. Словари зачастую не дают ответа на многие закономерные вопросы, грешат неточностями и пропусками. Дефиниции в толковых словарях порой неполны и допускают разные интерпретации, эквиваленты в двуязычных словарях не всегда адекватны и т. д. <>
Недостатки современных словарей могут быть разделены на две основные группы антропогенные и имманентные.
Антропогенные недостатки словарей, т. е. недостатки, обусловленные, как сейчас говорят, человеческим фактором, в большей или меньшей мере, конечно, неизбежны, но, в принципе, преодолимы. К таким недостаткам можно отнести выбор не всегда оптимальных эквивалентов в переводных словарях, не вполне точные дефиниции в словарях толковых, пропуски и т. д. В конце концов, словари делаются людьми, а люди есть люди, и порой просто им не хватает подготовки или способностей (о последнем как-то не принято говорить). Впрочем, все эти ошибки малоинтересны, и они не фатальны. Досадно лишь то, что по такого рода вполне преодолимым ошибкам судят о словарях вообще.
Нас сейчас занимают имманентные недостатки словарей. Под ними подразумеваются те недостатки, которые свойственны как словарям вообще, так и словарям XX века как сложившемуся типу справочных пособий.
Из имманентных недостатков словарей вообще прежде всего надо назвать следующий: словари описывают язык, а пользователь имеет дело, как, правило, с речью. Язык в принципе конечен, речь в принципе бесконечна. Даже самый полный словарь не сможет отразить и тем более предвидеть индивидуальные речевые особенности.
Однако ограниченность словарей XX века во многом задана параметрами данного типа справочников. Из-за ограниченности места будет говориться преимущественно об одном из их видов о словарях двуязычных.
На первое место среди таких параметров надо поставить объем. Оставим в стороне особые случаи типа 11-томного русско-словацкого словаря. Из переводных словарей, изданных в России, самый обширный 3-томный англо-русский (560 авторских листов). Но реально ли в наше время выпустить, скажем, русско-португальский словарь такого объема? Или шведско-русский? Или, скажем, китайско-финский?
Причины, по которым пока нереально выпускать такие словари, прежде всего экономического характера, и этот прозаический фактор весьма существен. Сколько человек в мире приобрело бы, к примеру, датско-русский словарь в трех томах стоимостью, скажем, 300 долларов? А исландско-русский? (Всех исландцев сейчас менее 280 тысяч, а количество людей в России, изучающих исландский серьезно, измеряется единицами).
Однако дело не только в финансовой стороне. Начинающему пользователю большой словарь не нужен: он в нем «тонет». Ему нужен небольшой словарь, не пугающий его обилием значений и длинным рядом эквивалентов, т. е. словарик попроще, маленький, который может дать четкий ответ на несложный конкретный вопрос.
Таким образом, один полюс пользователей словарей составляют люди, которым нужна весьма элементарная информация. Другой полюс составляют те, кто ищет в словаре ответы на весьма сложные вопросы. В принципе, всем категориям пользователей нужны свои словари, т. е. словари, различающиеся степенью разработки слова и, следовательно, объемом. Такие серии словарей разного объема для конкретных пар языков существуют, правда, для «больших» языков (английский, немецкий, французский).
<>
Остановимся на переводных словарях большого объема, которые, повторимся, пока остаются для подавляющего большинства пар языков недосягаемой мечтой. Несложно показать, что даже нынешние словари большого объема (начиная от 150200 а. л.) не могут включить в себя значительного объема необходимой информации.
Рассмотрим для иллюстрации этого тезиса простой на первый взгляд пример. Как хорошо известно, широко употребляемой в германских языках конструкции «существительное / местоимение + глагол со значением 'иметь' (have, haven, ha, hebben и т. д.)» в русском языке соответствуют две конструкции, которые условно можно назвать «у него...» и «у него есть...». Для иностранцев освоение этих конструкций сопряжено с немалыми трудностями, например, норвежец может сказать по-русски у меня есть грипп и я не тороплюсь, у меня есть время. Внимательный анализ показывает, что дистрибуция этих конструкций описывается целым рядом правил, в которых должны учитываться довольно тонкие нюансы. Мы хорошо чувствуем разницу между у меня есть машина (т. е. 'я владелец машины') и у меня машина (т. е. 'я сегодня на машине, в моем распоряжении есть машина’). Ср. также у меня есть семья и у меня семья с иными нюансами. В разговорной речи широко употребительны предложения типа у нее почки / нервы / желудок. Ср. далее варианты реплик на собрании у меня есть предложение и у меня предложение. Об этом можно писать довольно долго, но детали или точность формулировок правил для нас сейчас неважны. Нас в данной связи интересует чисто лексикографическая сторона вопроса как дать эту безусловно нужную информацию в словаре, прежде всего двуязычном? Правила получаются достаточно громоздкие, и их изложение требует много места. В 3-томном немецко-русском словаре под ред. Р. Лёча в переводах примеров с haben просто дано есть в скобках.
Словари во многих случаях дают значительную информацию подобного рода в виде примеров. Молчаливо предполагается, что пользователь либо сам индуктивным методом сформулирует для себя правила, либо бессознательно усвоит правильное употребление. Опыт показывает, что эти предположения иллюзорны.
Но если мы решим дать пользователю такие правила, проблема будет заключаться не только в месте.
Для того чтобы формулировки этих правил были строгими и точными, приходится оперировать довольно сложными абстрактными понятиями, так что правила могут оказаться слишком трудными для филологически неподготовленных пользователей, которых большинство.
Можно возразить, что такая информация компетенция не словаря, а грамматики. На самом же деле в грамматиках такие вопросы затрагиваются далеко не всегда. Вообще и это очень важно для двуязычной лексикографии существуют многочисленные и обширные «зоны ничьей земли», «мертвые зоны», т. е. области, считаемые грамматистами сферой лексикологии («лексиконом») или узуса / прагматики (а где эти узус / прагматика описываются достаточно полно?), а лексикологами (лексикографами) сферой грамматики. Три из многих имеющихся примеров (пара «русский норвежский»).
Норвежскому du в русском соответствуют и ты и вы. Как точно сообщить пользователю, в каких ситуациях следует употреблять вы? (В Норвегии на ты обращаются друг к другу незнакомые люди на улице, продавец и покупатель, профессор и студент и т. д.)
Русскому суффиксу -ск- в именах королей, царей, князей и т. п. (Александр Македонский, Маргарита Наваррская) в норвежском соответствует предлог av (+ соответствующий топоним). Знать это пользователю нужно, поскольку обычный двуязычный словарь не может включить в себя все такие имена.
Более сложный пример. При обозначении нахождения в общественном транспорте и перемещения в нем в норвежском используется предлог pa, основное русское соответствие которого на, например (для краткости дается только буквальный русский перевод) я читаю газету на автобусе, я встретил его на трамвае, на самолете нам дали завтрак (но я подожду тебя в машине). При этом различается 'нахождение при использовании' (как в примерах выше) и 'конкретное обозначение пространства внутри транспортного средства', например в автобусе жарко. Приведенные только что формулировки правил показывают сложность проблемы. Кстати, сходные правила действуют при обозначении учреждений (опять буквальный русский перевод): каждый день он бывает на университете / в университете длинные коридоры.
Вообще, отметим попутно, формулировки правил употребления предлогов весьма непростая задача. Порой отношения, ими выражаемые, носят настолько абстрактный характер, что их трудно (а иногда и просто невозможно) точно передать словами естественного языка.
Сказанное имело целью показать, что даже в больших двуязычных словарях XX века не находится места для очень важной грамматической / семантической информации.
Другой крупнейший имманентный недостаток словарей (как двуязычных, так и одноязычных) нашего времени это «атомизация» информации. Имеется в виду следующее. В лексике языка есть системно организованные области, например, синонимические ряды, семантические поля и т. д. Далее, есть ряды лексем, отражающие связанные между собою понятия (например, обозначения мер, званий, разных ступеней образования и т. п.). При презентации материала исключительно в алфавитном порядке эти весьма важные связи слов не отражаются. Кроме того, при нынешнем стремлении дать в двуязычном словаре побольше переводных эквивалентов или в толковом словаре побольше синонимов в дефиниции, отношения между членами синонимического ряда скорее затушевываются, нежели проясняются.
Если слово во входном языке словаря обозначает 'смелый', то переводной словарь обычно предлагает пользователю ряд смелый, храбрый, бесстрашный, отважный, мужественный и т.д.
Впрочем, в отношении разграничения синонимов в переводной лексикографии произошел отрадный сдвиг. В 1979 г. был издан превосходный «Англо-русский синонимический словарь», созданный под руководством А. И. Розенмана и Ю. Д. Апресяна. Показательно, что этот словарь объемом 58 а. л. описывает 350 синонимических рядов. Вместе с тем не менее показательно, что точные и тонкие формулировки, содержащиеся в этом словаре, лишь в малой степени отражены в упомянутом выше 3-томном англо-русском словаре под редакцией того же Ю. Д. Апресяна. А уж про русско-английские словари и говорить не приходится. Под редакцией Ю. Д. Апресяна в 1997 г. вышел также очень интересный словарь русских синонимов. Очень интересен и полезен «Русский семантический словарь» под ред. Н. Ю. Шведовой.
Стало общим местом делить словари на языковые и энциклопедические. Тут есть ряд спорных моментов, но сейчас об этом говориться не будет. Существенно, что по мнению многих серьезных лексикографов хороший двуязычный словарь должен, в частности, быть и культурологической (страноведческой) энциклопедией в самом широком смысле этого слова. Тема «словарь и культура» сама по себе весьма обширна, здесь же я на нескольких элементарных примерах постараюсь показать, как отсутствие культурологической информации в двуязычных словарях не позволяет читателю понять текст.
Предложения Присели (= присядем перед дорогой), Мне сегодня черная кошка перебежала дорогу, Дороги не будет непонятны нерусскому, а русско-иноязычные словари, как правило, о приметах и т. п. ничего не сообщают.
Реалии описываются обычно (и в толковых словарях) только с материальной стороны, без описания символического значения или их функции. Правда, есть исключения. В очень хорошем словаре русского языка под ред. С. А. Кузнецова дается совершенно необходимая информация о березе: «Берёза один из символов России, русской природы <...>. Ветви берёзы атрибут праздника Троицы: ими украшают жилище, их возлагают на могилы усопших и т. п. Верхний слой коры этого дерева широко используется в народных промыслах». В толковом словаре Ожегова / Шведовой в статье берёза такой информации нет. Правда, и в словаре под ред. С. А. Кузнецова валенки определяются как "мягкая зимняя обувь, с высоким голенищем, свалянная из шерсти", т. е. отсутствует важный элемент информации: эта обувь в настоящее время в городах, кроме особых случаев, вышла из употребления. Предложение Доцент N. ходил в университет в ватнике и валенках едва ли будет правильно понято иностранцем, пользующимся только толковыми словарями русского языка.
Далее. Даже при пространной и адекватной дефиниции далеко не обо всех реалиях пользователь словаря может получить правильное представление по чисто вербальной (словесной) дефиниции, см. статью городки в словаре под ред. С. А. Кузнецова. В определенных случаях необходимы графические иллюстрации.
Графические иллюстрации особая проблема. В ряде стран они довольно широко вводятся в толковые словари, значительно реже в переводные. Между тем они просто необходимы во многих случаях, не только, разумеется, для реалий. С помощью графических иллюстраций в ряде случаев можно, в частности, преодолеть и «атомизм» словарей, о котором упоминалось выше. Особенно это важно для переводных словарей.
Двуязычный словарь основной учебник иностранного языка. Между тем эта его педагогическая направленность учитывается скорее как исключение, нежели как правило.
Одна из проблем лемматизация. Предположим, иностранцу, пользующемуся каким-либо русско-иноязычным словарем, встретились в тексте формы сомнут, разошьёт. Чтобы найти «словарные формы» (т. е. инфинитивы смять и расшить), или лемматизировать эти словоформы, он должен знать ряд частных правил. Статьи типа сомн-, разошь- встречаются в современных словарях крайне редко.
О произношении. Как известно, даже самая точная транскрипция дает лишь приблизительное представление о произношении. Вместе с тем уже появились фонетические словари, которые дают возможность услышать реальное произношение.
Не имея возможности остановиться на многих других минусах словарей нашего времени, затрону напоследок еще два. Первая проблема имена собственные. Из обширного ряда вопросов назову небольшую их часть. Пользователю надо знать не только названия стран и их столиц это во множестве словарей единственный список имен собственных (в нем непременно будет страна Кот-д'Ивуар, ее столица Ямусукро), но и как, к примеру, на выходном языке звучат такие собственные имена, как Наполеон, Иоанн Павел I, «Преступление и наказание», «Ночной дозор» и т. д. Все время появляются актуальные собственные имена, передача которых пользователю неизвестна.
Вторая проблема. В переводные словари не принято включать самостоятельными статьями аффиксы префиксы, суффиксы (для некоторых языков трансфиксы и циркумфиксы). А они важны и для переводов слов, по тем или иным причинам не включенных в словарь, для новых и авторских слов и т. п.
Статьи о них, где описываются их значения и указываются их соответствия на выходном языке, существенно повышают ценность словаря.
Подведем некоторые итоги. Был назван ряд недостатков, присущих словарям нашего времени. Некоторые из них коренятся в сложившейся традиции. Большая часть недочетов, которые были названы имманентными, вполне преодолима, если будет снята проблема объема словаря. Она решается при компьютеризации лексикографии.
Итак, каким в общих чертах может выглядеть двуязычный словарь XXI века?
1. Он может быть колоссальным по своему объему.
Будет ли он на компакт-дисках, или на каких-либо других носителях, гадать не стоит, да это и не имеет принципиального значения. Можно упомянуть, что, например, в маленькой Норвегии еще в середине 90-х годов появились компакт-диски, на одном из которых умещается 25 переводных словарей, а на другом однотомная энциклопедия, большой орфографический словарь (в Норвегии это совсем особый тип справочника, прежде всего грамматического) и еще три словаря крылатых слов, иностранных слов и синонимов. Существенно, что уже на этих CD возможен поиск не только лемм (заглавных слов), но и слов в статьях. Особая программа позволяет приводить текстовые формы слов к «словарному виду» (лемматизировать их).
2. Такой огромный словарь целесообразно структурировать концентрически. Имеется в виду следующее. Материал статьи будет во многих случаях состоять из нескольких блоков информации, начиная от блока минимальной информации, требующейся, скажем, начинающему пользователю, до блока максимальной информации, нужной специалистам. Иными словами, такой словарь будет допускать поступенчатое извлечение информации в зависимости от потребности пользователя. Кстати, таким же образом может быть решена проблема разделения вынужденно бидирекциональных словарей нашего времени на активные и пассивные.
3. В одной единице можно будет объединить ряд словарей (возможно, прочем, что они будут сведены в один). При необходимости пользователь сможет выходить, скажем, из переводного словаря в толковый, в отраслевой, энциклопедический и т. д. Уже сейчас техника позволяет осуществлять быстрый поиск слова по множеству документов, через какое-то время это будет делаться легко и очень быстро.
4. Словари смогут быть звуковыми, т. е. пользователь всегда сможет при желании услышать, как звучит то или иное слово, или словосочетание, или вся статья.
5. Словарь будет давать полную грамматическую информацию о словах входного и выходного языков. Он сможет по запросу конструировать любую форму слова, например, для русского языка предложный падеж мн. ч. (друг о друзьях), 2 лицо будущего времени (сжать I сожмёшь, сжать II сожнёшь). И, естественно, сможет осуществлять лемматизацию иноязычного слова.
6. Хорошо известно, что наши словари пока не могут достаточно полно показывать сочетаемость слова. Словари будущего, надеемся, смогут преодолеть этот недостаток.
7. В словаре будет содержаться информация о системных связях слова: синонимические ряды с четким описанием смысловых, стилистических, оценочных, сочетаемостных и др. параметров лексемы. Он даст возможность получить информацию об антонимах, семантических полях и пр.
8. В словари будет во всех нужных случаях включен графический иллюстративный материал (цветной).
9. В словари будет включен обширный материал по именам собственным. Кроме того, будут иметься программы (они, кстати, несложны) по транскрибированию новых или периферийных имен.
10. Будет организована постоянно работающая «служба обновления», оперативно и регулярно сообщающая пользователям все addenda & corrigenda. Особенно требует такого непрерывного «освежения» информация, связанная с культурой (в самом широком смысле) языкового коллектива, и научно-техническая терминология. Через сеть типа Интернет или того, что может прийти ей на смену, пользователи легко будут дополнять свои словари новой нформацией.
Сохранятся ли в XXI веке «бумажные» словари? Это будет зависеть от того, сохранятся ли «бумажные» книги. Скорее всего, да. Но точно этого никто не знает.
Из сказанного вытекает, что перед лексикографами будущего стоят сложнейшие задачи и им предстоит колоссальная работа. Нет нужды говорить о том, насколько компьютеры уже эффективизировали ее. Но, вопреки мнению поборников машинной лексикографии, компьютеры никогда не заменят думающего человека. Напротив, роль лексикографов должна будет возрасти, но вместе возрастут и требования к ним. Для этого важно целенаправленно готовить такие кадры, чего пока, к сожалению, не делается. Стоит начать думать об этом уже сейчас.
В заключение несколько слов о стандартизации словарей. Огромный практический опыт, накопленный человечеством в области лексикографии, еще ждет своего обобщения. Пока же многие удачные решения, найденные словарниками в одних странах или работающими с одними языками, остаются неизвестными лексикографам других стран или работающим с другими языками. Продолжается
·изобретение новых велосипедов
·, порой значительно уступающих уже изобретенным и требующих от пользователя освоения все новых систем подачи материала. Между тем выработка эталонных словарей позволила бы как эффективизировать словарную работу, так и облегчить пользователям работу с ними.
Хочется надеяться, что со временем человечество начнет учить детей в школе пользованию словарями разных типов.
Думается, есть основания с оптимизмом смотреть в будущее лексикографии этого нужнейшего, древнейшего, не стареющего и всегда актуального вида лингвистической деятельности человека.
(Берков В.П. О словарях XXI века (из лингвистической футурологии) // Мир русского слова. № 3. 2000. С. 65 – 69)


Быков Д.
Мертвые слова, или Ад вручную. Российская попса как зеркало эпохи

К текстам попсовых песен не принято прислушиваться, а жаль. Попса откровеннее большого искусства: авторская личность в ней не затмевает реальности. Настоящее транслируется как оно есть.
<>
Новое время условно называемое эпохой нулевых и точно соответствующее термину началось с двух явлений, которые на разных уровнях российской популярной музыки обозначили полную уже безъязыкость, вымывание смыслов, дошедшее до апогея. Мы действительно живем во времена слов-сигналов, за которыми давно нет никакого конкретного содержания. Что они значат никто толком не помнит, но тот, кто эти слова употребляет, определенным образом себя позиционирует. Одновременно мы наблюдаем небывалый еще кризис авторской песни (которой почти нет) и полное отсутствие рока: тут должен наличествовать хотя бы призрачный смысл, а его негде взять. О чем петь в мире гипнотического транса, в который мы все погружены с головой, в мире скомпрометированных утопий, упраздненных ценностей и уравнявшихся крайностей? Этот вакуум господствует и в песне, где преобладают теперь существительные. Они давно не вступают друг с другом ни в какие связи: это именно сигналы, туманно намекающие на суть. Как у Ромы Зверя: «Вчерашний вечер. Из подворотни. На все согласен. Спасаться нечем. И я охотник, и я опасен. И очень скоро. Еще минута, и доверяю. И мухоморы, конечно, круто, но тоже вряд ли». Что происходит? Кто-то вышел из подворотни и чувствует себя опасным охотником, наевшимся мухоморов? Конечно, круто, но тоже вряд ли. Ведь дальше он споет: «До скорой встречи, до скорой встречи, моя любовь к тебе навечно». Что сказать хотел? Ничего не хотел. Он вышел из подворотни не для того, чтобы разговаривать.
Возьмем Билана: «Ты свободна вполне, и не надо вдвойне». Чего не надо вдвойне? Или это мне тебя уже настолько не надо? «Делу время, и стучит в темя, что приготовила новая тема» понятный в общих чертах призыв к деловитости и прагматизму, выраженный, однако, человеком, начисто утратившим контакт с собственным теменем. «Одинокий город спит, отдыхает, за усталый вид отвечает» это, как и «тема», слово-маркер, привет из вымершего было социального слоя, где перетирают темы и отвечают за базары. Страшен мир, где даже город отвечает за вид. Однако здесь возможны хоть какие-то догадки о сути происходящего в женских текстах нет уже ничего похожего на смысл, ибо любовь до такой степени вышибла из головы лирической героини последние извилины, что остались только междометия. В этом, увы, героини тоже повторяют путь Родины. Началось это с Кати Лель с ее призывом «Попробуй мммуа, мммуа, попробуй джага, джага, попробуй (чмок, чмок), мне это надо, надо». Глюкоза окончательно утратила контроль над собой: «Места я не нахожу себе. Стопудово я, наверное, страдаю по тебе, я просто никакая. Что-то дернуло меня сказать: «Не пошел бы ты на буковок на несколько опять?» От кайфа улетаю». С какой стати она улетает от кайфа, послав на буковок на несколько того, по кому, наверное, стопудово страдает? Это тот самый случай полной утраты собственного «я», когда все эмоции равноправны: можно сожрать, убить, искусать любимого именно потому, что «от кайфа улетаешь». При этом героиня обречена выражаться строго в формате ведь формат и стал ключевым словом нашей эпохи: она не может сказать «хватит лезть» или «хорош домогаться» ей остается только загадочная формула «Край приставать, доставать так по-простому» немудрено, что сама она признается: «Коды ко мне подобрать не так-то просто». Но это не потому, что она сложна, а именно потому, что слишком проста и у нее никогда не поймешь, нравится ей происходящее или нет. Она от кайфа улетает, тут не до анализа.
Впрочем, эллипсис (опускание слов и смысловых звеньев) обычное дело в сегодняшней речи, все меньше отличающейся от SMS. Вспомним песню Ираклия Пирцхалавы «Вова-чума»: «Обходи стороной. Как о стену порой. Гениальный отстой. Но бывает другой. Ты ему просто спой». По контексту это несложно перевести: некого Вову-чуму лучше обходить стороной, поскольку об этого крутого перца можно удариться, как об стену, но абсолютно отстойный чувак бывает и другим, стоит спеть ему. Здесь ради попадания в формат отброшено большинство смыслообразующих конструкций, но ведь и все мы ради формата делаем с собой примерно то же, сокращаясь до набора бессмысленных звуков.
Одно из открытий прошлого года группа «Город 312», чьи тексты отражают другую крайность: внешне все чрезвычайно гладко, как в любом официальном документе или публичной речи современного образца. Пугает полный вакуум внутри, особенно заметный на фоне приличных рифм и тщательно соблюденных размеров: «Все просто получается. Мир-маятник качается, и свет переключается на звук. На расстояньи выстрела рассчитывать бессмысленно, что истина не выскользнет из рук». Что происходит с героями, кто в них стреляет? Упоминания о переключающемся свете (видимо, о светофоре) наводят на мысль о бегстве от погони, и вот «Вне зоны доступа мы неопознаны, вне зоны доступа мы дышим воздухом»: стоит ли с такой страстью удирать, чтобы просто подышать? Второй куплет «Совсем не обязательно ждать помощи спасательной, два шага по касательной наверх» окончательно запутывает дело: почему они могут подышать воздухом только наверху? На подводной лодке, что ли, происходит действие? Но какой на подлодке светофор?! Между тем слово-сигнал есть и здесь: «Вне зоны доступа». Это словосочетание мы слышим по десять раз на дню оно-то и становится крючком, цепляющим слушательское внимание. По этому рецепту изготовляется сегодня все стихи, песни, патриотические слоганы, политические программы и выпуски новостей. От реальности берется один сигнал дальше можно накручивать что угодно. Столь же вероятен был бы вариант: «Вне зоны доступа мы стали толстыми, все рожи постные, но не упорствуем» ассонансных рифм на «доступ» в русском языке хватает. Спеть и сказать можно что угодно, лишь бы посреди вербального хаоса мелькали узнаваемые слова вроде «временно недоступен», «мотивация персонала» или «суверенитет». (Ср. у Массквы: «Просто сорвалась и опять скучаешь ты // За границами зоны действия». Технические термины удобны еще и тем, что у каждого слова в них любопытные коннотации, особенно у «зоны», «границ» и «доступности».)
Современная попса звучит так трагично еще и потому, что отражает последнюю степень распада сознания и в этом смысле мало чем отличается, скажем, от коллажной прозы Михаила Шишкина, составленной из отрывков чужих текстов, или от политических заявлений Дмитрия Рогозина, изготовленных по той же рецептуре в лучших постмодернистских традициях. Тексты попсы набиты хаотично слепленными обломками чужих цитат, трупами слов, которые когда-то и для кого-то значили многое, если не все, но сегодня их сгребают в кучу, как мертвые листья. Идеальный пример тексты Сергея Зверева: «Ради тебя провожать поезда навсегда. От любви пусть растают снега. И звезды с неба падают ради тебя. Боль. Ты ни при чем. Просто обрывки разбитой мечты», человеку даже не приходит в голову, что от разбитой мечты остались бы осколки, а обрывки остаются от разорванного. Все это неважно ни одно слово уже ничего не значит. С помощью эллипсиса можно было бы придать этой конструкции более многозначительный вид, например: «Ради тебя. Поезда. Осколки. Слезы. Ждать». Но это сильно напоминало бы положенный на музыку словарь чего нам, кажется, ждать недолго. Мы живем в аду, ибо ад и есть бессмыслица. Но не кто иной, как Дима Билан, открыл нам глаза на эту ситуацию: «Ад мы сделали вручную, только сами для себя».
Все понимают, только сказать не могут.
(Быков Д. Мертвые слова, или Ад вручную. Российская попса какзеркало эпохи Огонек, № 30, 2007. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])



Горбачевич К.С.
Дано ли нам предугадать? (О будущем русского языка)
<>
Наше время - время массовых социально-экономических прогнозов. Как и планирование, прогнозирование развития общества становится не данью преходящей моды, а осознанной и устойчивой потребностью. Прогнозируется сейчас практически всё: добыча и потребление угля, нефти газа, врачи прогнозируют эпидемии гриппа, работники текстильной и обувной промышленности ломают голову над судьбами моды, утверждая, впрочем, что в поведении даже этой "капризной дамы" наблюдается довольно строгая повторяемость, цикличность. Важно при этом подчеркнуть высокую достоверность научно-технических предсказаний. В книге "Тайны предвидения" (М., 1977) отмечается, что прогнозы первой четверти нашего века сбылись на 75%.
<>На путь прогнозирования, научно обоснованного предвидения будущего вступает и наука о языке. <>
Не секрет, что сегодняшняя норма литературного языка существует нередко в двух, а иногда и более вариантах. Одни, например, говорят творо'г, индустри'я, и'скрится, другие - тво'рог, инду'стрия, искри'тся. Старшее поколение, как правило, произносит: коне[ш]но, ску[ш]но, у молодежи все чаще встречается сближение с орфографией: коне[ч]но, ску[ч]но. Да и не только у молодежи. Жесткая конкуренция продолжается в грамматике. Формы докторы, профессоры ушли в прошлое, уступив новым доктора, профессора, но ведут борьбу за выживание токари и токаря, инструкторы и инструктора, корректоры и корректора. Какие из этих и подобных вариантов окажутся победителями? Языковед, который занят составлением словарей и грамматик, должен оценить такие факты объективно, и не только с позиции сегодняшнего дня, но и с учетом языкового "завтра". Ведь история жестоко мстит тем, кто основывается на языковом пуризме и пытается остановить естественный ход вещей.
Таким образом прогнозирование развития языка и установление перспективных, наиболее вероятных форм выражения в будущем - это не отвлеченная схоластика, не гимнастика ума, а нужное дело, подсказанное самой общественной жизнью.
<>
Однако удовлетворяет ли наш прогнозируемый объект (литературный язык) тем постулатам прогностики, которые гарантируют наиболее надежные, оптимальные результаты? Думается, да. Судите сами.
<> Инерционность прогнозируемого объекта
Первым условием для получения надежных прогнозов служит инерционность исследуемого объекта, т.е. эволюционный характер его развития, отсутствие резких скачков, катаклизмов. Сейчас уже нет необходимости доказывать, что язык, как и все в нашем мире, не стоит на месте, а изменяется, развивается. Между тем человечество долгое время верило в неизменную, статичную природу языка.
Но нам важно подчеркнуть другое. Эволюция языка протекает медленно, его развитие, обновление складывается из мельчайших, незаметных сдвигов, накоплений и потерь, не нарушающих преемственность языковых навыков. Не случайно развитие языка иногда образно сравнивают со зрительно не воспринимаемым движением часовой стрелки. Более заметные изменения происходят в лексике, быстро реагирующей на события в общественной жизни. Глубинные же уровни языка - фонетика, морфология, синтаксис - развиваются по своим внутренним законам и мало зависят от социально-экономических факторов. <> Итак, язык представляет собой достаточно инерционную систему и поэтому удовлетворяет первому постулату прогностики.
<> Долговременные тенденции и экстраполяция
Второе условие прогностики, обеспечивающее относительно надежные результаты, заключается в наличии у объекта прогнозирования долговременных и однонаправленных тенденция развития. Дело в том, что при экстраполяции, т.е. при перенесении в будущее устойчивых черт прошлого и настоящего, нельзя забывать о зависимости между базовым периодом и дальностью прогноза. Базовым периодом называют срок действия однонаправленной тенденции. Считают, что надежный прогноз может быть получен только в том случае, если его дальность не превышает одной трети базового периода. А есть ли в языке долговременные и однонаправленные тенденции развития? Конечно. Возьмем, например, оттяжку ударения у существительных мужского рода ближе к началу слова. Это однонаправленный процесс (в науке он называется рецессией ударения) продолжается как минимум два столетия. В прошлом говорили: возду'х, возгла'с, призра'к, клима'т, профи'ль, конку'рс, скульпто'р, фундаме'нт и т.п. Еще в начале XX века конкурировали тока'рь и то'карь, на'сморк и насмо'рк, загово'р и за'говор. Во времена Пушкина произносили только загово'р. Сравните: "Опальному изгнаннику легко обдумывать мятеж и загово'р" (Борис Годунов). Теперь все скажут за'говор, ударение сместилось к началу слова. А что будет с ударением до'говор, которое еще недавно словари усердно браковали, а теперь признали допустимым, хотя и несколько сниженным вариантом? Ведь так говорят не только среди интеллигенции, новое ударение до'говор встречается даже у известных поэтов. Например:
Но ты не пугайся.
Я до'говор наш не нарушу.
Не будет ни слез, ни вопросов,
Ни даже упрека.
(О. Бергольц. Ничто не вернется...)
Исходя из наличия долговременной и однонаправленной тенденции в перемещении ударения у слов мужского рода, можно ожидать, что в будущем установится именно такое произношение: до'говор, тво'рог, пла'нер и т.п. Хорошо это или плохо? Автору этих строк новое ударение режет слух. Но что стоят вкусовые оценки перед объективными закономерностями развития языка! Ведь многое, что казалось разрушительным для языка и вызывало гневное осуждение, впоследствии оказывалось необходимым и даже благодетельным.
<> Знание причины и вероятность прогнозов
Повышение вероятности прогнозов в значительной мере зависит от знания причинно-следственной связи происходящих явлений. Известно, что одна и та же причина при одних и тех же условиях приводит к одинаковым или, во всяком случае, сходным результатам. В современном языкознании установлены многие причины, порождающие изменение языка: действие внутренней и внешней аналогии, преодоление избыточности информации, стремление к системности и многие другие. Ограничимся одним примером. Долгое время формы женского рода у кратких прилагательных и страдательных причастий пользовались особой привилегией: в отличие от других форм ударение у них падало на окончание. Еще недавно словари рекомендовали: жесто'к, жесто'ко, жесто'ки, но жестока'; скло'нен, скло'нно, скло'нны, но склонна'. Под действием аналогии происходит выравнивание ударения, формы женского рода постепенно теряют свою особенность: стали говорить не жестока', а жесто'ка, не склонна', а скло'нна. И заметься, потеря избыточного различительного признака оказалась в целом полезной для самих говорящих (особенно для изучающих русский язык) - ведь теперь не надо напрягать память. Система ударения становится более стройной, организованной. Поэтому в будущем можно ожидать распространения этого процесса на другие слова: станут говорить не взята', а взя'та, не продана', а про'дана и т.п.
<> Статистика и лингвистическое прогнозирование
Естественно, что научное прогнозирование немыслимо без привлечения обширных, математически обработанных материалов. Новые автоматизированные способы сбора и обработки информации открывают широкие перспективы перед статистикой, данные которой служат важной опорой языкового прогнозирования. Наука о языке накопила уже немалое количество статистических сведений, причем с учетом возрастных и профессиональных отличий информантов. Так долгое время велись ожесточенные споры относительно правильности форм родительного падежа множественного числа: грамм, апельсин, помидор, вместо традиционных граммов, апельсинов, помидоров. Социологическое обследование показало, что подавляющее большинство, независимо от возраста и профессии, употребляют сейчас именно бракуемые грамматиками формы без окончания -ов. При обработке магнитофонных записей выяснилось: из 400 информантов все 400 употребили форму грамм, а не граммов, 394 человека сказали килограмм помидор и только четверо - помидоров. Глубоко прав был знаток русского языка Корней Чуковский, когда писал: "Теперь мне даже странно вспомнить, как сердило меня на первых порах нынешнее словосочетание: сто грамм. "Не сто грамм, а сто граммов!" - с негодованием выкрикивал я. Но малу-помалу привык, обтерпелся, и теперь эта новая форма кажется мне совершенно нормальной" (Чуковский, 1962, 17). Жизнь взяла верх над грамматической догмой. Академическое издание "Русской грамматики" (М., 1980) признало нормативными обе формы: граммов и грамм.
Количественные сведения получены сейчас о многих фактах литературного языка. Вышли в свет частотные словари, в ряде вузов страны составляются словари языка отдельных писателей, с помощью ЭВМ создаются исчерпывающие списки слов к их произведениям. Известно, например, что Пушкин употребил в сочинениях и письмах 21 290 разных слов. Имеются данные и о количестве слов у других писателей: Гомер - около 9000 слов, Шекспир - около 15 000 слов (по другим источникам около 20 000 слов), Сервантес - около 17 000 слов, Гоголь (только "Мертвые души") - около 10 000, Шевченко - около 10 000 слов, Есенин - 18 890 слов. Но больше всего разных слов содержится в произведениях В.И. Ленина - свыше 37 500 (см. Словарь языка В.И. Ленина. Алфавитно-частотный словоуказатель к Полному собранию сочинений. Т. I-II. М., 1987).
Таким образом, мы можем признать, что сам прогнозируемый объект (язык) и состояние науки о нем в целом удовлетворяют основным постулатам прогностики. Конечно, было бы опрометчивым думать, что языковые прогнозы (впрочем, как и любые прогнозы) гарантированы от ошибок. Статистика еще не охватила все стороны языка, не все причины и пружины языковых изменений раскрыты с достаточной достоверностью. <> В преобразовании языка нередко участвует множество взаимодействующих и скрытых от непосредственного наблюдения факторов. "Природа, - как писал Леонардо да Винчи, - полна бесчисленных причин".
Но если мы не в силах подчас сделать прогноз относительно какого-либо отдельного слова, поведение которого может зависеть от множества непредсказуемых обстоятельств, то в гораздо большей вероятностью можно говорить о некоторых общих чертах языка в будущем. Исследование и последующая экстраполяция устойчивых тенденций в развитии языка служит, пожалуй, самым надежным компасом лингвистических прогнозов, именно это позволяет навести мосты между настоящим и будущим.
<> ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ РУССКОГО ЯЗЫКА В БУДУЩЕМ
Что же ожидает наш язык в ближайшие десятилетия грядущего века? Ставя перед собой такую ограниченную задачу, мы вправе надеяться на более вероятные предположения, к тому же языкознание еще не накопило достаточных данных для долговременного прогноза языковых изменений. Д. Томсон в книге "Предвидимое будущее" заметил, что, оставаясь на почве реального, вообще можно делать предположения не дальше чем на 100 лет вперед.
<> Сближение общелитературного языка с языком науки
Оглядываясь назад и учитывая неоднократно возросший ныне авторитет науки, углубление научного мировоззрения, мы закономерно можем ожидать в будущем дальнейшего и еще более тесного сближения общелитературного языка с языком науки. Еще в начале XX века В.И. Ленин считал необходимым разъяснять в тексте своих работ смысл таких слов: эволюция, концепция, тенденция, а в Словаре Ушакова слова перспектива, принцип, проблема снабжались пометой "книжное", то теперь такие слова известны всем и употребляются без стилистических ограничений. Слова науки стали проникать в литературный язык еще в XVIII веке. Сейчас они хлынули в нашу речь мощным, неиссякаемым потоком: акселерация, антибиотики, биотоки, геронтология, гидропоника, голограмма, датчик, запрограммировать, канцерогенный, компьютер и тысячи других, еще недавно неведомых нам. подсчитано, что около 50% неологизмов приходится на терминологическую лексику. Но суть дела даже не в количестве. На наших глазах происходит их качественное преобразование - метафорическое переосмысление. Мало кого смутят сейчас такие выражения: душевная травма, моральный вакуум, вирус стяжательства, синдром неуверенности, инфляция совести и т.п. Еще пять-шесть лет назад мало кто слышал о книжном слове "аура" (по-гречески буквально: дуновение, воздушный ореол; в терминологическом смысле его использовали физики и медики). Сейчас это словечко прокралось в прессу и художественную литературу. Например: "С Капицей вынуждены были считаться, его поведение создавало ауру неподчинения, а неподчинение - то, что смущает чиновные души" (Д. Гранин. Зубр).
Наш язык (как, впрочем, и другие развитые языки) твердо и бесповоротно стал на путь сближения с языком науки, и эта тенденция, по всей видимости, усилится в будущем. При этом вовсе не следует думать, что русский язык потеряет свою выразительность, превратится в сухой, наукообразный стандарт. Уже для современной речи стало характерным стремление компенсировать сухость научного языка употреблением слов в новых, необычных значениях, применением разнообразных экспрессивных средств. Как справедливо заметил советский языковед В.Г. Костомаров, терпимость к новообразованиям, нескованность традицией, повышенная эмоциональность возмещают строгость научного изложения.
<> Русские слова и их иноязычные конкуренты
Высказываются опасения и другого рода. Некоторые панически настроенные ревнители языковой чистоты пишут о непомерном засорении русского языка иностранными словами, полагают, что если дело пойдет так дальше, то наш язык потеряет свое лицо. Оправданы ли такие суждения? Известно, что обмен словами между народами - естественный и неизбежный процесс. Всякая замкнутая национальная культура проигрывает в своем развитии. В петровское время, в переломную эпоху нашей истории, в русский язык влились тысячи западноевропейских слов. Сейчас главным "поставщиком" заимствований в разные языки мира стал английский язык. Но и он отнюдь не отличается стерильностью, более 60% его лексического состава приходится на слова, заимствованные из романских языков. Много ли иноязычных слов проникает в современный русский язык? Оказывается, сравнительно немного. Подсчитано, что среди зафиксированных неологизмов доля прямых заимствований не превышает 7-8%. В основном же обновление лексики русского языка происходит за счет словосложения: авиамагистраль, античастица, атомоход, биотопливо, велоспорт, нефтегазохранилище, ракета-носитель, диван-кровать и т.п. И заметьте, в этом процессе важную роль играют греко-латинские корни (анти..., био..., теле... и т.п.), составляющие общий фонд европейских языков. Это очень рационально. В век оживленных международных контактов "прозрачность" интернациональной лексики облегчает перевод, взаимопонимание между представителями разных народов. Уже сейчас по подсчетам исследователей около 40% полнозначных слов в европейских языках при переводах общественно-политических текстов постоянно соответствуют друг другу. Вот несколько примеров из современных газет, в которых текст состоит почти сплошь из слов интернационального характера: "новый раунд массированной кампании" (Известия, 28.9.1984), "моральная капитуляция" (Правда, 20.8.1987), "конструктивный диалог двух систем" (Известия, 6.7.1988). А вот какие новые иноязычные "пришельцы" замелькали в наших газетах в 1989 году: менеджер, спонсор, маркетинг, консорциум, консенсус и др.
Невольно возникает грустный вопрос: что же будет с исконно русскими словами, они что ли отомрут?.. Нет, конечно. Даже если в результате конкуренции побеждает интернациональное слово, исконно русское приобретает особое стилистическое звучание. Так, например, произошло при соперничестве "архитектора" с "зодчим" (торжественно-возвышенное "зодчий" восходит к утраченному языком слову зод - глина, стена из глины, отсюда, кстати, здание, создатель, созидание и т.п.). Но нельзя же всерьез принимать и тех фанатиков, которые упрямо призывают очистить русский язык от заимствований, даже прочно вошедших в нашу речь. Ведь находятся не в меру горячие приверженцы старины, требующие заменить латинское слово "конституция" старым термином - "Русская правда" (так назывался свод законов в Древней Руси)... Язык не подчиняется ни высокомерному поучительству, ни произвольному администрированию. Еще В.Г. Белинский хорошо сказал: "Слово мокроступы очень хорошо могло бы выразить понятие, выражаемое совершенно бессмысленным для нас словом галоши; но ведь не насильно же заставить целый народ вместо галоши говорить мокроступы, если он этого не хочет".
<> Увеличится ли в будущем словарный запас языка?
Часто говорят об ожидаемом значительном росте словарного запаса русского языка в будущем. Действительно, увеличение количества слов заметно даже при сопоставлении академических словарей: в "Словаре Академии Российской" (1789-1794) содержится несколько более 42 000 слов, в "Словаре церковнославянского и русского языка", изданного Академией наук в 1847 году, представлено уже около 115 000 слов, а в семнадцатитомном "Словаре современного русского литературного языка" (1948-1965) - 120 480 слов. Впрочем, данные словарей весьма далеки от реального количества слов в языке. И не только потому, что в словари не включаются диалектизмы и специальные термины, количество которых измеряется семизначной цифрой. В словари, как правило, не входят слова, образованные по регулярной модели и не нуждающиеся в толковании. Например, практически к каждому существительному с конкретным значением можно прибавить приставку пол- (полдороги, полдома, полкниги, полстакана и т.д.), к прилагательным приставку сверх- (сверхмощный, сверхлюбопытный, сверхмнительный и т.д.).
Хотя, как мы выяснили, словари и не совсем точно отражают количество слов, других данных наука о языке не имеет. Так вот в изданных у нас словарях новых слов (1971 г., 1984 г.) и пяти выпусках словарных материалов "Новое в русской лексике" содержится примерно 20 000 неологизмов. Получается, что за каждый год наш язык приобретает более тысячи новых слов. Зная это, можно как будто подсчитать, сколько слов будет в русском языке в 2050 году. Однако такие подсчеты были бы обманчивы. Дело в том, что наряду с приобретениями неизбежны и потери, переход слов в пассивный запас и даже полное отмирание. Например, в прошлом были довольно продуктивны слова на -чий (ловчий, стряпчий, зодчий, певчий и т.п.) и на -арь (бондарь, гвоздарь, пушкарь и т.п.). Слова этого типа постепенно устаревают. На наших глазах уходят в пассивный запас десятки слов с суффиксом -ня: гончарня, дегтярня, лесопильня, мукомольня, слесарня, хлебопекарня и др. Теперь скорее скажут не лесопильня, а лесопильный завод, а непринужденной речи - лесопилка, не маслобойня - а маслозавод. Выход этих слов из активного запаса обусловлен, видимо, социальными причинами: они, как правило, обозначали немеханизированные предприятия кустарного типа. По аналогии с такой лексикой покидают современную речь и другие слова: кофейня, купальня, курильня, читальня и т.п. Не все сейчас помнят, чему равны в современной системе единиц измерения фунт (400 г), пуд (16 кг), аршин (71 см), вершок (4,4 см), сажень (2,13 м). Как ни сетуют писатели, а новый тип семейных и социальных связей выталкивает из нашей памяти даже наименование степени родства. Горожане нередко уже путают деверя с шуриным, а золовку со свояченицей. Эти потери слов неизбежны, а если посмотреть шире - даже полезны. Конкретный опыт людей беспределен, пределы же человеческой памяти все-таки ограничены.
Поэтому вряд ли можно ожидать бесконечного прироста словарного состава языка. Надо сказать, что вообще как в социальной жизни, так и в природе мы нередко встречаемся с потерей скорости прироста. Так в книге "Тайны предвидения" приводятся данные о росте занятости женщин в % от общего числа трудящихся в СССР: 1925 г. - 25%, 1940 г. - 39%, 1972 г. - 51%. Однако в дальнейшем прирост естественным образом приостановился. Известно также, что живые организмы, оказавшись в благоприятных условиях, сначала размножаются очень быстро. Но так не может происходить вечно. Популяция замедляется, т.к. в дело вмешивается сама природа: истощение ресурсов питания, появление конкурентов и т.д. Поэтому в прогностической литературе нередко пишут о переходе от развития по экспоненте (т.е. со значительной скоростью прироста) к развитию по линейной модели (т.е. без резкого увеличения или уменьшения) (Шляпентох, 1975, 213-221). Возможно, так случится и с развитием лексического состава: приток неологизмов будет уравновешиваться выходом многих слов из активного запаса языка.
<> Сохранится ли синтетический тип русского языка
Немало ожесточенных споров ведется сейчас о том, каков будет грамматический строй русского языка в XXI веке. Известно, что современный русский язык принадлежит к языкам синтетического типа. Так вот некоторые языковеды утверждают, что русский язык развивается по типу английского, т.е. переходит от синтетического строя к аналитическому. <> Стремясь доказать развитие аналитизма в русском языке, сторонники этой теории выдвигают такие аргументы:
а) даже давно заимствованные слова не подчинились русской грамматике и остались несклоняемыми (пальто, депо, кофе и т.п.),
б) не склоняются современные аббревиатуры (ГЭС, депо, сельпо и т.п.),
в) наблюдается потеря склонения у некоторых географических названий, например, говорят: живу в Переделкино, телестудия в Останкино, выехал из Репино вместо в Переделкине, в Останкине, из Репина,
г) в русском языке уменьшается количество слов среднего рода: так в прошлом их было 9,3% от общего количества слов, а среди неологизмов только около 4%. А раз так, считают "аналитики", значит русский язык движется в двуродовой системе, ведь в таких аналитических языках, например, во французском, обычно отсутствует именно средний род.
Думается, однако, что эти аргументы малоубедительны. Дело в том, что несклоняемых иноязычных слов сравнительно немного, около 5%, и они, конечно, не могут послужить причиной коренного преобразования русского языка. Не совсем точны и утверждения о несклоняемости аббревиатур. Склоняются не только старые сложносокращенные слова (в период нэпа, спектакль МХАТа), но и относительно новые: трасса БАМа, сотрудники МИДа и т.п. Сильно преувеличивается и распространенность несклоняемых географических названий. Под подсчетам исследователей, их удельный вес составляет около 19%, а шансы роста таких общественно неодобряемых речевых явлений маловероятны. что же касается убывания слов среднего рода, то здесь мы имеем дело с обычной стилистической иллюзией. Известно, что среди неологизмов весьма мало глаголов, а поэтому мало и отглагольных имен на -ание, -ение (типа: рисовать - рисование, лечить - лечение), которые составляют значительную часть старых слов среднего рода. Данные словарей новых слов, естественно, никак не могут служить свидетельством потери русским языком категории среднего рода.
Было бы неверным, однако, отрицать развитие аналитизма в отдельных звеньях грамматического строя современного русского языка. Это в особенности касается составных числительных. Редкий оратор рискнет сейчас произнести пятизначное число в каком-либо падеже, кроме именительного. О тенденции к упрощению склонения составных числительных в устной речи теперь открыто пишут в грамматиках. Но дело здесь, конечно, вовсе не в том, что русский язык развивается в сторону английского. Просто побуквенное написание составных числительных в наше время встречается крайне редко, если не считать школы и надписей на денежных документах, причем в последнем случае обычно в именительном падеже.
Есть и другие проявления аналитизма в обычной речи, но они, как правило, касаются периферийных сторон русской грамматики. Поэтому говорить о преобразовании самого типа нашего языка в ближайшие десятилетия совершенно необоснованно.
<> Повышение внутренней организованности языка
Каких же реальных изменений в языке мы вправе ожидать?
Думается, наиболее характерным для языка будущего станет повышение его внутренней организованности, как теперь говорят, системности. Постепенно отомрут непродуктивные формы в грамматике, избыточные варианты произношения, значительно уменьшится количество тех исключений из общих правил, которые не связаны с каким-либо особым смыслом или стилистической функцией. Развитие языка уже давно идет по пути унификации однотипных явлений. В этом проявляется одно из рациональных свойств человеческого мышления - стремление освободиться от необходимости запоминать ненужное, излишнее. <>
Вероятно, перспектива унификации произношения и грамматических форм вызовет у многих эстетическое неприятие этакого унылого речевого стандарта. Но не следует видеть будущее языка в таком мрачном свете. Уже сейчас в лексике и фразеологии идет процесс обновления и в известном смысле обогащения выразительных особенностей русской стилистики. Стандартизация одних сторон языка компенсируется углублением своеобразия и нескованности словоупотребления.
Кроме того, само понятие языкового вкуса, как это уже отмечалось, - явление весьма нестойкое, исторически преходящее. Кого сейчас не удивит произношение: галстушный, фабришный, яблошный, но так говорили и даже писали в XVIII веке. Еще Н.А. Некрасов писал табашный дым, рифмовал слова наконешник и грешник, а Словарь Ушакова (надо заметить, что профессор Д.Н. Ушаков был рьяным сторонником старомосковской орфоэпической нормы) рекомендовал произносить: беспроволо[шн]ый, взято[шн]ик и т.п. Все это ушло в прошлое, победило сближенное с орфографией произношение через чн. То же, разумеется, произойдет и с оставшимися пятью-шестью исключениями: ску[шн]о, коне[шн]о, наро[шн]о, праче[шн]ая, пустя[шн]ый, яи[шн]ица. Вроде бы как-то жаль уходящей орфоэпической нормы, сам автор этих строк придерживается традиционного произношения. Но тут уж ничего не поделаешь: всемогущий графический облик слова безжалостно ломает произносительные каноны. <>
Нечто подобное происходит и в морфологии. Как бы ни хотелось сохранить приятные на слух формы глаголов машет, брызжет, плещет и т.п., они, увы, обречены и в будущем заменяться менее приятными для современного восприятия, но зато более рациональными формами махает, брызгает, плескает и т.п. Многие скажут: это порча языка. Ничуть. Это развитие по продуктивной модели. Ведь в прошлом говорили и писали: ичет, глочет, черплет, а не так, как теперь: икает, глотает, черпает. Здесь сказалось непреоборимое воздействие продуктивных глаголов типа: играет, ласкает. Постепенно влияние аналогии распространится и на другие исключения. Вам не нравится форма плескает? Но уже Пушкин писал: "Плеская шумною волной / В края своей ограды стройной, / Нева металась как больной / В своей постели беспокойной". Все шире входит в употребление форма махает. Недавно, садясь в поезд "Красная стрела", я слышал, как интеллигентного вида дама говорила мальчику: "Помахай дяде ручкой". Примечательно, что даже строгие нормативные словари нет-нет да и признают новые формы речи. Так в составленном сотрудниками Института русского языка СССР "Орфоэпическом словаре русского языка" (М., 1983) рекомендуется: машет и допустимо махает. Пройдет, скажем, сто лет, и формы машет и плещет будут казаться нашим потомкам столь же странными и неуклюжими, как нам ушедшие в небытие - ичет и глочет. Здесь, правда, необходима существенная оговорка. Если непродуктивный вариант имеет какие-либо смысловые или стилистические особенности, то он может сохраняться неопределенно долгое время. Так, например, мы говорим: он двигает шкаф, но им движет самолюбие.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Надо полагать, что в будущем неизмеримо возрастет сознательное управление языком. Если уже сейчас пишут об экологии языка, то недалеко время, когда специальные комитеты дизайнеров-языковедов будут заниматься изобретением и внедрением новых слов и наименований, причем не только рациональных и экономичных, но и удовлетворяющих вкусам новых поколений.
Грядущий век - век умных машин. Место громоздких картотек и многотомных словарей займут портативные электронные компьютеры, способные хранить и мгновенно выдавать любую лингвистическую информацию. И хотя тесная связь человека и думающей машины в какой-то мере и усилит рационализацию нашей речи, сам русский язык сохранит свою природную самобытность и не будет уступать современному языку ни по своему лексическому запасу, ни по стилистическим возможностям для яркого и образного выражения мысли.
(Горбачевич К.C. Дано ли нам предугадать? (О будущем русского языка) //Русистика. - Берлин, 1990, № 2. - С. 70-80 URLhttp://www.philology.ru/linguistics2/gorbachevich-90.htm)
Десять гипотез о будущем русской вежливости

<> Пророчества в области языка занятие неблагодарное. Уж больно много здесь зависит и от политической ситуации, и от социальных процессов, и от обычной случайности.
Однако мы все-таки рискнули сделать несколько прогнозов.
1. Скорее всего, появится общеупотребимый вариант обращения к незнакомому человеку или собранию. Может, это произойдет за счет какой-то из существующих форм, которая станет более нейтральной и избавится от лишних смыслов перестанет быть «партийной», «буржуазной», «эротичной» и т. д. Может, в этой роли окажутся слова, которые сейчас употребляются в другом смысле. А может, этих слов пока вообще нет в языке. Если этот процесс будет естественным, он растянется на многие десятилетия. В лучшем случае только наши внуки будут четко знать, как окликнуть прохожего, обронившего кошелек. А пока отсутствие универсального обращения будет оставаться одной из особенностей языка, которую можно весело объяснять туристам за большие деньги.
Возможно и искусственное внедрение формы обращения (как некогда случилось с «товарищем»). Но для этого нужна тоталитарная власть в сочетании с массовой идеологией. Напомним, что даже бурные перемены начала 90
·х не смогли превратить «господина» в общепринятую норму.
2. Окончательная смерть «вы» маловероятна. Отношения субординации и иерархии в обществе будут возрастать, социальные дистанции станут более жесткими, а значит, возрастет необходимость в уважительных формах обращения. Только, в отличие от нынешней ситуации, появятся четкие нормы когда нужно «выкать», а когда «тыкать».
3. Отчества еще реже будут употребляться в устной речи. В официальных документах они сохранятся (в полном виде или в инициалах), да и то не факт. Правда, окончательно отчество не умрет никогда. Останутся социальные группы (например, чиновничество или педагоги), в которых общаться без отчества будет неприлично. Но это будет уже способом подчеркнуть свою идентичность.
4. Укрепятся позиции «корпоративных» форм вежливости. И сейчас языковый этикет военных или подростков сильно отличается от общепринятого. Выделение «групповых» языков вежливости будет только усиливаться. Появятся стандартные формы обращения, приветствия и прощания у учителей, врачей, либеральных оппозиционеров, велосипедистов и т. д.
5. Вполне вероятна атака феминисток на этикетные нормы русского языка. Борьба за лингвистическое равенство полов уже активно идет на Западе и, скорее всего, докатится и до нас. Например, с точки зрения феминисток может показаться несправедливым, когда к лицу мужского пола обращаются «молодой человек», а женского «девушка» (получается, что девушку до конца человеком считать нельзя). А уж слово «господин» по отношению к мужчине будет доводить поборниц равенства до белого каления. Дело за малым нужно, чтобы в России появилось активное феминистское движение.
6. Обмен приветствиями при посещении магазина или какого-то другого заведения станет нормой. Поколение продавцов, менеджеров и клерков, которые встречают посетителей словами «Ну?» или «Чего надо?», вымрет в силу законов рынка. Соответственно перестроятся и потребители.
7. Произойдет более заметное разделение форм вежливости между жителями России и русскоязычными за рубежом. Уже сейчас среди русских в Прибалтике обращение «господин» воспринимается как абсолютно нормальное.
8. Появятся новые формы вежливости, которые будут входить в моду на несколько лет, а потом исчезать. Похоже, такая судьба ждет «превед». Вполне вероятно, что в качестве новых приветствий и обращений будут использоваться слова, которых вообще пока нет в русском языке.
9. Сменится репертуар наиболее распространенных форм приветствия и прощания. Еще сильнее сократится употребление «Желаю здравствовать!» и его аналогов.
10. В какой-то момент власти решат регламентировать формы вежливости в русском языке. Будут выпущены соответствующие постановления, инструкции и рекомендации. Однако это мало повлияет на реальную речь людей.
(«Русский репортер» №22(22). 1 ноября 2007. Дополнительный материал к статье «Иду на вы» )


Копочева В.В.
Психологические факторы лингвистического заимствования

Процесс заимствования слов из иностранных языков традиционно рассматривается как естественный и объективный. Исследование ведется в двух плоскостях: в плоскости взаимодействия социумов и в плоскости взаимодействия языков. В социальном, экстралингвистическом, аспекте заимствования рассматриваются как результат контакта одного социума с другим: увеличение числа контактов, интенсификация взаимодействия, обмен национальными артефактами приводит к тому, что в поле деятельности каждого из партнеров появляются новые, неизвестные ранее предметы и понятия. Вместе с новыми предметами приходят и их обозначения. Собственно лингвистическая проблематика заимствования многообразна, но она, в целом, также ограничена объективной стороной знака: исследуются формальные и семантические свойства оригинала и их трансформации в языке-реципиенте. Объективное исследование исключает ценностный подход, у него другая задача - констатация самого явления, объяснение его природы и истории.
Однако в обществе, особенно в периоды радикальных социальных перемен и следующего за ними возбуждения лингвистических процессов (лингвистической пассионарности, "семиотического взрыва"), наблюдается всплеск "острого отношения" к языку. По наблюдениям Ю.М. Лотмана, семиотический взрыв всегда сопровождает нестабильную внешнюю социально-политическую и экономическую ситуацию. Кризис извне порождает кризисные явления в языке: он бурно реагирует на общественные катаклизмы - в этом одно из проявлений социальной детерминации языка. Реакция на внешние раздражители фиксируется существенными изменениями и в корпусе, и в статусе языка. Корпус - наличие тех или иных составляющих и их устройство, статус - занимаемое ими место, позиция, роль. Одно из наиболее заметных явлений современной лингвистической ситуации в России - рост числа лексических заимствований в корпусе языка и их "борьба" с исконными единицами за высокий статус.
Резкая активизация иноязычных заимствований (особенно англоязычных) в современном русском языке получила такие определения, как "вербальная агрессия", "интервенция", "наплыв", "лавина", "экспансия", "шквал", "буря и натиск", настолько интенсивным оказался сам процесс и многообразными результаты. Такой метаязыковой регулятор, как оценка, (сугубо человеческий фактор, особенно заметный в непрофессиональной сфере, сфере обыденного сознания), в силу остроты ее выражения и неоднородности знаков отношения, является показателем того, что само оцениваемое явление детерминировано не только и не столько объективными обстоятельствами, оно не является неизбежным. Иноязычное слово, как и всякое другое, может рассматриваться как чисто техническое, структурное, объективное явление вне "человеческих измерений" и как явление субъективное, психологическое, "смысложизненное". Интерпретации знака с технической (техника номинации, внешняя, корпусная, сторона имени) и психологической точек зрения (идеология номинации, внутренняя, статусная, сторона имени) методологически разнонаправлены. Спектр оценок "иноязычного бума" в русском языке последних лет от тревожно-негативных, пессимистических прогнозов, принимающих формы страха, подозрения, отрицания ("лингвистический беспредел", "разрушение русского языка", "губительное воздействие") до либерально-позитивных, благосклонных квалификаций в форме любопытства, скрытого восхищения и признания ("полифония", "красочность палитры", "развитие языка") указывает на то, что иноязычие сегодня в большей степени выступает психологической, нежели технической проблемой.
Архетипическая оппозиция "мы-они", "свое-чужое", "исконное-заимствованное" скрепляется оценочной характеристикой "хороший-плохой", "добро-зло'. Динамика оценок зависит от субъекта, его выбором определяется знак отношения. Оппозиты меняют свое значение от субъекта к субъекту. Именно субъект (его мотивы, предпочтения, система ценностей) в отношении к знаку, а не сам знак и его свойства становится предметом внимания антропоцентрической лингвистики. Интерпретируя заимствованное слово, такая лингвистика рассматривает его фактом не общенародного, а личного словаря.
Сегодня, как известно, "общая тенденция смены объектов исследования в разных научных отраслях характеризуется переходом от экстенсиональных объектов (и научных языков) к интенсиональным объектам (и научным языкам). В этой связи следует ожидать наиболее продуктивных междисциплинарных исследований в направлениях, системно связанных с психологией" [Борисова Н.И. О психологических основаниях распознавания своего и чужого // Лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2001. с. 20]. Антропоцентрический взгляд на слово предполагает, что человек осваивает и присваивает внешнее пространство согласно своим внутренним ориентирам. Каковы эти ориентиры в современной лингвистической ситуации? И.Э. Клюканов формулирует этот вопрос таким образом: "Почему представители одних культур готовы сложить головы на коммуникативных баррикадах, защищая свой язык, а другие встречают победителей с ключами к своему царству?" [Клюканов И.Э. Семиотический фетишизм в межкультурном общении // Политический дискурс в России-4. М., 2000, с. 70].
Может быть, в первую очередь следует говорить о "роли личности в истории" и жизни языка во всех его проявлениях. В каждой культуре своя концепция личности. Главным измерением культурной вариативности в психологическом отношении является оппозиция коллективизм/индивидуализм. Россия - традиционная коллективистская культура. В коллективистской социокультурной парадигме личность не является автономной единицей, "мерой всех вещей". Масштабом измерения, базовой единицей социального восприятия выступает группа: этническая, политическая, профессиональная и т.п. Неповторимость, уникальность личности в таких культурах не приветствуется, образ жизни центрирован на группе. В основе самоконцепции коллективистски ориентированной личности - МЫ-идентичность. Коллективистские культуры ставят цели, потребности и взгляды группы над индивидуальными; социальные нормы ставятся выше индивидуального волеизъявления. Сохранение целостности, гармония взаимоотношений - важное достояние коллективизма. Своеволие, привнесение чужеродного начала, диссидентство, нарушение традиционного уклада в любой жизненной сфере создает очаг напряжения, социальный дискомфорт. Отсюда жесткая нормативность, модальность долженствования в поведении (языковом также), необходимость соблюдения формальных правил и нетолерантность к их нарушению, неприемлемость повышенной креативности. Для традиционных культур возведение "железного занавеса", "стены", "буферной зоны", препятствия на пути всякого нехарактерного явления выступает оптимальным фактором самосохранения. Во многом это относится и к языку, поскольку именно язык находится в центре любой культуры. Чужое слово, репрезентируя иной мир, рассматривается "в широко семиотическом смысле", по выражению Лотмана [Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек - текст - семиосфера - история. М., 1999, с. 199], как "порча", опасность, нарушение порядка и устойчивости своего мира. Чужое (материальная сфера) осознается как чуждое (духовная сфера): "различие между чуждый и чужой : связано с противопоставлением материальной и духовной сферы. Прилагательное чужой имеет значение принадлежности, отношения к какому-либо денотату, в то время как чуждый является чисто сигнификативным словом с оценочным значением" [Королева Е.Е. Культурная оппозиция свой - чужой в языке старо-обрядцев Латгалии // Лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2001, с. 72]. См., например, следующие высказывания: "В глазах пестрит от иностранных названий. Повсюду на домах, окнах, витринах только "кока" и "пепси". Это нашествие какое-то, наведите порядок!", "город строит себя по американскому образцу", "душа русская не приемлет этой кричащей безвкусицы" [Подберезкина Л.З. Лингвистическое градоведение (о перспективах исследования языкового облика Красноярска) // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Красноярск-Ачинск, 1998, вып. 6, с.24].
Культивирование иноязычного знака в сегодняшней ситуации во многом связано с преодолением запрета, характерного для традиционного, закрытого для внешних влияний, советского общества, на все иностранное. Растабуирование чужеземного предмета, слова, идеала "открыло шлюзы". Сегодня в российском обществе происходят изменения в кластере убеждений и стереотипов поведения, освобождение индивида от пут коллективного "действования", последовательное разрушение синкрезиса (целостности), "консенсусной реальности нормативной культуры" [Беляев В.П., Дроздова А.В. Культура в современном информационном обществе // Лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2001, с. 14], наблюдается движение от аллоцентризма к идиоцентризму. Провозглашается и всячески демонстрируется ценность независимости, автономности личности: дифференциация (а не интеграция) приобретает всеохватный характер. Основной смысл индивидуализма (идиоцентризма) состоит в том, что человек принимает решения в соответствии со своими личными целями, предпочитая их целям общественным. Стремление к изменениям, свобода выбора, приватное право - одно из проявлений раскрепощенной личности. Язык выступает тем самым инновационным полем, где реализуются притязания "качественно нетождественных" индивидов и чрезвычайно повышена роль авторского начала. Изменяется сама категория автора речи: если раньше в структуре категории автора преобладал "человек сугубо социальный", то сегодня автор - "человек частный" [Солганик Г.Я. Автор как стилеобразующая категория публицистического текста // Вести Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2001, N 3, с. 76-77]. Исследователи В.П. Беляев, А.В. Дроздова замечают по этому поводу: "На смену нормативному стилю "больших эпох", порабощающему и сглаживающему единичное, пришло понятие стильности. Отныне нет стиля как единой культуры, тогда как шероховатость, фактурность единичного сейчас важны и выделяются, ибо бытие принципиально плюралистично, и нет единой нормы для "ящерицы и лебедя"" [Беляев В.П., Дроздова А.В. Культура в современном информационном обществе // Лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2001, с. 15]. Приветствуется демонстрация своего Я (интеллекта, успеха, образованности, вкуса) вне оценки этого Я со стороны окружающих. Идиоцентрическое поведение в большей степени регулируется не этическими нормами (хорошо - плохо), а правом (можно - нельзя, разрешено - не разрешено). Мотив личностного самооопределения и самоактуализации становится определяющим в мотивационно-смысловой структуре субъекта. Индивидуалист тяготеет не к групповым, общественным, а к индивидуальным, специфическим атрибуциям, ориентирован на самовосприятие: "я так вижу, я так думаю, я так хочу". Использование иностранных слов в этом отношении весьма примечательно: индивид настаивает на праве их употребления в своей речи, даже если они непонятны для других (позиция "это ваша проблема, а не моя"). Массовое нарушение такой нормы диалога, как неучет позиции воспринимающего привело к коммуникативным сбоям и конфликтам.
Представляется, что одной из существенных психологических причин повышенной любви к иноязычному слову выступает ослабление не только социальной идентичности в целом, но этнической идентичности русского человека, в частности. "Этническая идентичность - это не только осознание своей тождественности с этнической общностью, но и ее оценка, значимость членства в ней, разделяемые этнические чувства" [Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М., 2000, с. 315]. Иными словами, этническая идентичность содержит не один лишь когнитивный, но мощный аффективный и поведенческий аспекты. Понижение этносоциального статуса народа в новой социальной реальности может провоцировать появление негативных аттитюдов, включающих чувство стыда, униженности, обиды, разочарования, депрессии. При снижении уровня привлекательности собственной этнической группы человек ищет новых значимых оснований идентичности и обращается к опыту других этнических образований, более успешных и привлекательных. Язык во многих случаях выступает наиболее релевантным этнодифференцирующим признаком. Исследователи-психологи отмечают, что "в некоторых исторических ситуациях этническая идентичность связана не столько с реальным использованием родного языка всеми членами этноса, сколько с его символической ролью в процессах формирования чувства родственности с общностью и межгрупповой дифференциации" [Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М., 2000, с. 214]. При обособлении, отчуждении от собственной этнической группы ослабевает и привязанность к этническому языку. Использование иноязычных слов, предпочтение их исконным (при наличии корреляций) психологически повышает статус говорящего, дает ему, хотя и иллюзорное, представление о своей значимости, ощущение сопричастности с сильной, высокостатусной группой. На это обстоятельство справедливо указывает В.Г. Костомаров: "Запад в сознании россиян все более укореняется как центр, излучающий если не законодательно, то привлекательно технические новшества, образцы общественного порядка и экономического процветания, стандарты жизненного уровня, эстетические представления, эталоны культуры, вкусы, манеры поведения и общения. Употребление иноязычных слов - это один из способов показать свою приобщенность к этому миру" [Костомаров В.Г. Без русского языка у нас нет будущего // РР, 1999, N 4]. Нигилизм в отношении своей этнической группы приводит и к лингвистической переориентации, что в целом не является конструктивным решением внутриличностного конфликта, не приводит к обогащению и развитию личности. Доминирует психологическая тенденция разрыва с прошлым, идеализация нового, другого, полученного извне, стремление оторваться от традиции (мотив "перебежчика"). Это может привести к стремлению порвать со своей культурной средой, уехать из страны, сменить не только место жительства, профессию, но и имя, язык, образ жизни.
Однако абсолютный отрыв от "почвы" (эмиграция в реальном смысле) далеко не всегда возможен. Поэтому чаще реализуется мотив "маргинала" (одновременное присутствие и здесь и там). Подобное явление можно охарактеризовать как конфликтную маргинальность, понимая под маргинальностью в данном случае балансирование между двумя культурами в условиях отказа (полного или частичного) от ценностей и норм одной культуры и без овладения в должной мере нормами и ценностями другой. И.Э. Клюканов называет это классическим случаем "символической кастрации" (термин Фрейда), когда субъекты, стремясь дотянуться до желаемого, но недосягаемого объекта, "неизбежно расстаются с частью своей культуры, т.е. с привычными (естественными) знаками и их интерпретациями" [Клюканов И.Э. Семиотический фетишизм в межкультурном общении // Политический дискурс в России-4. М., 2000., с. 76]. Присвоение чужого в данном случае является вынужденным, демонстративным, символическим, оно не сопровождается действительным узнаванием, осведомленностью о присваиваемых культурных предметах, иными словами, чужое не интериоризуется: внешняя предметная деятельность не преобразуется во внутренние субъективные характеристики личности. См., например, характерное замечание журналистки по поводу названия магазина "Жан": "Почему "Жан", а не "Иван"? Можем одеться в магазине "Жан"..., но не думаю, что там висит одежда от Ив Сен Лорана" [Храмцова Н. Давайте оглянемся, осмотримся // Алтайская правда, 1993, N 8.]. Во многих подобных ситуациях использование иностранных слов (кроме того, что оно денотативно не подкреплено, не мотивировано логикой самого объекта) не свидетельствует о знании иностранных языков и истинном увлечении чужой культурой. Это весьма поверхностное, если не сказать инфантильное, незрелое, потребительское, обращение с инокультурными ценностями, этап пассивного насыщения, нездоровой привязанности. Исследователь И. Горелов отмечает, что неумеренное использование иноязычных слов - показатель малообразованных людей, людей с низкой речевой культурой. В большинстве своем эти люди никогда не бывали за границей, адекватное представление о реальности "по ту сторону границы" у них отсутствует: "Характерно, что в России возможен западник, никогда на Западе не бывавший, не знающий языков и даже не интересующийся реальным Западом <...>. Запад для "западника" - лишь идеальная точка зрения, а не культурно-географическая реальность. Но эта реконструируемая "точка зрения" обладала некоторой высшей реальностью по отношению к наблюдаемой с ее позиции действительной жизни <...>. <...> столкновение с реальной жизнью Запада часто оборачивалась трагедией и превращало "западника" в критика Запада" [Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек - текст - семиосфера - история. М., 1999., с. 289].
Адекватные аттитюды, опирающиеся на глубокие эмоциональные связи с этнической общностью и моральные обязательства к ней, характеризуют личность цельную и зрелую. Такая личность не подвержена сиюминутным, ситуативным воззрениям. Так, первая волна русской эмиграции характеризуется бережным отношением к родному языку даже в условиях вынужденной национально-культурной изоляции и необходимости инокультурной адаптации: она (первая волна эмиграции) "стремилась всеми силами сохранить свою национальную самобытность и прежде всего родной язык, не слиться с чужой нацией" [Земская Е.А. Еще раз о языке русского зарубежья // Язык - система. Язык - текст. Язык - способность. М., 1995, с. 233]. Любопытно в этом отношении следующее замечание Е.А. Земской: "Можно утверждать с несомненностью, что сохранение или разрушение языка зависит в очень большой степени от индивидуальных свойств человека - наличия установки на сохранение языка или отсутствия таковой, силы характера, профессии и других качеств" (подчеркнуто мною - В.К) [Указ. соч., с. 235].
Психологически оправданным является стремление человека сохранить или восстановить позитивную этническую идентичность. Для этого, как указывают психологи, используется стратегия социального творчества. Она может принимать различные формы. Одной из таких форм выступает поиск иных оснований сравнения (например, не по оси свое-чужое, а по оси свое сегодня-вчера-завтра). Применительно к языку эта стратегия может быть представлена принципиальным обращением к ресурсам родного языка, поисками истоков (этимологическим интересом), возвратом к "золотому веку' собственной культуры (мотив "шовиниста", выраженный руссоцентризм). Отрицательное отношение к иноязычию можно "отождествить с сопротивлением Другому <...>, с отказом играть второстепенную роль" [Клюканов И.Э. Семиотический фетишизм в межкультурном общении // Политический дискурс в России-4. М., 2000., с.73]. Может быть, с этим связана противоположная заимствованию тенденция - очевидное увлечение архаическими элементами своего собственного культурного поля (так, например, на городских вывесках - активно используется архаическая лексика, забытые топонимы, старорусская графика и т.п.). Это своего рода аффективное подчеркивание своей национально-культурной идентичности и уникальности русской культуры: русская культура, несмотря на ее бедственное положение сегодня, - великая культура с богатым прошлым. Именно установка на возрождение национальных духовных традиций, ценностей и реалий приводит к извлечению из пассивного словаря архаической, исторической, фольклорной и, например, конфессиональной лексики. Безусловно, этому явлению могут быть найдены и иные психологические обоснования, и то, о чем здесь говорится, лишь один из мотивов использования языка.
Однако, по всей видимости, мы становимся свидетелями формирования поли или даже наднациональной идентичности. Появился слой русских людей, получивших образование за границей, подолгу проживающих за рубежом. Многие из этих них хорошо владеют несколькими языками, блестяще образованны, не понаслышке знакомы с зарубежной (чаще западной) культурой и бытом. <...> Такие люди ощущают себя одновременно и русскими людьми, и европейцами (двойная идентичность - этническая и цивилизационная). При анализе их речи также отмечается активное (выше нормы) использование иностранных слов. Однако в данном случае оно является непринужденным, оправданным. <> В одном из интервью В. Геращенко отмечено неоднократное инкрустирование высказываний иноязычными (в оригинальной форме) словами: "Нельзя нас называть "госучреждением". Нельзя золотовалютные резервы ЦБ называть резервами страны. Иначе они сразу становятся touchable. - Что, простите? -Я говорю, на них может быть обращено взыскание в случае принятия соответствующего судебного решения. Иногда одним иностранным словом легче сказать. Это не от "выпендрежа", или "Вот я имею эту privilege - бывать на встречах с ведущими международными финансистами. Выступал там однажды председатель Всемирной торговой организации. Он такой весьма outspoken person, в выражениях не стесняется", "И будь у него сотни миллиардов, все равно он икру три раза в день есть не станет. Потому что хочет быть здоровым, healthy, и понимает, что иначе он помрет раньше времени", "Можно, конечно, как некоторые, шить себе костюм по звонку - выписывать его из-за границы, где ты уже постоянный клиент и твои мерки записаны:Если есть такие facilities, возможности, - это хорошо", "...в Бога не верю. Я некрещеный. В 37-м году кто же будет крестить? Но я верю в Providence, в провидение" [АиФ, N 5, 2001].
Еще один аспект обсуждаемой проблемы - имиджевое использование иностранных слов <...>. Имиджестроительство, по сути, является созданием знакового, чаще принципиально позитивного, поведения. Особенно важным знаком в имиджеологии считается знак-код (наряду со знаком-адресантом, знаком-адресатом, знаком-контекстом). Использование субъектом иностранного слова, выражения - демонстрация своей культурной компетентности, образованности. Намеренность, специальное использование с установкой на эффект, позиционирование - это качество, отличающее данный фактор от предыдущего. Многие российские политики подчеркивают свое знание иностранных языков вообще и иностранных слов в профессиональной сфере в частности, дистанируясь тем самым от руководителей советских времен, имевших нередко только партийное образование. Г.Г. Почепцов называет это "выходом из негативного полюса при попытках изменить свой имидж". Во время российско-германских переговоров фраза "Dienst ist Dienst ..." из уст В.В. Путина была воспринята восторженно и потому, что она объективно "легла в контекст" - остроумно и кстати, и потому что была произнесена на безупречном немецком языке. Подобные вещи высоко ценятся, создают лидеру репутацию интеллектуала.
Использование немецкой пословицы на языке оригинала - не только удачный лингвистический ход, но и тонкий психологический прием. Еще одна сугубо психологическая проблема - фетишизация знака, суггестивные возможности неизвестного, незнакомого предмета, а иноязычное слово таковым является. Интересное исследование на эту тему проведено И.Э. Клюкановым "Семиотический фетишизм в межкультурном общении". С опорой на психологические исследования, И.Э. Клюканов предлагает список критериев для того, чтобы идентифицировать знак как фетиш: 1. фетиш выступает иррациональной реакцией на определенный стимул-объект, 2. фетиш становится более сильным, чем сам оригинальный объект, 3. привязанность к фетишу является навязчивой и помогает человеку поддерживать определенный образ, 4. фетиш часто возникает как реакция на запрет (табу) или потерю, 5. фетиш предоставляет удовлетворение, 6. фетиш ведет к изоляции того, кто им пользуется [Клюканов И.Э. Семиотический фетишизм в межкультурном общении // Политический дискурс в России-4. М., 2000.].
Принципиально любой объект может стать фетишем. Мир, по определению Р. Барта, вообще суггестивен. Представляется, что формирование лингвистического фетиша во многом обязано особенностям познания объекта, в частности, столкновению человека с НЛО - неопознанным лингвистическим объектом. В человеке заложены две разнонаправленных потребности: потребность в стабильности, определенности и предсказуемости происходящего и потребность в познании нового и неизвестного. Интерес к новому и необычному, тяга к разнообразию, любознательность - исконная человеческая потребность. В.Н. Волошин указывает на специфическое ощущение "чужого, иноязычного слова и на те задачи, которое ставит именно чужое слово сознанию - разгадать (подчеркнуто мною - В.К.) и научить разгаданному. <...> Свое слово иначе ощущается, точнее, обычно оно вовсе не ощущается как слово <...>. Родное слово - "свой брат", оно ощущается как своя привычная одежда или, еще лучше, как та привычная атмосфера, в которой мы живем и дышим. В нем нет тайн <...> именно чужое иноязычное слово приносило свет, культуру, религию, политическую организацию <...>. <...> чужое слово в глубинах исторического сознания народов срослось с идеей власти, идеей силы, идеей святости, идеей истины <...> [Цит. по: Черепанова И.Ю. Дом колдуньи. Пермь, 1995, с. 36-37]. Неизвестное привлекательно, аттрактивно, в неизвестном всегда содержится богатый потенциал, тогда как в состоявшемся культурном факте потенциал представляется уже реализованным, во многом исчерпанным. Сатиация (насыщение) однообразием может вызвать поиск ярких и острых впечатлений. У иноязычного знака (во всяком случае, в русской культурной среде) очень высокий, по выражению С.И. Сметаниной, "эпатирующий'"ресурс [Сметанина С.И. Медиа-текст в системе культуры (динамические процессы в языке и стиле журналистики конца ХХ века). СПб., 2002, с. 160], иноязычное слово наделяется исключительной интерпретативной силой. Этим оно отличается от нормального (адекватного, привычного) знака. Именно по причине наличия особого потенциала чрезвычайно активны в использовании новых иностранных слов СМИ с их установкой на выразительность и стремлением отойти от клише, рекламные тексты, молодежный сленг.
Следует отметить эффект заражения анормальным знаком, знаком-фетишем (аспект психологии моды). Необычное слово или контекст использования нередко вызывает реакцию подражания. Так, например, чрезвычайную популярность приобрело слово салон на городских вывесках (салон-парикмахерская, салон-магазин, салон моды, салон мебели и под.), слово эксклюзивный в рекламе и СМИ - избыточность (неестественность) этих слов в большинстве случаев употребления совершенно очевидна. Единственный мотив их использования - аттрактивность. Это характерные примеры знаков-внушений, "власти слов" над человеком, когда слова "не только обозначают предметы, имена, чувства, виды деятельности и события, но и заставляют нас почувствовать на себе психическое и физическое влияние этих феноменов" [Бессер-Зигмунд К. Магические слова. СПб., 1997, с. 7].
В целом, следует отметить характерную для русского человека тягу ко всему иностранному. Русский социум всегда был подвержен разносторонним влияниям в силу своего геополитического положения и исторической судьбы. В отличие от многих других социумов и этносов русский социум чрезвычайно восприимчив, русский патриотизм никогда не вступал в противоречие с активным, а в некоторые периоды бурным процессом распространения иноземных образцов. И это свидетельствует об открытости и незакомплексованности русской культуры. Ю. Лотман, рассуждая о естественности французского языка в русской дворянской культуре 18 века, называл этот феномен историческим парадоксом. Парадокс состоит в том, что, заимствуя, легко "направляясь" вовне, русская культура остается самотождественной, не растрачивает своей яркой национальной самобытности, настолько громадны и неисчерпаемы ее собственные ресурсы. Процесс обогащения преобладает над процессами культурного нивелирования и унификации. Остается надеяться, что это справедливо и для сегодняшней ситуации.
(Копочева В.В. Психологические факторы лингвистического заимствованияURL [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])

 Кронгауз М.
Слово под лупой
<...>
От охраны к разрушению и обратно
Считается, что СМИ, а особенно радио и телевидение, способствуют закреплению литературной нормы и тем самым значительно уменьшают скорость изменения языка. Здесь необходимо сделать небольшой лингвистический экскурс и сказать, в частности, два слова о нынешнем состоянии русского языка.
Язык постоянно меняется, но скорость этих изменений в разное время различается весьма значительно. Бывают периоды, близкие к состоянию покоя и почти полной стабильности, а бывают времена, когда скорость изменений резко увеличивается, так что разные поколения уже плохо воспринимают друг друга. Именно воспринимают, а не понимают, потому что разрушить понимание все-таки значительно труднее, и на это требуются века. Речь же идет просто о том, что язык другого поколения кажется неправильным, испорченным или, напротив, каким-то законсервированным. Очень часто поводом для увеличения скорости языковых изменений оказываются внешние по отношению к языку события. <...>
За последние тридцать лет русский язык изменился очень сильно. Если бы в действительности существовала машина времени, мы бы могли провести следующий эксперимент: отправить нашего юного современника в семидесятые начало восьмидесятых, а взамен оттуда в наш 2003 год привезти какого-нибудь «семидесятника». Можно гарантировать, что у них обоих возникли бы в чужом времени языковые и коммуникативные проблемы. Они бы отличались от среды своим речевым поведением, речевым этикетом, обращениями и тому подобными вещами, наконец, просто лексикой. Многие слова или значения слов были бы им неизвестны, и наоборот, их собеседники не понимали бы слова, которые они говорят. Этот эксперимент иногда осуществляется на практике, например, когда эмигранты («реальные семидесятники») после долгого перерыва возвращаются в Россию и застывают в недоумении от слов типа пиар и киллер или крыша и рассекать в их новых значениях.
Естественно, что за это время изменился и язык СМИ. Журналисты люди своего времени: они говорят и в обычной ситуации пишут на том же языке, что и окружающий их народ. Менее естественно другое: принципиально изменилась роль СМИ по отношению к собственному языку. В отличие от современных советские СМИ были гораздо более монолитны, причем в очень разных смыслах: от идеологического до орфографического, и последний в данном случае интересует нас больше. Публичная речь вообще, и речь СМИ в частности, следовали определенным нормам, в том числе норме лингвистической.
Понятие нормы одно из ключевых в лингвистике. Оно касается всего языка: и орфографии, и произношения, и грамматики, и лексики, и даже семантики. Именно норма лежит в основе создания литературного языка. Именно нарушение нормы позволяет нам почти сразу определять человека некультурного, носителя диалекта, иностранца или, например, путешественника по времени. Еще в советское время лингвисты рекомендовали ловить шпиона следующим образом. Шпион по-русски говорит безупречно, но все равно обязательно сделает ошибку в глагольном виде. Настоящий же русский таких ошибок не делает, а если делает, то уж точно не говорит безупречно.
Норме литературный язык обязан не только своим возникновением (считается, что в России к созданию нормы приложил руку Пушкин), но и во многом своим существованием. Язык остается литературным, пока опирается на общепризнанную и устойчивую норму. Изменения в языке это во многом процесс расшатывания старой нормы и постепенное создание новой. Считается, что СМИ способствуют консервации нормы и максимальному замедлению изменений. Газеты и журналы закрепляют графический облик слова, а радио и телевидение звуковой. Вместе они задают грамматические, синтаксические и прочие образцы, на которые и ориентируется читающий и слушающий их народ. Малограмотные люди, как правило, общаются между собой, и естественно, что они слышат прежде всего малограмотную речь. Если же они смотрят телевизор, то они также приобщаются к литературной норме. Таким образом СМИ сохраняют и распространяют литературную норму. Так было с русским языком, в частности, и в советское время. Кроме охранных идеологических функций, СМИ выполняли и охранительные функции по отношению к языку. Этому служили не только СМИ как таковые, но и сопутствующие им институты. Речь идет о корректорах и редакторах. Корректоры следили за соблюдением орфографических и пунктуационных норм (к ним примыкали и правила переноса), редакторы следили за общей грамотностью, стилем, т. е. за так называемой культурой речи, а редакторы на радио и телевидении еще и за орфоэпией (нормами произношения). Достаточно сказать, что существовали особые словари для работников радио и телевидения. В 1951 году был издан справочник «В помощь диктору», включавший около пяти тысяч слов. А самый знаменитый «Словарь ударений для работников радио и телевидения» (авторы Ф. Л. Агеенко и М. В. Зарва) включал в поздних изданиях уже около 75 тысяч словарных единиц и задавал рекомендации даже более строгие, чем литературная норма. Возможные варианты произношения в него, как правило, не включались. Так, скажем, если в литературном языке допускалось колебание ударения в слове творог, то словарь рекомендовал ударение исключительно на втором слоге. Это означает, что образованный человек мог позволить себе произносить слово и так, и эдак, а диктор телевидения обязан был говорить только так. Кроме того, словарь содержал специальный раздел, посвященный именам собственным, откуда, например, можно было узнать, что слово Флорида надо по-русски произносить с ударением на втором слоге.
В действительности охранительные функции шли гораздо дальше орфографии и орфоэпии. Многие слова просто не могли появиться в СМИ, и речь идет не только о матерной лексике, но и о брани вообще, диалектизмах, просторечии и так далее, во всяком случае в речи официальных лиц. Естественно, что в художественных фильмах или фельетонах допускались некоторые отклонения от общего правила. Тем не менее существовал очень жесткий порядок, мешавший, в частности, языковому творчеству, в том числе и заимствованию слов из других языков. Можно сказать, что языком советских СМИ был особый «дистиллированный», или «высушенный» (кому какая метафора нравится), русский язык.
СМИ в советское время, безусловно, консервировали норму и распространяли ее среди населения.
Чудесным образом ситуация изменилась с началом перестройки. Надо признать, что свою роль сыграли не только социальные условия, но и новые технологии. Так, довольно строгие правила переноса в русском языке перестали действовать во многом из-за компьютерной верстки. Правила переноса стали регулярно нарушать в газетах и других бумажных СМИ. Это потом уже изобрели специальные программы переноса, но было поздно: система и, соответственно, норма уже были разрушены. Еще значительнее повлияло на язык распространение Интернета и возникновение в Интернете своих СМИ. Как ни странно, в общем ухудшении грамотности сыграли роль и программы, ищущие и исправляющие ошибки («спелл-чекеры»). Переложение еще одной традиционной функции человеческого разума на интеллектуальное устройство оказалось ошибкой, поскольку в отличие от калькуляторов эти программы весьма несовершенны.
И все-таки главной причиной расшатывания литературной нормы и особой роли СМИ в этом процессе была сама перестройка. Еще раз оговорюсь, что речь идет не обо всех СМИ и уж точно не обо всех журналистах. Но в том-то и дело, что для расшатывания нормы не нужно всех, достаточно некоей критической массы. Видимо, в целях экономии бумажные СМИ стали избавляться от корректоров и редакторов. В интернет-СМИ их не было изначально. Только сейчас постепенно эти профессии восстанавливают свой престиж, и ни одно уважающее себя издание без них не обходится (редакторы, правда, теперь иногда скрываются под красивым именем «рерайтер»). Кстати, к ним обратились и интернет-издания.
В журналистике появилось громадное количество дилетантов, людей не просто неграмотных, не умеющих писать и правильно говорить, но и принципиально не желающих этому учиться. Я помню передачу, не имеющую никакого отношения к русскому языку, где журналист вдруг заявил, что не согласен с тем, что в слове звонит ударение падает на второй слог, и немедленно в прямом эфире организует кампанию за ударение на первом слоге и ждет звонков в поддержку такого решения. В этом было что-то забавное такая безоглядная и всепобеждающая вера в себя, в собственную профессию, наконец, в демократию, которые, объединившись, побеждают косные и консервативные законы языка, ту самую литературную норму.
Таким образом, ситуация перевернулась и стала как бы своим зеркальным отражением. СМИ из охранителей литературной нормы превратились в ее разрушителей (можно сказать мягче: расшатывателей), оставаясь при этом распространителями или, точнее говоря, образцами этих самых тенденций: в первом случае консервации, во втором случае уничтожения. Действительно, если по телевизору говорят то так, то эдак, в том числе и всякие разные не вполне хорошие слова, то почему бы и мне (зрителю, слушателю) не говорить так же.
Наговорив столько ужасов, необходимо сделать несколько оптимистичных оговорок. Во-первых, период ненормативного хаоса постепенно, но вполне ощутимо заканчивается. Восстанавливается институт редакторов и корректоров, на телевидении появляется своего рода самоцензура (например, вместо произнесенных матерных слов зритель слышит писк), ведущие в основном говорят вполне грамотно и т. д.
Во-вторых, не надо думать, что люди (в том числе политики, журналисты и др.) стали более неграмотными. Уровень неграмотности, если его можно измерить, не должен был значительно измениться, разве что с орфографией и пунктуацией у молодого поколения, действительно, дело обстоит не очень хорошо. В остальном же неграмотность просто ощущается сильнее, потому что она стала публичной, потому что она оказалась допущена на страницы газет и журналов, в эфир радио и телевидения.
И, наконец, в-третьих. Речевой хаос и расшатывание нормы плохи только с одной стороны. С другой стороны, порядку и строгой норме противостоят свобода и языковое творчество, своего рода языковой эксперимент: смешение стилей, жаргонов, отчасти языков. Такого расцвета языкового творчества, пусть порой довольно примитивного, в советское время, конечно же, не было. И все это творчество благодаря СМИ тоже стало публичным. Язык и речь в этот период интенсивно освобождались от сковывающих их стереотипов, шаблонов. Но эпоха речевой свободы не вечна. Фактически, это время зарождения новых языковых и речевых правил, период перехода от старой нормы к новой. Норма складывается, речь стабилизируется, а мы возвращаемся к «во-первых» (см. выше), т. е. ко времени, когда СМИ восстанавливает свои охранительные функции.
Интересно отметить, что этот путь от жесткого порядка к свободе и хаосу, а затем постепенно снова к стабилизации язык проходит вместе с обществом, которому он служит.
(Кронгауз М. «Слово под лупой» // электронный журнал «Отечественные записки» № 4 (13), 2003. URL: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])

 Кронгауз М.
Язык и коммуникация: новые тенденции
(стенограмма, прочитанной 19 февраля 2008 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру»).
<>
Что важнее – язык или коммуникация? Я не скажу, что думал так всегда, но в данном случае я, безусловно, выступаю с точки зрения коммуникации. В подтверждение этой позиции приведу простые примеры. Бывают ситуации, когда люди теряют свой язык, точнее, возможность общаться на нем. Это либо физическая ущербность, либо религиозные обеты, либо просто потеря собеседника на своем родном языке, например, эмиграция. В этих ситуациях всегда происходит своеобразная компенсация, всегда возникает новый язык или знаковая система. То, на чем можно общаться. Так что потеря языка – вещь весьма болезненная, но преодолимая, а вот потребность человека в коммуникации, по-видимому, относится к нашим основным потребностям.
Сразу скажу, что подобная точка зрения, то есть предпочтение коммуникации языку, противостоит, в том числе, и точке зрения пуристов. Когда мы говорим о том, что в языке что-то недопустимо, что «кофе» не должно быть среднего рода, «звонить» нельзя в настоящем времени ударять на первом слоге, это все, конечно, правильно. С одной стороны. С другой стороны, если вдруг большая часть носителей начинает так говорить, мне кажется, лингвист должен на это реагировать. Простой способ реагирования – менять или сдвигать норму, делать допустимым то, как говорит большая часть носителей русского языка. Конечно, замечательно, что образованный человек знает: «кофе» - мужского рода. И говорит «черный кофе», а если кто-то сказал «черное кофе», этот человек необразованный и его надо презирать. Это все верно (с определенной позиции). Но в речи образованных людей я часто встречал фразы типа «Где же кофе? Вот оно». И я не начинаю презирать этого человека. Некоторые языковые механизмы действительно навязывают нам этот средний род.
Итак, скажу банальную вещь – главное, чтобы происходила коммуникация. А регулируем мы язык так, как нам удобно. Я всегда вспоминаю эпизод из старого фильма, пересказанный в лекции известным, ныне покойным лингвистом, в котором участвуют академик и его домработница. Академик регулярно попрекал ее за то, что она говорила «ложит». В какой-то момент она ему сказала: «Ну, знаю я, что правильно будет «класть», но мне жить с теми людьми, которые «ложат». Здесь замечательно сформулирован приоритет коммуникации над языком. Ради простоты и естественности коммуникации можно и нужно нарушать языковую норму. А академик потерпит. Или, обобщая: есть высшие ценности – язык, культура, но если меняются условия коммуникации или жизни, мы вносим в язык и культуру определенные изменения.
Теперь перейду к теме. Действительно, вокруг нас меняется все. Меняется и коммуникация, ее условия, что в свою очередь влияет на язык. Приведу простейший пример: в сегодняшнем письменном языке, прежде всего, в Интернете, в SMS, появилось много сокращений. Это обусловлено тем, что, во-первых, просто ограничен объем знаков для SMS, во-вторых, скорость набирания на телефоне или клавиатуре компьютера медленнее, чем речь. Чтобы компенсировать этот недостаток письменной речи, производится больше сокращений. Это очень простой пример того, как условия коммуникации влияют на язык.
Сегодня происходят огромные изменения, которые мы вроде бы и видим, но не замечаем. Так происходит с жизнью вокруг нас. Маленькое отступление о функции ученого. Если говорить о лингвистике, то очень трудно изучать современное состояние родного языка. Таких специалистов много, но в массе своей мы видим, к сожалению, довольно средние, а порой даже бессмысленные работы. Гораздо проще и интереснее изучать древнее состояние языка или чужие, особенно экзотические, языки. О них никто ничего не знает. И лектор, делая доклад, всегда сообщает что-то новое. Может быть, это неверное новое, но проверить его все равно никто не может. Это все равно передача информации. Когда же выступает лектор и рассказывает вам о состоянии современного русского языка, то это как рассказывать о футболе или о воспитании детей. Все и так об этом знают. В чем же тогда функция лингвиста? В том, чтобы находить обобщения, связи и тенденции.
О тенденциях я и буду сегодня говорить. И о том, к чему приводят или не приводят тенденции. Лингвист владеет материалом, видит определенные тенденции, но предсказать все равно ничего не может. Главная проблема в том, что мы не знаем, будет ли существующая тенденция доведена до конца или нет. Например, известно, что в русском языке постепенно исчезает склонение числительных. Про это все говорят. Довольно естественно, если мы делаем прогноз на какой-то длинный период, сказать, что через 100 лет мы не будем склонять числительные. Но все не так просто, ведь эта тенденция существует уже давно. Уж точно более полувека. Более полувека числительные так и продолжают плохо склоняться. Это типичный пример тенденции, которая не доходит до конца. И так происходит с большинством тенденций. Сразу предупреждаю, что, скорее всего, ничто из того, о чем я расскажу, не будет доведено до конца.
В истории человечества есть две формы существования языка и соответствующие им две формы коммуникации. Это устная и письменная коммуникация. Письменная вторична по отношению к устной и появилась позже. С помощью письма можно передавать информацию через пространство и время. Устная речь мгновенна, потому плохо сохранна (по крайней мере, до изобретения записывающих устройств) и не передается на далекие расстояния. А такая нужда постоянно возникает.
Нужно сделать еще одно замечание, связанное с возникновением письма. Глаголы со значением «писать» в разных языках, как правило, этимологически восходят к двум идеям. Первая – это идея царапанья, вторая – идея нанесения краски на поверхность. Понятно, с чем это связано. Это два традиционных способа изображения знаков. Сегодня ситуация изменилась. Мы все чаще имеем дело с текстом на экране компьютера, а его мы не пишем – в том самом исконном смысле. Мы нажимаем на клавиши, и происходит некое чудо – на экране возникают буквы. Сегодня, если мы говорим о письменной речи, точнее говорить не о том, как это сделано, а о том, как это воспринимается. Естественно, это противопоставление по двум признакам (производство речи и ее восприятие) происходит всегда. Пишем или произносим - слышим или видим. Это основные противопоставления. Сегодня на первый план выходит именно противопоставление восприятия. В этом отношении сегодня точнее говорить именно о визуальной (а не письменной) речи.
Сегодня, с появлением Интернета, появлением огромной новой сферы коммуникации, можно утверждать, что появился некий промежуточный тип коммуникации, который в каком-то смысле является письменным (визуальным), а в каком-то – устным. По способу восприятия – это, безусловно, визуальная речь, то есть воспринимается глазами. Так же и по некоторым другим характеристикам. Например, мы можем делать длительные паузы во время разговора, что недопустимо во время устной беседы. Диалог нас подхлестывает к мгновенным репликам. Итак, технически это письменная речь. А вот с точки зрения структуры используемого языка - безусловно, устная.
Оговорюсь, что речь идет о разговорных жанрах Интернета. Понятно, что на сайте Президента РФ будет присутствовать обычная письменная речь. Я говорю о таких речевых сферах, как форумы, чаты, ICQ, блоги, комментарии к блогам и т. д. Я выделяю именно этот фрагмент Интернета. Если рассматривать эту речь с точки зрения ее структуры, она гораздо ближе к устной. Это касается и конструкций, и некоторых формальных приемов. Здесь важно отметить, что общение из устной сферы вообще перемещается в Интернет. Мы очень часто делаем письменно то, что раньше делали устно. Некоторые проблемы, которые раньше решались с помощью телефонного звонка, теперь решаются с помощью переписки. При том, что она занимает куда больше времени. У этого есть свои основания. Такое поведение считается более вежливым. Так мы не беспокоим собеседника. Он может вообще не ответить на письмо. На устное обращение не ответить сложнее. Таким образом, часть нашего общения переместилась в эту «письменную» по технике исполнения и восприятия фазу.
Если мы начинаем больше или активнее общаться письменно в Интернете, мы понимаем, что эта речь чем-то нехороша. У обоих видов общения есть свои достоинства и недостатки. Достоинства письменной речи я уже назвал – она хорошо хранится и передается на далекие расстояния. Кроме того, она более нормативна. Поскольку она сохраняется, ее можно анализировать. Но у устной речи тоже есть огромные достоинства. И многие лингвисты предпочитают изучать именно ее. Она первична исторически. Да и на синхронном уровне письменная речь – это скорее запись устной. Устная речь гораздо быстрее письменной. Когда мы сталкиваемся с иностранным языком, у нас возникают проблемы именно с восприятием устной речи. Мы не успеваем ее проанализировать. Но для родной речи скорость, безусловно, достоинство. И, наконец, она гораздо богаче письменной. Громкость, интонации, особые выделения голосом. Есть много словечек, которые невозможно записать. Междометия типа «Хм», «А», «Э» и т. д. Даже так называемое «экание» выполняет определенные функции. Все это богатство устной речи. С ее помощью можно многое передать. Иногда письменная фраза вызывает обиду, а потом выясняется, что в ней содержалась ирония, но в письменной форме читатель ее не уловил.
Так вот, если большая часть коммуникации переходит в область письма, неизбежно встает вопрос обогащения этой речи. Мы начинаем общаться в режиме, близком к режиму устной речи. В «реальном времени». Неизбежно должно происходить обогащение письменной речи, чтобы мы могли передать то, что нельзя передать стандартной письменной речью. Самый просто пример – это смайлики. Сначала возникли очень простые, состоящие из скобки и двоеточия: «):» и «(:». Чему соответствует такие смайлики? Например, они демонстрируют иронию. Как будто в скобках написано «шутка». В принципе, они могут выполнять разные функции. Могут передавать настроение. Это, кстати, не обязательно содержится в устной речи. В разговоре по телефону нам довольно трудно передать настроение. А в обычном разговоре мы передаем его с помощью мимики. С момента появления смайликов они развиваются. Сейчас мы имеем целые наборы рожиц, среди которых мы выбираем подходящую и автоматически вставляем в текст.
Таким образом происходит развитие формальных средств. Резкое обогащение формального языка. Правда, при очень сильном обогащении средства, как ни странно, перестают работать. Форм не должно быть слишком много, иначе их трудно и использовать, и интерпретировать. Вот пример из личного опыта. Я в одной таблице смайликов увидел зеленую рожу, которая еще и меняет цвет. В подписи написано, что это зависть. Рожа мне настолько понравилась, что я ее немедленно вставил в текст. Мой собеседник, конечно, не понял, что я имел в виду. Догадаться по такой рожице, что это чувство зависти, нормальный человек не может. Он должен для этого изучить язык смайликов, запомнить всю таблицу. Понимание же скобок и двоеточий было элементарным. Лингвисты в этом случае говорят об иконических знаках, когда по форме видно, что имеется в виду. Сегодня смайлики слишком разнообразны, чтобы их использовать. Тем не менее, все равно процесс идет. Смайлики в разных видах уже так или иначе обогатили письменный язык.
В последнее время появились и другие средства. Приведу два примера. Первый – зачеркивание текста. Вообще-то возможность зачеркивания всегда существовала в письменной речи. Это значило, что человек уничтожает часть своего текста. Зачеркивали обычно так, чтобы нельзя было прочесть. Либо переписывали набело. Но Интернет-зачеркивание обозначает не текст, который должен быть уничтожен. Текст, который хотят уничтожить, просто стирают. Зачеркивают как раз то, что имеют в виду. А затем как бы произносят вслух другое (незачеркнутое). Возникает игра и новое измерение текста. Наряду с тем, что говорится, появляется то, о чем автор думает. Возможно, это только одна из функций зачеркивания. Мы видим, что здесь письменная речь оказывается богаче устной, потому что в процессе говорения я не транслирую то, что я действительно думаю в момент речи. Я могу проговориться сознательно, но это уже довольно тонкая игра. Здесь же это такой простой прием. Еще один способ – это описание поведения. Как правило, это берется в звездочки. Например, *смущается* или *хмурится*. Это очень похоже на авторские ремарки в театральной пьесе, своего рода самооценка, тоже придающая новое измерение тексту.
Есть еще много разных приемов. Активно используется регистр, то есть прописные и строчные буквы. Причем многие считают, что прописные буквы – это просто аналог громкости. Разные шрифты и т. д. Эти примеры показывают, что коммуникация ставит задачу обогащения его письменной формы языка. Кому-то будет непонятно, что это за русское слово lytdybr . А ведь даже известен его автор. Здесь мы, кстати, видим еще одно значимое свойство Интернета. Тексты там сохраняются. Кто-то придумал некое слово. Очень трудно проследить, кто именно. Мы только про некоторые литературные слова знаем, кто их ввел, как правило, если это очень известный человек. В Интернете же тексты сохраняются, и при желании можно проследить употребление нового слова вплоть до его возникновения, то есть до автора. Так вот, это слово впервые упомянул тартуский филолог Роман Лейбов в своем блоге. Так он назвал свою запись, написав это слово латиницей. Возникнуть это слово могло только в компьютерную эпоху, потому что до нее такого механизма просто не существовало. Он набрал слово «дневник» в латинской раскладке, как бы перепутав регистр, затем его транслитерировали обратно в кириллицу, и получилось «лытдыбр». Теперь оно распространено среди блогеров. А сам прием стал довольно использоваться при образовании ников, Интернет-псевдонимов. Например, Федя может назваться Atlz. Такие бессмысленные сочетания букв время от времени встречаются в русских текстах именно как результат приема «Перепутать регистр». Наконец, если попытаться расширить и посмотреть не только в Интернете, можно вспомнить рассказ Пелевина, в котором один из героев назвал себя Йцукен. Он залез на порно-сайт и набрал такие буквы в качестве ника. Русское слово «йцукен» не очень известно, но оно соответствует латинскому qwerty. Это первые буквы второй строчки. И эта клавиатура стандартно называется qwerty, потому что есть другие виды клавиатуры, например, французская (azerty). Интересно, что это слово постепенно завоевывает себе некое пространство в русском мире. Один из дизайнерских магазинов Артемия Лебедева называется «Йцукенъ». Мы видим, что словечек таких очень мало, но прием начинает работать. Причем надо сказать, что его будущее не очень определенно, потому что сейчас существуют программы, которые автоматически переводят в нужный регистр. На нашем домашнем компьютере мы постоянно боремся с женой. Я категорически против этой программы, а жена, наоборот, ее очень любит. Так что уже сегодня на компьютере с такой программой lytdybr возникнуть не мог. Это явление существовало всего около десяти лет. Но оно породило некий механизм и несколько словечек.
Теперь еще одна вещь. В русском языке еще в советское время существовало множество аббревиатур. Но, как я уже сказал, в Интернет-языке и языке SMS образование аббревиатур получило новый толчок и стимул. Стали возникать другие аббревиатуры. Среди самых известных можно назвать «IMHO», что означает «In my humble opinion» - по моему скромному мнению. Оно существует и в русском варианте и записывается как «ИМХО». Это просто транслитерация. Есть и другие английские аббревиатуры, которые часто используются в русских текстах. Я бы назвал «LOL», что значит «очень смешно». И еще «aka» - «also known as». Она тоже записывается русскими буквами, что свидетельствует о ее адаптации. Я нашел выражение «Анка АКА пулеметчица», то есть «Анка, называемая пулеметчицей». Это явление существовало и до Интернета. Достаточно вспомнить английскую аббревиатуру ASAP – As soon as possible. Но в русском подобного рода аббревиатуры были не приняты. Посмотрим на стандартные русские аббревиатуры: СССР, ТАСС, колхоз, вуз. Это имена, то есть группы существительных. А рассмотренные английские аббревиатуры составляют целые выражения. И в русском Интернете происходит сейчас зарождение именно таких аббревиатур. Приведу несколько менее известных примеров: ЕВПОЧЯ, ЕМНИП. Первая – «Если вы понимаете, о чем я», вторая – «Если мне не изменяет память». Или СЗОТ – «Сорри за офф-топ». Мне больше всего нравится ТТТ – «Тьфу-тьфу-тьфу». Заметьте, что основная масса слов связана с репликой-реакцией. Это оценка некоторого текста или поста. Гораздо более популярны матерные аббревиатуры: ХЗ, КГ/АМ. Не буду их расшифровывать, кто знает, тот знает. Тоже оценочные. В русском языке аналогов почти не было. Мне удалось найти только один. Это знаменитая аббревиатура ЕБЖ – аббревиатура Льва Толстого – «Если будем (буду) жив (ы)». Толстой часто заканчивал этим письма. Мы видим, что это такое явление для узкого круга. Как, кстати, и сейчас. Все эти слова зарождаются в очень узком кругу. И только потом части из них удается прорваться в более широкие сферы. Так, Lytdybr вышел за пределы блогосферы, и встречается, например, в СМИ.
Вопрос из зала: А ХВ - Христос воскрес?
Максим Кронгауз: Это восходит к совершенно другой системе, которая существовала в старославянском языке. Над аббревиатурой пишется так называемое титло – специальный значок. Сокращения под титлом обозначают особые сакральные слова или выражения. Сходное явление имеет место в иудаизме, где запрещено использовать имя Бога. Но это совершенно другой языковой механизм. В нашем случае аббревиатуры - формулы и выражения - появляются в интернет-языке и не имеют сакрального характера. Их возникновение вызвано влиянием английского языка, но отчасти и новыми условиями коммуникации, экономией времени и средств, а также игровой стихией.
Еще один пример из коммуникации в Интернете, довольно смешной, но тоже очень важный. Они вообще все смешные, ведь Интернет – это такой полигон для разных игр, в том числе, и для языковых. Этот феномен я бы назвал «британские ученые установили» Мы сталкиваемся с тем, что Интернет-среда способствует мгновенному распространению слов, моды. Мы знаем много таких примеров. Слово «превед», которое тоже вышло за пределы Интернета. И другие выражения, например, «Йа криведко». Пока не устоялись специальные термины для этого механизма. Есть слово «мем», например. Некоторые называют это «медиа-вирусом». В общем, «британские ученые установили» - это такой медиа-вирус. С этим словосочетанием связано большое количество заметок, которые начинаются словами «Британские ученые установили..», а дальше следует какая-нибудь глупость. Возникает впечатление, что британские ученые – полные идиоты. Я сам знаю некоторых британских ученых. И они не идиоты. И я не думаю, что процент глупцов среди британских ученых по сравнению с другими настолько велик. Если набрать словосочетание «Британские ученые» в Яндексе и взять первые пять упоминаний, то 2 из этих 5 – это отсылки на сайты, посвященные британским ученым в этой идиотической роли. Еще две ссылки – это очень специфические энциклопедии Lurkmore и Абсурдопедия. И еще – один блог Линор Горалик, запись в котором посвящена британским ученым (ТМ), причем автор специально оговаривает, что речь идет о медийном феномене, и что не надо принимать это на счет британских ученых. Я перечислю несколько замечательных достижений британских ученых, взятых из Абсурдопедии с отсылками к реальным статьям. Британские ученые выяснили, что люди начинают лгать с шестимесячного возраста; опровергли давно сложившийся стереотип, что мыши любят сыр; выяснили, что девять из десяти лондонских божьих коровок болеют грибковым венерическим заболеванием; придумали нелипнущую жвачку; разработали вакцину от всех болезней; доказали шотландское происхождение Михаила Юрьевича Лермонтова; разработали идеальный сэндвич; скрестили кролика с человеком и – в качестве кульминации – установили, что британские ученые самые умные. Повторяю, что это все реальные статьи из раздела новостей. Кроме того, самое знаменитое их открытие состоит в том, что большинство водителей, нарушающих правила дорожного движения, являются латентными гомосексуалистами. Правда, самое знаменитое открытие – всего лишь шутка. Это выяснилось не сразу и довольно долго обсуждалось всерьез. Потому что для британских ученых это, в общем-то, рядовое открытие.
Если начать разбираться с «британскими учеными», то видно, что не все так просто. Существуют определенные натяжки. Основная чушь сосредоточена в формулировке, причем неожиданная чушь. Человек, который прочтет, что Лермонтов – шотландец, думает, что это бред. На самом деле, эта одна из давних гипотез происхождения его фамилии. Вакцина ото всех болезней оказывается вакциной от различных видов гриппа. Даже факт, что они скрестили кролика с человеком (хотя речь идет «всего-то» о генной инженерии), не слишком выделяется среди других научных фактов. Например, на Тайване вырастили трех светящихся зеленых свиней. А японские ученые скрестили свинью со шпинатом. Но никто не думает плохо об ученых из Японии или Тайваня. Достается именно британцам. Конечно, перед нами механизм анекдота. Мы имеем дело с классическим британским нонсенсом, который вырос на русской почве. Феномен «британских ученых» существует именно в русском языке. Другие искажения тоже понятны. Например, если в исследовании принимали участие английские и американские ученые, в статье остаются только британские и т. д. Я провел очень маленькое лингвистическое исследование, которое подтвердило и даже ярко высветило феномен медиа-вируса британских ученых. В русском языке прилагательные «английский» и «британский» используются почти как синонимы. За тем исключением, когда нам надо специально противопоставить английское, например, шотландскому. И прилагательное «английский» используется немного чаще, чем «британский». Вот что показывает статистика Яндекса. Словосочетание «английские писатели» встречается на 5 млн. станиц, а «британские писатели» всего лишь на 3 млн. «Английские актеры» - на 5 млн., а «британские» - на 4 млн. «Английские» и «британские» «певцы» и «врачи» равным образом встречаются в Интернете. Но вот «британских ученых» - целых 9 млн., а английских – всего 6 млн. Понятно, что здесь «английские ученые» – это нормальные ученые. А всплеск «британских ученых» возникает именно за счет медиа-вируса. Этот механизм похож на возникновение анекдота или просто на фольклоризацию некоего персонажа. Но замечательно, что фольклор и анекдот всегда являлись исключительно устными жанрами. Фольклорные механизмы реализуются в Интернет-среде. Это тоже показывает близость Интернет-коммуникации к устному жанру.
Скажу еще о нескольких тенденциях в довольно узкой коммуникации «носитель языка – лингвист». Они общаются обычно редко. И если встречаются, носитель задает лингвисту один вопрос. «Как правильно?» Еще раз повторю, что такая коммуникация встречается редко, но лингвиста заменяют (или представляют) его работы, то есть словари и грамматики. Сегодня такая коммуникация почти исчезла. Как поступает сегодняшний носитель языка? Он вводит разные написания слов в Яндексе и выбирает в качестве правильного то, которое чаще встречается.
Я провел несколько экспериментов с конкурирующими написаниями. Так, в процессе набора названия столицы Эстонии Яндекс дает подсказки и на Таллин и на Таллинн. Далее выдается такая статистика: для Таллина он выдает 5 млн. страниц, для Таллинна – 7 млн. Раньше конкуренция написаний встречалась в основном для имен собственных. Но сегодня вариативность в письменном языке – вещь очень актуальная. Раньше мы сталкивались с вариативностью почти исключительно в устной речи, то есть пишется одинаково, а произносится по-разному, например, ударения в словах «творог», «портфель». Сегодня письменная вариативность – вещь абсолютно реальная. Письменное общение стало живым. И если раньше письменная речь доходила до читателя, проходя через корректора и редактора и становясь образцовой, то теперь такого нет. И проблема выбора написания стала очень важной.
Приведу еще несколько примеров. Как правильно писать слово «шоппинг»? С одним «п» или с двумя? Как отвечают на этот вопрос лингвисты и Яндекс? Лингвисты - это для нас словари. Единственное место, где удалось обнаружить слово, – это «Новый русский орфографический словарь». То есть формально оно уже есть в русском языке и пишется с одним «п». А Яндекс ведет себя так. Во-первых, когда я набираю «шопинг», он дает подсказку: «Может быть, вы искали шоппинг?» И выдает 11 млн. на «шопинг». А на «шоппинг» - 112 млн. Мы видим, как расходятся норма и реальное употребление. И лингвисты вынуждены с этим считаться. Потому что обычный человек не станет искать словарь, а наберет слово в поисковике.
Сегодня принципиально изменилась коммуникация «носитель языка - лингвист». Сегодня трудно рассчитывать на то, что люди будут узнавать норму у лингвиста, например, через словарь. Скорее спросят у поисковой системы. Более того, Яндекс и другие компьютерные средства довольно активно влияют на нашу грамотность. Яндекс выдает подсказки разной степени агрессивности. Иногда, даже если я набираю слово правильно, он выдает такую подсказку: «В исходном запросе, возможно, есть опечатка. Результат поиска для» - и дальше предлагает статистику для «правильного» (с его точки зрения) написания. Понятно, что такие средства влияют на грамотность, причем в большей степени, чем словари и грамматики.
Итак, мы столкнулись с новой ситуацией, когда общение частично перенеслось в письменную сферу. Письменный язык становится таким же спонтанным, как и устная речь. Раньше почти не было неконтролируемой письменной речи. Да, были письма, но они, как правило, не были публичными. Аналогом того, о чем я сегодня говорил, могут служить некоторые очень маленькие локальные коммуникативные сферы. Например, перебрасывание записками в классе, писание на партах. Но это были точечные акты. Сегодня письменная речь становится полноценной формой существования языка, что приводит, с одной стороны, к обогащению этой речи, с другой – к появлению новых механизмов, некоторые из которых локальны, а некоторые будут иметь довольно обширные последствия. Мы должны быть к этому готовы. Спасибо.
Обсуждение лекции
Борис Долгин: Вопреки вашим словам, что многие тенденции могут не реализоваться в полной мере, я бы все-таки хотел спросить, какие, на ваш взгляд, тенденции скорее реализуются. Связанные и с изменением функции письменной речи, носителей и т.д. Не произойдет ли каких-нибудь изменений, например, с нормой, связанной с переносом? Или еще чего-нибудь?
Максим Кронгауз: Я говорил о реализации тенденций вот в каком смысле. Тенденция, доведенная до конца. Вообще говоря, все тенденции, о которых я сегодня говорил, реализованы. Но только частично, а не на 100%. Стопроцентная реализация привела бы к тому, что мы бы перестали общаться устно. Ходили бы с коммуникаторами на руках и посылали друг другу SMS. Или писали комментарии к блогам. Этого не произойдет, конечно. Но тенденция так или иначе реализуется, существуя наряду с другими. Что касается переноса, то я не совсем понимаю вопрос, поскольку в узусе его просто нет. Он очень резко упростился в газетах, журналах. Если мы возьмем тексты тех жанров, о которых я говорил, там о переносе не думает никто. И этой проблемы вообще нет.
Борис Долгин: Не повлияет ли это, скажем, на ослабление переноса и за рамками этих жанров?
Максим Кронгауз: Я думаю, что перенос уже сильно ослаб. Мы не удивляемся, когда переносится одна буква, когда перенос не совпадает со слоговым или морфемным делением. Дойдем ли мы до переноса одной согласной? Наверное, это можно обнаружить, если переносить слова вручную. Но обычно используется программа переноса. За нас либо переносят, либо нет. А мы вообще ничего не делаем.
Борис Долгин: Теряется навык?
Максим Кронгауз: Да, конечно.
Григорий Чудновский: Нельзя ли с помощью научного лингвистического анализа попытаться проанализировать недавнее интервью, данное послом России в Украине Черномырдиным и то, что из этого вышло? На предмет его характеристики украинской политической действительности. Когда он говорил «собачатся». Как раз это и вызвало всплеск. Я имею в виду, что мы видели только его печатное слово. Нельзя ли считать, что такие люди, как Черномырдин в этом эпизоде, как те, кто говорит «мочить в сортире», являются установителями нового нормативного языка публичного и международного характера? Может, это обелит британцев, которые все идиоты? Что это вообще за сюжет с точки зрения лингвистики?
Максим Кронгауз: Мой ответ будет включать три пункта. Являются ли первые лица государства законодателями моды? В СССР, безусловно, являлись. Мы можем привести примеры выражений и особенностей языка, которые транслировались. Вслед за Хрущевым у высоких чиновников возникла традиция произносить слова с суффиксом «изм» как «изьм». Речь Горбачева тоже влияла на окружающих. За ним начали повторять слова и особенности произношения. Он, например, ввел слово «консенсус» и выражение «процесс пошел». Причем ушли они почти сразу после ухода Горбачева. Второй пункт, касающийся сегодняшнего политического дискурса. Он очень сильно изменился за последние годы. Сегодня в нем есть довольно любопытные противоречия. Скажу вкратце. Путин как образец внес сильные изменения в политический дискурс. Но и сам дискурс за эти годы изменился. Высказывание Путина «мочить в сортире» стало всем известным именно на фоне грамотной и довольно спокойной речи Путина. Дальше последовал ряд известных высказываний про обрезание, уши от осла. И сегодня его резкие высказывания уже не воспринимаются как контрастные к основной массе. Его образ сильного и жесткого правителя стал воспроизводиться политиками нижних рангов. В России эта манера говорить транслируется и распространяется. Некоторые стали воспроизводить и поведенческие особенности Путина. Вы наблюдали Медведева в предвыборный период? Отчасти копировалась даже походка. Не знаю, специально или нет. Сегодня во многом под влиянием Путина политический дискурс изменился. Манеры стали гораздо жестче, грубее. Сегодня вбрасывание жаргонизмов, сленга, грубой лексики является скорее нормой. И Черномырдин, который был в свое время вершиной порождения политических афоризмов, уже не смотрится как что-то особенное. Все так говорят. Другое дело, что Черномырдин никого не повторяет. Он такой и был. Третий пункт. Черномырдин для меня – речевой парадокс. С одной стороны, он косноязычен, с другой – он порождает действительно потрясающие афоризмы. «Хотели как лучше, получилось как всегда» - вошло в сокровищницу высказываний на русском языке. Так что он, наверное, просто яркий представитель народного языка, тип народного трибуна, который говорит плохо, но порождает яркие высказывания.
Григорий Глазков: Мой основной вопрос о культуре языка. Существует ли для вас как для лингвиста такое понятие? Имеет ли оно смысл? Каков взгляд лингвиста на культуру языка? И существует ли для вас развитие и деградация речи?
Максим Кронгауз: Для меня как для лингвиста эти понятия скорее не имеют смысла. Я готов вступать в коммуникацию с человеком, который их использует, и интерпретировать их неким образом, но сам я их не использую. Я сам предпочитаю говорить о понятиях нормы и нормативной речи. Что касается культуры речи, то это очень советское понятие. Лингвисты ведь тоже очень разнообразные личности с разной степенью консервативности. Таких примеров, как «звонит», много. Например, сейчас подавляющее большинство людей путает «одевать» и «надевать». Норма ведь выполняет и некоторую социальную функцию. Она задает стратификацию общества. Люди, которые ратуют за нормативный язык, которые ужасаются переходу «кофе» в средний род и т. д., – эти люди, как мне кажется, и получают удовольствие от того факта, что существует неправильная речь. Есть кто-то ниже их. Например, человек говорит «ихний». Кто он? Он ничтожество по сравнению с тем, кто говорит «их»!
Для меня же важнее коммуникация. Люди, которые в речи поправляют незнакомого собеседника, чрезвычайно затрудняют коммуникацию. Лучше принять чужую речь, чем выступать в роли нормализатора. Есть важный термин «переключение регистра». Образованный культурный человек – это не тот, кто владеет одним регистром, литературным языком, а тот, кто умеет переключаться в разных ситуациях на разные коды, подъязыки.
Борис Долгин: А с какого возраста надо переставать поправлять?
Максим Кронгауз: Детей можно поправлять и до смерти.
(Аплодисменты)
Вопрос из зала: Кого вы называете культурным человеком? Какой у вас критерий: переключение регистров или еще и понятие вкуса?
Максим Кронгауз: Понятие вкуса, мне кажется, не связано с культурой. Культура – это некий набор ограничений, прежде всего. Грубый пример. Советский период. Понятно, что интеллигентный человек всегда обращался к незнакомому на «вы». Но если интеллигент случайно владел автомобилем, и тот ломался по дороге, и подъезжал грузовик, с шофером грузовика было правильно говорить на «ты». Вы можете сохранять свою идентичность. Но ведь можно, не теряя идентичности, переходить на другой язык. Еще пример из Игоря Губермана. Он был арестован и ехал по этапу в лагерь. К нему был расположен какой-то уголовник, который сказал примерно следующее: «Хороший ты парень. Но не говори «спасибо» - убьют». Это крайний пример. Можно сохранять идентичность и говорить «спасибо». Но тогда убьют. А можно посчитать, что вежливость в этом сообществе немного другая.
Антон (МГИМО): Вы говорили о смайликах и о том, что со временем они перестали выполнять первоначальную функцию. Но интересно посмотреть, как они редуцируются. Кроме того, сравнительно недавно в нашей русской речи засели японские смайлики. Они очень сильно отличаются от западноевропейских и могли появиться только в иероглифической культуре. Они куда сложнее двухэлементных западных и куда живописнее. Они изображают процессы в действии. Их активно используют наши соотечественники, потому что с их помощью можно выразить то, что западноевропейскими уже не выразишь.
Максим Кронгауз: Это очень правильно. К разным системам прилагаются разные наборы смайликов. Когда мы используем простую, для ее восприятия не нужно ничего специально учить. Я сразу понимаю, что значит скобка. А когда вы мне, человеку незнакомому с этой системой, пошлете японский смайлик, я не сумею прочесть ваше сообщение. В этом опасность. Обогащение, безусловно, происходит. Но чрезмерное обогащение приводит к тому, что широкие массы не могут ими пользоваться. Изучать сложные системы трудно.
Наталья Самовер: Почему вы считаете феномен британских ученых по происхождению интернетным? По-моему, это общемедийное явление, которое отражает некоторые явления, существующие в реальности. Феномен абсурда в естественно-научных исследованиях – это факт, который коренится в реальности и транслируется всеми медиа, а не только Интернетом.
Максим Кронгауз: Абсурдность исследований – это факт, особенно сейчас, когда надо получать гранты и давать псевдонаучные формулировки. Но я говорил о языковом феномене. Так же абсурдны формулировки у русских, американских и других ученых. Языковым медиа-вирусом стали именно британские.
Наталья Самовер: Они стали медиа-вирусом только в Интернете?
Максим Кронгауз: Сейчас трудно провести четкую границу между Интернетом и печатными СМИ. Они появились именно в Интернете, потому что среда там куда более приспособлена для медиа-вирусов. Если бы не было такой среды, не было бы и такой распространенности. Интернет делает явление популярным и быстро его распространяет. Пару идиотских формулировок британских ученых подхватил кто-то еще. И дальше пошла цепная реакция. Почему фраза «йа криведко» стала такой популярной? Есть среда, и есть механизм распространения, специфичные для Интернета или для устного общения, вспомните так называемое сарафанное радио. Для Интернета вообще характерны черты именно устной коммуникации. Лингвисты, кстати, подобные «медиа-вирусы» называют речевыми клише, например, цитаты из известных произведений и кинофильмов. Была фраза «И мертвые с косами стоят». Абсолютно бессмысленная, которая очень часто цитировалась. Так что вообще подобное явление не уникально. Но Интернет – очень благодатная среда для него.
Сергей: Вы сосредоточились на изменениях, связанных с лексикой. Меня интересуют изменения, связанные с грамматикой, пунктуацией, порядком слов в предложении.
Максим Кронгауз: Во-первых, охватить все сразу нельзя. Во-вторых, это жанр публичной лекции. Можно анализировать изменения грамматики, синтаксиса, но они куда менее интересны и ярки. Я показал не только изменения в лексике, но и новые механизмы подобных изменений. Появление механизма интереснее и важнее появления отдельного слова.
Кроме того, изменения грамматики и синтаксиса гораздо меньше связаны с влиянием внешних по отношению к языку условий и жанров коммуникации. Это скорее внутреннее развитие языка. Назову самые известные примеры. Унификация падежного управления. Предлог «о» вытесняет другие предлоги. Путаница падежей, особенно у прилагательных. Это имеет место и хорошо описано. Но, на мой взгляд, это представляет меньший публичный интерес. И это почти не обусловлено внешними условиями. Есть еще один интересный момент – изменение этикета и вежливости. Эти изменения связаны с внешними условиями, но это отдельная большая тема.
Алексей (РГГУ): Сейчас есть популярный концепт «албанский язык». Вы сказали о «превед» и «йа криведко», классифицировав их как мемы. Но есть высказывания, где мемов нет, а все слова человек пишет с сознательным искажением написания. С чем это связано? И связано ли это с техническими опциями? Какова семантика такого написания помимо очевидной иронии?
Максим Кронгауз: Это очень интересное явление. Но я сегодня сразу обещал не говорить о том, о чем уже писал или говорил. А про искажение орфографии у меня есть статья, опубликованная в «Новом мире». «Албанский язык» - явление крайне любопытное, но мода на него уже резко пошла на спад. Здесь мы видим, что язык является самостабилизирующейся системой. В тот момент, когда все поняли, что искаженные тексты затрудняют коммуникацию, искажения резко уменьшились. И сегодня грамотные пользователи Интернета пишут грамотно, но допускают неверное написание нескольких слов. Это выполняет традиционную функцию жаргонизма «свой - чужой». Есть и просто неграмотность, которая сохраняется. И это правильно, потому что Интернет сегодня – массовая коммуникация. А массовой письменной коммуникации не было никогда. В СССР люди писали сочинения. И больше никогда не брали ручку в руку.
Борис Долгин: А личные письма?
Максим Кронгауз: Их писали только образованные люди. Это не было массовым. А сегодня блог люди ведут чуть ли не каждый день. Это другой уровень. Ведь когда начали говорить об умирании эпистолярного жанра? В XX-м веке, задолго до Интернета.
Александр Смирнов: Вы сказали о взаимном влиянии письменной и устной форм языка. Но язык – это ведь не только способ коммуникации, но и способ мышления. Что вы можете сказать о тенденциях, которые вы описали? Влияют ли они на мышление? Ведь диалог раньше был возможен между двумя-тремя людьми. А в Интернете диалог может быть между тысячами людей, оставаясь в то же время диалогом. Влияет ли это на мышление?
Максим Кронгауз: Влияет очень по-разному. Исследование такого влияния только начинается. Что касается тех фактов, о которых я говорил, то могу, например, упомянуть вариативность. Допустимость и толерантность к вариативности – вещь очень важная. В Интернете она выше, чем вне его. В Интернете вы очень часто общаетесь с людьми, которые пишут иначе, чем вы, говорят иначе, чем вы, придерживаются других взглядов. В жизни этого удается избегать. Так что в каком-то смысле это способствует толерантности. Теперь о способности говорить и говорить письменно. До Интернета большая часть русскоговорящих была «немой» в письменном отношении. С одной стороны, человек, который впервые входит в Интернет, говорит: «О ужас! Здесь же абсолютно безграмотно разговаривают». Очень низкий средний уровень грамотности, потому что такие массы никогда не были вовлечены в процесс письменного общения. Таким образом, средний уровень упал. Но уровень всего народа, если говорить о культуре речи, сильно вырос. Все учатся говорить письменно.
Борис Долгин: Я бы хотел спросить о поведении лингвистов. Вы показали, как в качестве центров нормотворчества, наряду с традиционными институтами, начинают выступать совершенно новые - статистическая норма в поисковиках, подсказки там же или в специальных программах. Как на все это реагируют лингвисты в смысле своего отношения к норме, в смысле попыток трансформировать норму, которые подчас бывали направлены и на удаление от узуса, чтобы сделать правила более формальными, строгими и последовательными?
Максим Кронгауз: Здесь есть два очень интересных аспекта. Первое – это восприятие того, что происходит, лингвистами. И попытка как-то в этом участвовать. И второе – это восприятие лингвиста людьми. Вы спросили о первом. Должен, к сожалению, сказать, что лингвисты растерялись. Они не успевают за этими процессами. Лингвисты старшего поколения часто встают на позицию отрицания – «такого слова нет в языке, и мы не будем о нем говорить». На мой взгляд, позиция крайне невыгодная. Эта позиция разрывает лингвиста и говорящих на русском языке. Другая позиция состоит в том, чтобы попытаться как-то руководить этим процессом. Позиция тоже, к сожалению, не очень удачная. Здесь я перехожу к тому, как лингвиста воспринимают люди. Есть такое слово, которое я не очень люблю. Амбивалентно. Так вот лингвиста воспринимают амбивалентно. Я сам нередко попадал в эту ситуацию. С одной стороны, спрашивают: «А как правильно?» Предположим, я говорю: «Правильно так». А мне говорят: «А я так не буду говорить. Ты лингвист, профессор, это твое дело. А мы будем говорить так». Либо я говорю: «Можно так и так». И мне отвечают: «Ну что же ты?! Профессор, а так отвечаешь!» С одной стороны, есть такая анекдотическая фигура ученого, не имеющего отношения к народу. Он знает норму, но слушать его советов никто не хочет. Единственная возможность лингвиста приблизиться к народу – это попытаться учесть те изменения, которые происходят, и внедриться, например, в компьютерные системы. Только через новые технологии можно влиять на носителей языка.
Дмитрий: Произойдет ли слияние высокого русского языка с языком Интернета, когда подрастет поколение молодых людей, отчасти воспитанных на Интернет-жаргоне? Войдут ли слова из языка Интернета в повседневный обиход взрослых людей? Ведь людям, использующим «албанский язык», сейчас нет и двадцати.
Максим Кронгауз: Ситуация не такая простая. Автор «албанского языка» гораздо старше. Язык «падонков» создавал, в частности, Дмитрий Соколовский. Это люди за 35-40 лет. И вполне образованные интеллигентные люди с удовольствием пользуются этим языком. Другое дело, что они осознают свое участие в некой игре, то есть, входя в Интернет, переключают регистр. Что касается важных психологических изменений, то это, пожалуй, как раз утеря молодыми людьми умения переключать регистр. Это связано не только с Интернетом, но и со сленгом вообще. Сленг существовал всегда. Но раньше дети очень четко умели переключать регистр. И, приходя домой, говорили не на том языке, на котором общались во дворе. Сегодня это почти ушло. Не совсем, конечно, но ушло. Жаргонизмы встречаются в речи политиков, образованных людей. Этой границы почти нет. В будущем произойдет слияние. То, что вы называете высоким языком, просто уйдет на обочину. Я знаю многих людей, которые восхищаются языком эмигрантов первой волны и их детей. Но как только ты начинаешь общаться с этими людьми (эмигрантами) на актуальные темы, их языка просто не хватает. Такой законсервированный язык, который называют высоким, на самом деле непригоден для описания живых процессов. Так что то, чем мы недовольны как загрязнением и порчей языка, не есть порча, а, скорее, адаптация языка к нашей жизни. Это неизбежные процессы, которые происходят и будут происходить.
Борис Долгин: Один из вопросов был о том, как жизнь адаптируется к языку.
Максим Кронгауз: Это вопрос куда более сложный. Конечно, язык служит не только для описания жизни, но и для конструирования ее. Но это отдельная тема, которую сейчас просто смешно начинать.
(Кронгауз М. Язык и коммуникация: новые тенденции http://www.polit.ru/lectures/2009/03/19/communication.html)



Крысин Л.П.
Эвфемизмы в современной русской речи
Предварительные замечания
<>
В современной русской речи достаточно отчетливо проявляются две противоположные тенденции: к огрублению речи и к ее эвфемизации. Укажу лишь некоторые штрихи, характеризующие первую тенденцию, подскольку подробный ее анализ не входит в задачу данной статьи.
На лексическом уровне огрубление выражается, в частности, в увеличении употребительности грубо-просторечных и жаргонных слов и выражений типа сука, сволочь, падло, гад, подонок, подлец и под., отмазаться, вешать лапшу на уши (Президент отмазался от неприятного вопроса; Довольно вешать нам лапшу на уши! - из речей депутатов Верховного совета России) и т.п., причем не только в устно-бытовой сфере, но и в некоторых жанрах письменной и публичной речи, в радио- и телепублицистике (сл. словоупотребление известного телерепортера А. Невзорова). Одним из проявлений свободы слова, наступившей на рубеже 80-90-х годов, стало снятие запрета на употребление обсценной лексики как в художественных и полухудожественных текстах (ср., напр., прозу Юза Алешковского, Венедикта Ерофеева, Э. Лимонова и нек. др.), так и в различных жанрах обиходно-бытовой и публичной речи, в том числе и рассчитанной на массового адресата: матерные слова нередки в современных фильмах, в телевизионных передачах, газетных и журнальных статьях. Как метко выразилась З. Кестер-Тома, "непечатное" слово стало "печатным" (Кёстер-Тома З. Стандарт, субстандарт, нонстандарт // Русистика, 1993, № 2, 15-31).
Показательным также представляется уменьшение влияние половых различий между говорящими на использование подобной лексики: грубые выражения и слова, включая матерные (преимущественно в их экспрессивной, а не номинативной функции), употребляются и мужчинами, и женщинами. При этом социальные ограничения здесь не очень существенны: такое словоупотребление, по нашим наблюдениям, характерно не только для рабочей среды (где оно издавно является постоянным атрибутом речевой коммуникации), но и, например, для актерской, писательской, журналистской. Правда, сохраняются ограничения, связанные с типом адресата: обсценная лексика употребляется более свободно в среде, однородной по полу и возрасту, чем в гетерогенной (то есть, напр., женщина-ровесницы в общении друг с другом более свободно используют мат, нежели при общении в смешанных компаниях и тем более при обращении к мужчинам). Понижается и возрастной порог в употреблении мата: многие подростки и даже 10-12-летние школьники свободно используют матерные слова и выражения и в однородной и в разнородной по полу среде сверстников.
Происходят изменения в нормативном статусе ряда слов и лексических групп. Так, слова, обозначающие некоторые физиологические отправления, раньше имели чрезвычайно ограниченные рамки употребления (ср. глаголы какать, писать - в детской речи и при обращении взрослых к маленькому ребенку); теперь они могут фигурировать и в письменных текстах, расчитанных на массового адресата (ср. заголовок заметки в газете "Московский комсомолец", 1992: Откакались...). Если раньше всё, что связано с отношениями полов, в неспециальной речи обозначалось обиняками, с помощью эвфемизмов (связь, близкие, интимные отношения, жить с кем-либо и - более прямой оборот - спать с кем-либо и т.п.), то теперь не только в обиходной речи, но и в средствах массовой информации употребляются слова трахать, трахаться (многим представителям молодого и среднего поколения говорящих по-русски эти слова представляются удачной эвфемистической заменой нелитературных глаголов коитальной семантики), кончить, давать (ср. в реплике проститутки в фильме "За последней чертой", 1991): - Хочешь, я тебе прямо здесь дам бесплатно? или глубокомысленное начало газетной статьи (в "Московском комсомольце"): У наших девушек отсутствует культура давания).
Изменился и нормативный статус некоторых медицинских терминов: ряд терминов, связанных с половой сферой и ранее употреблявшихся в сугубо специальных текстах или в узко-профессиональной среде (типа коитус, оргазм, клитор, пенис, эрекция и под.), сейчас достаточно свободно используется в неспециальной речи - в газетной статье, радио- или телепередаче, в бытовой речи.
Помимо лексических особенностей ряда жанров современной русской речи, можно отметить некоторые интонационные свойства ее, свидетельствующие об огрубении привычных форм общения. Так, в определенных социально-профессиональных и возрастных группах (например, среди торговых работников, работников служб быта, гостиничного сервиса, медсестер, машинисток, в среде рабочей молодежи, учащихся профессионально-технических училищ, старшеклассников общеобразовательных школ) грубой, с традиционной точки зрения, является интонация обычного информативного диалога (как в "своей" среде, так и в разговорах с посторонними). Вообще, если пользоваться не строго лингвистическими терминами, а оценочными, в наши дни чрезвычайно высок уровень агрессивности в речевом поведении людей. Начиная с бытовых разговоров соседей по дому и перепалок в магазинных очередях и кончая митингами на площадях и дебатами в парламенте, звучащая речь характеризуется такими чертами, как жесткость в оценке поведения собеседника (обусловливающая выбор соответствующих оценочных средств), крайняя негативная экспрессивность при обсуждении того, с чем не согласен говорящий, возбужденный, нередко враждебный тон речи и т.п.).
Необыкновенно активизировался жанр речевой инвективы, использующий многообразные средства негативной оценки поведения личности адресата - от экспрессивных слов и оборотов, находящихся в пределах литературного словоупотребления, до грубо-просторечной лексики (см. об этом, в частности, Жельвис В.И. Психолингвистическая интерпретация инвективного воздействия // Докторская диссертация. М., 1992).
Все эти особенности современеной устной и, отчасти, книжно-письменной речи - следствие негативных процессов, происходящих во внеязыковой действительности; они тесно связаны с общими деструктивными явлениями в области культуры и нравственности.
Эвфемизация речи
В определенной степени противоположным по характеру, целям и результатам используемых средств является процесс эвфемизации речи, также весьма характерный для современного ее состояния.
Как кажется, для процесса эвфемизации существенны следующие моменты:
1) оценка говорящим предмета речи как такового, прямое обозначение которого может быть квалифицировано - в данной социальной среде или конкретным адресатом - как грубость, резкость, неприличие и т.п.; по всей видимости, лишь определенные объекты, реалии, сферы человеческой деятельности и человеческих отношений могут вызывать подобную оценку - другие с этой точки зрения "нейтральны"; поэтому эвфемизации подвергается не всякая речь, а речь, связанная с определенными темами и сферами деятельности (см. об этом ниже);
2) подбор говорящим таких обозначений, которые не просто смягчают те или иные кажущиеся грубыми слова и выражения, а маскируют, вуалируют суть явления; это особенно ясно видно на примере семантически расплывчатых медицинских терминов типа новообразование вместо пугающего опухоль или иноязычных - потому не всем понятных - терминов типа педикулёз вместо вшивость и под., а также в использовании слов с "диффузной" семантикой: известный, определённый, надлежащий, специальный и т.п. (см. об этом ниже);
3) зависимость употребления эвфемизма от контекста и от условий речи: чем жестче социальный контроль речевой ситуации и самоконтроль говорящим собственной речи, тем более вероятно появление эвфемизмов; и, напротив, в слабо контролируемых речевых ситуациях и при высоком автоматизме речи (см. общение в семье, с друзьями и т.п.) эвфемизмам могут предпочитаться "прямые" обозначения, или дисфемизмы (о понятии социального контроля в процессах речевого общения см. Крысин Л.П. Из истории употребления слов особый и специальный // Русистика, 1990, № 2, 64-69.);
4) социальная обусловленность представления о том, что может быть эвфемизмом: то, что в одной среде расценивается как эвфемизм, в другой может получать иные оценки (см. ниже).
Темы и сферы эвфемизации
Оценка говорящим того или иного предмета речи с точки зрения приличия / неприличия, грубости / вежливости обычно бывает ориентирована на определенные темы и на сферы деятельности людей (или отношений между ними). Традиционно такими темами и сферами являются:
- некоторые физиологические процессы и состояния; ср. освободи нос! - вместо высморкай!; освободить кишечник; недомогание (о менструации); Она ждет ребенка (вместо: Она беременна) и др.;
- определенные части тела, связанные с 'телесным низом'; объекты этого рода таковы, что и непрямое, эвфемистическое их обозначение в бытовой речи воспринимается большинством как не вполне приличное; <>
среди медиков, как известно, для этих целей используется латынь;
- отношения между полами; ср.: находиться в близких, интимных отношениях, в интимной связи, физическая близость; просторечное употребление глаголов встречаться, дружить, гулять (с кем-либо); У нас с ним ничего не было - имеется в виду физическая близость, и т.п.;
- болезнь и смерть: недомогание, плохо себя чувствовать вместо болеть, хворать; Она совсем плохая о безнадежно больной, ушел от нас, его не стало вместо умер; кончина вместо смерть; летальный исход как медицинский эвфемизм, заменяющий "слишком прямое" смерть, и др. <>
Эти сферы эвфемизации можно назвать личными; они касаются личной жизни и личности говорящего, адресата и третьих лиц.
Кроме того, явление эвфемизации наблюдается и в различных сферах социальной жизни человека и общества. Важно подчеркнуть, что в современных условиях наибольнее развитие получают как раз способы и средства эвфемизации, затрагивающие социально значимые темы, сферы деятельности человека, его отношений с другими людьми, с обществом, с властью.
Эвфемизмы в социальных сферах деятельности человека
Рассмотрим этого рода эвфемизмы, характеризуя (1) цели эвфемизации; (2) сферы социальной жизни, в которых чаще, чем в других, используются эвфемистические языковые средства; (3) языковые способы и приемы эвфемизации; (4) социальные различия между говорящими в создании и использовании эвфемизмов.
Цели эвфемизации речи
1. Основная цель, которая преследуется говорящими при использовании эвфемизмов в социальных и межличностных отношениях, - стремление избегать коммуникативных конфликтов и неудач, не создавать у собеседника ощущения коммуникативного дискомфорта.
В эвфемизмах этого рода иначе, в более вежливой форме - по сравнению с иными способами номинации - называют объект, действие, свойство. Ср., напр., употребляющиеся в функции своеобразных терминов слова слабослышащий вместо глухой, незрячий вместо слепой, а также высказывания типа Она недослышит, Он прихрамывает о сильно хромающем человеке, Да что-то я приболел - температура под сорок, и т.п.
Канцелярский штамп заслуженный отдых (покой) в сочетании уйти (проводить) на заслуженный отдых (покой) ощущается говорящими как более вежливое выражение, чем слово пенсия, в особенности если оно употребляется в присутствии лица, о котором идет речь (по-видимому, потому, что слово пенсия может вызвать у адресата нежелательные ассоциации с социальной ущербностью).
Ср. случаи более индивидуальных эвфемизмов подобного рода:
- Присядьте, прошу вас, присядьте - вот те, на балконе, гости! (Председательствующий на съезде народных депутатов, апрель 1992 г.) - здесь словоформа сядьте расценивается говорящим, видимо, как недостаточно вежливая;
- Это платье вас ... э-э... взрослит (говорящий избежал слова старит);
- Ты стал какой-то... - Взрослый - так сейчас говорят, чтобы не сказать: старый. - (Смех) Да-да (Записи устной речи, 90-е годы).
2. Более специфической - в социальном смысле - является другая цель эвфемизации: вуалирование, камуфляж существа дела. Эвфемистические средства, используемые для этой цели, весьма разнообразны и характерны, как кажется, именно для нашей языковой действительности. Причина этого - в общей лживости системы и обслуживающего ее идеологического аппарата, в боязни огласки неблаговидной или антигуманной деятельности. Недаром камуфлирующие наименования наиболее частотны при описании того, что надо скрывать: жизни лагеря или тюрьмы, работы оборонных предприятий, а в недавнем прошлом - скрытой деятельности верхушки коммунистической партии и госаппарата, работы ЧК - ОГПУ - НКВД - МГБ - КГБ, которые получили устойчивое эвфемистическое наименование компетентные органы.
Например, лагерь или тюрьма в административно-деловом жаргоне называется учреждение (В это учреждение поступило много новых людей. - Телевидение, 27.8.1991, интервью с работниками МВД); сочетанием отдельно стоящее помещение обозначается штрафной изолятор в лагере (см. в повести Л. Разгона "Непридуманное"); слово надзиратель в последнее время вытеснено более туманным и не столь одиозным контролёр; вместо слова агент или пейоративного стукач говорят информатор или доброжелатель (ср. в речи бывшего охранника И.В. Сталина - Рыбина: Агент неудобно говорить, ну, доброжелатель можно сказать, доброжелатель. - Телевидение, 12.9.1991); ср. также: В обслуживание (так на гэбистском жаргоне звали оперуполномоченные свою работу) дали огромную территорию (Комсомольская правда, 29.7.1991).
Весьма показательны также в качестве "камуфлирующих" многочисленные наименования с первой частью спец-: спецконтингент (о заключенных или ссыльных), спецотдел (а также особый отдел в воинских подразделениях, в гражданских - первый отдел, что также является эвфемистическим обозначением службы сыска и цензуры), спецраспределение, спецсектор, спецзадание, спецполиклиника, спецхран - как сокращенное название отдела специального хранения книг в библиотеке, то есть книг, не выдаваемых читателям без особого на то разрешения, и т.п.
Спецакция и просто акция на этом жаргоне обозначает 'расстрел, приведение в исполнение смертного приговора', а словосочетание высшая мера (из высшая мера наказания), эвфемистически обозначающее приговор к смертной казни, стало официальным юридическим термином (который в просторечии и арготическом употреблении стянулся до вышка и вышак).
Сюда же примыкает вуалирующее употребление глаголов нейтрализовать и обезвредить в контекстах типа: Надо было нейтрализовать охрану ( = 'перебить, уничтожить'), После того, как часовой был обезврежен... ( = убит или приведен в состояние, когда он не может действовать), физическое устранение - вместо убийство (В "Вечерней Москве" появилась провокационная статья о якобы готовящемся физическом устранении президента. - Телевидение, 20.4.1993) и нек. др.
В военном языке с давних пор употребляются обозначения, с помощью которых от противника скрывается подлинный смысл передаваемых сообщений: хозяйство в значении 'воинская часть', огурцы в значении 'снаряды' и т.п. Эта традиция была воспринята и при описании деятельности оборонных и всяких иных "закрытых" предприятий: ящик в значении 'завод, институт' (Работаю в ящике; Их распределили по ящикам - о выпускниках института) - из сочетания почтовый ящик номер такой-то; объект - в значении 'военный объект' или 'промышленный объект оборонного характера' (см. многочисленные примеры употребления слова объект в таком смысле в "Воспоминаниях" А.Д. Сахарова), изделие - о бомбе, ракете и тому подобной продукции военного назначения: Приехав на полигон (для ядерных испытаний), мы узнали о неожиданно возникшей очень сложной ситуации. Испытание было намечено в наземном варианте. Изделие в момент взрыва должно было находиться на специальной башне, построенной в центре испытательного поля (А.Д. Сахаров. Воспоминания); продукт: Продуктом называли начинку для атомных бомб (Телевидение, 18.10.1991).
Камуфлирующими являются эвфемизмы, которые в недавнем прошлом использовались для обозначения действий и свойств представителей партийного и советского аппарата (любого уровня). Жизнь внутри партийной верхушки, внутри структур власти должна была скрываться от непосвященных, и поэтому сообщения о тех или иных событиях в этих сферах изобиловали весьма расплывчатыми оборотами типа: для служебного пользования - о секретных документах, рассмотрен организационный вопрос (это означало, что какой-либо партийный или советский начальник выведен из состава руководящего органа, понижен в должности и т.п.), были сделаны оргвыводы (обозначение репрессивных мер, примененных к какому-нибудь функционеру или вообще работнику), вести себя нескромно (о партийном хапуге, коррупционере и т.п.); ср. также полушутливое - но от этого не меняющее своей эвфемистической сути - жизнелюб применительно к какому-нибудь чиновнику пьянице или развратнику. Кое в чем такое словоупотребление сохраняется и в наши дни, ср.: Была отмечена нескромность главы администрации, который использовал свое служебное положение в корыстных целях [то есть брал взятки, торговал государственным имуществом и т.п.] (Радио, 15.3.1993).
Камуфлирующие слова и обороты весьма распространены и вне той специфической среды, которая связана с репрессивной системой, военно-промышленным комплексом или с отношениями внутри партийных и властных структур. К ним прибегают в тех случаях, когда прямое обозначение объекта, действия, свойства, по мнению говорящего, может вызвать нежелательный общественный эффект, негативную реакцию массового адресата, осуждение и т.п.
Таковы, напр., словосочетания либерализация цен, освобождение цен, упорядочение цен, свободные цены в языке современной прессы, в речевой практике экономистов, представителей власти и др. В буквальных своих значениях эти сочетания могут прилагаться к любым ценам и любым процессам, происходящим с ценами: понижению, повышению, сохранению на том же уровне, приведению их в порядок, как это следует из смысла слов освобождение, либерализация, свободный, упорядочение. Однако в действительности они обозначают рост цен, более высокие, чем прежде, цены, но обозначают, так сказать, не впрямую, а вуалируя малоприятное для большинства людей явление.
Ср.: Последствия реформы обнаруживаются в виде инициируемой сверху гиперинфляции и беспрецедентного взвинчивания цен на продовольственные и промышленные товары первой необходимости, почему-то нежно названного здесь благозвучным именем "либерализация" ("Московский комсомолец", 2.2.1992, интервью с экономистом Л.И. Пияшевой); Под благозвучным названием упорядочения цен повышены цены на ряд товаров повседневного спроса (Радио, 16.10.1991); Указ, который кокетливо называется "О регулировании цен на некоторые виды энергопродуктов", на самом деле значительно повышает цена на все нефтепродукты и большую часть других видов топлива (Телевидение, 20.9.1992).
Власть стремится смягчить удары, наносимые населению реформами в области экономики. Так, в начале 80-х годов талоны на получение сахара, мыла и других товаров первой необходимости, ставших дефицитными (по торговой терминологии такие товары называются эвфемистично товарами повышенного спроса), снабжались лицемерной надписью "Приглашение". Действия правительства, направленные на повышение цен, увеличение налогов и т.п., само же правительство называет весьма аморфным по смыслу и эвфемистическим по существу словосочетанием непопулярные меры.
Стремление скрыть смысл явлений просматривается и в таких обозначениях, как воины-интернационалисты (о советских солдатах в Афганистане в 1979-1990 гг.), дружеская помощь братскому афганскому народу, ограниченный контингент войск на территории этого же Афганистана (ср. использование более прямых номинаций агрессия, оккупация, оккупанты - в радиопередачах Би-Би-Си, "Голоса Америки", радиостанции "Свобода").
В связи с распадом Советского Союза и усилением вражды между некоторыми, прежде "братскими", его народами, сообщения о кровавых событиях в тех или иных районах Кавказа, Средней Азии, Прибалтики, Молдавии и др. также нередко подаются в "вуалирующем", смягчающем тоне, для чего используются эвфемизмы типа: сохраняется напряженность (В Нагорном Карабахе сохраняется напряженность... имеются убитые и раненые. - Радио, 1991), пострадать (В боях пострадало свыше сорока человек, из них восемь убиты. - Телевидение, 1991), пойти на крайние меры (В этой обстановке нежелательно было бы пойти на крайние меры и ввести туда войска. - Телевидение, 1991), непредсказуемые последствия (Этот шаг азербайджанского правительства может иметь непредсказуемые последствия: обозреватели сходятся на мнении, что военных действия в Нагорном Карабахе избежать не удастся. - Радио, 1990) и т.п.
Напряженность отношений между различными народами и национальными группами рождает у людей, выступающих публично (у журналистов, комментаторов, депутатов, политических деятелей и др.) боязнь неточным словом, неловким выражением усилить эту напряженность, невольно способствовать межэтническим раздорам. Отсюда - шаг к ложной интерпретации смысла некоторых единиц как слишком прямого, грубого, а самих этих единиц - как могущих нанести моральный ущерб адресату или тем, о ком идет речь.
Так, с недавних пор вместо однословного обозначения представителей народоы Кавказа, Средней Азии и некоторых других регионов в прессе, по радио и телевидению стали употреблять описательные обороты: лица армянской национальности (вресто армяне), лицо узбекской национальности (вместо узбек) и даже лица кавказской национальности (хотя такой национальности, как кавказец, не существует). В некоторых случаях такого рода описательными оборотами стремятся скрыть более узкий смысл, более конкретный объект, прямое называние которого представляется говорящему не совсем удобным, потому что раскрывает его подлинные взгляды, намерения или цели. Так, представители националистически настроенных литературных кругов под словосочетанием русскоязычные писатели иногда имеют в виду писателей-евреев; участники летних (1992 года) митингов у здания Останкинского телецентра вначале выдвигали требование оно было начертано на плакатах - "Долой нерусское телевидение!", но вскоре перешли к более ясным лозунгам: "Еврейское телевидение - Израилю!", "Долой сионизм в эфире! и т.п.
3. Третья цель, преследуемая говорящими при употреблении эвфемизмов, заключается в стремлении сообщить нечто адресату таким образом, чтобы это было понятно только ему. Разумеется, такого рода зашифрованность сообщения относительна, и очень скоро она становится мнимой, если подобные сообщения содержатся не в частной переписке, а публикуются и тем самым делаются доступными для интерпретации каждому читающему или слушающему.
С этой точки зрения весьма характерны разного рода объявления, публикуемые в печати или вывешиваемые, так сказать, в самодеятельном порядке на остановках, у станций метро, на заборах и столбах и т.д. "Меняю трехкомнатную квартиру на четырехкомнатную по солидной договоренности" - здесь за словами "солидная договоренность" скрыто обещание хорошо оплатить разницу в площади обмениваемых квартир. Ср. также более характерное: "Меняю однокомнатную квартиру на двухкомнатную по очень хорошей договоренности" и даже "Меняю Луганск на Москву за очень хорошую договоренность", где в типе управления проглядывает модель управления того предиката, который заменен эвфемизмом: ср. платить, плата за что-нибудь.
В сфере, которая связана с обменом и получением жилья, немало и других эвфемизмов. Каждому, кто вплотную сталкивался с этой вызывающей тягостные ощущения сферой, хорошо известно, что, например, перспективная семья - это семья, в которой родители находятся в так называемом репродуктивном возрасте, то есть, проще говоря, семья, в которой могут родиться дети. А перспективная квартира - это нечто почти противоположное по смыслу и даже зловеще-бесчеловечное по сути: квартира, в которой живет престарелый (и, стало быть, неперспективный в только что рассмотренном смысле) человек и которая, следовательно, скоро освободится.
С вуалированием, сокрытием сути даваемого сообщения связан и еще один тип объявлений - касающийся отношений между мужчинами и женщинами. Ср. следующие примеры: Молодая женщина окажет услуги состоятельному мужчине; Стройная, умная, молодая женщина ищет личного спонсора; Хочу наказывать непослушную даму; Юноша 20 лет ищет наставницу (объявления в газете "Частная жизнь", 1992). Выделенные слова и обороты - явные эвфемизмы: они употребительны не в их словарных значениях, а тех, которые хочет выразить адресант; при этом, правда, эти эвфемизмы плохо выполняют своё камуфлирующее предназначение, так как их "тайный" смысл прочитывается достаточно легко (ясно, о какого рода услугах идет речь, с какой целью ведутся поиски личного спонсора, чему именно должна обучать юношу 20-ти лет его наставница и чем вызвано желание наказывать непослушную даму). Ср. также специфическое понимание слова комплексы в таком объявлении: На высокооплачиваемую работу требуются девушки без комплексов (имеются в виду потенциальные проститутки), а также весьма конкретное осмысление слова привычки (точнее - словосочетания вредные привычки) в объявлении о найме на работу: Предприятию требуются водители и экспедиторы. Лиц с вредными привычками и старше 35 лет просим не обращаться (под лицами с вредными привычками подразумеваются любители выпить).
Сферы социальной жизни, в которых используются эвфемизмы
1. Традиционной сферой, в которой активно употребляются эвфемистические средства выражения, является дипломатия. Совершенно очевидно, что те коммуникативные задачи, с которыми приходится иметь дело дипломатам и политикам, невозможно решить, используя лишь прямые номинации, обходясь без обиняков, намеков, недоговоренностей, камуфляжа, то есть - без всего того, для выражения чего как бы и предназначены эвфемизмы.
Часто мелькающие сейчас на страницах печати и в эфире слова и обороты (некоторые из них уже упоминались) типа пойти на крайние меры, непредсказуемые последствия, конфронтация (применительно к ситуациям, когда идет война, хотя и, возможно, локальная), определенные круги, соответствующие инстанции, миротворческие акции, принцип взаимности (ср.: Право "око за око", на языке дипломатии именуемое принципом взаимности... - Телевидение, 12.5.1993) и т.п. - родились именно в дипломатическом речевом обиходе.
2. Репрессивные действия власти: задержать вместо арестовать (ср. в интервью с начальником Главного управления внутренних дел Москвы: - Скажите, кого-нибудь арестовали из участников этой акции? - Мы задержали несколько человек, им будет предъявлено обвинение в умышленном нарушении общественного порядка и злостном хулиганстве (Телевидение, 1.5.1993), высшая мера вместо смертная казнь, применить санкции - этот оборот употребляется в весьма неопределенном смысле: он может означать привлечение к уголовной ответственности, лишение свободы, экономическую или военную блокаду районов и целых государств (ср. Блокада - а все литовцы употребляют именно это слово, отвергая предложенные правительством СССР эвфемизмы, - не ожесточила и не озлобила жителей республики. Скорее, они говорят о "санкциях" с недоумением и обидой... - "Демократическая Россия", 1990, № 3; Санкции, применяемые ООН в отношении Ирака, оказываются малоэффективными. - Телевидение, июль, 1992).
Сюда же примыкают характерные для недавнего прошлого обозначения мер партийного и административного воздействия на людей: предупредить, поставить на вид, указать - как правило, без заполнения валентности содержания: Бюро предупредило Иванова (поставило на вид, указало); поправить (ср. превратившееся в расхожую шутку: Если я не прав, старшие товарищи меня поправят) и др.
3. Государственные и военные тайны и секреты, числу которых относится производство оружия, определенных видов техники, социальный и численный состав учреждений (не только военных), профиль их работы и многое другое. Ср. приводившиеся выше примеры употребления слов объект, продукт, изделие, ящик и др., а также следующие примеры: разработка необычных видов оружия (имеется в виду бактериологическое оружие), нетрадиционные формы войны (имеются в виду формы войны, направленные на полное уничтожение живой силы противника с сохранением его военной техники).
4. Деятельность армии, разведки, милиции, уголовного розыска и некоторых других органов власти, действия которых не должны быть "на виду". Здесь употребительны слова и обороты с достаточно общим смыслом, в то время как применяются они по отношению к конкретным действиям и явлениям: задание, операция (идти на задание, выполнить задание, провести операцию по задержанию преступника), объект в значении 'лицо, за которым ведется негласное наблюдение' (ср.: Он уточнил, где находится "объект", то есть Солженицын... В этот момент я увидел "объекта" с приятелем, выходивших из дверей магазина. - Совершенно секретно, 1992, № 4), акция, специальная акция (ср.: На встрече с резидентом КГБ Вадиа Хаддаг изложил перспективную программу диверсионно-террористической деятельности НФОП... Основной целью специальных акций НФОП является повышение эффективности борьбы Палестинского движения сопротивления против Израиля, сионизма и американского империализма, осуществление акций против американского и израильского персонала... - Из постановлений Политбюро ЦК КПСС; "Московские новости", 14.2.1992), учреждение закрытого типа, жаргонно-профессиональное иметь, получить допуск (без указания объекта: к секретной документации, к секретной работе), невыездной - о человеке, связанном с секретной работой и потому не имеющем возможности ездить за границу (в дальнейшем было распространено на политически неблагонадежных лиц).
6. Сфера распределения и обслуживания: товары повышенного спроса, дефицитные товары, дефицит (Дефицит выбросили); в бытовой речи и в просторечии распространены обороты организовать, устроить что-нибудь в значении 'содействовать в приобретении какого-нибудь товара': Устрой мне холодильник за полторы цены; А кухонный гарнитур организовать можешь?
6. Отношения между различными национальными и социальными группами, статус этих групп: некоренное население - может быть употреблено применительно к русским, живущим в Прибалтике или других бывших республиках СССР; этническая чистка - уничтожение в том или ином районе (городе, республике) лиц, не принадлежащих к господствующей в этом районе нации; впервые было употреблено применительно к ситуации в Югославии, где сербы уничтожают мусульман, хорваты - сербов на территории Хорватии, а затем стало использоваться по отношению к ситуациям в бывшем СССР (ср.: В Горном Бадахшане хорошо помнят, что, взяв под контроль Душанбе, некоторые солдаты правительственных войск занялись этническими чистками, при этом, в первую очередь, уничтожались памирцы. - "Независимая газета", 5.7.1993); гастролёры из кавказского региона - о преступных группах в Москве и Петербурге, состоящих из "лиц кавказской национальности"; группы повышенного риска - о наркоманах, гомосексуалистах, проститутках, которые имеют более высокую (чем другие социальные группы) вероятность заразиться СПИДом.
7. Некоторые виды профессий, эвфемистическое обозначение которых имеет целью повысить престиж этих профессий или скрыть негативное впечатление от обозначаемого "прямым" наименованием рода занятий: оператор машинного доения, оператор на бойне, оператор очистных работ (ср. прежнее ассенизатор, переставшее выполнять свою эвфемистическую функцию), контролер вместо надзиратель, исполнитель - о человеке, приводящем в исполнение смертные приговоры (ср. палач) и др. Существенную роль в этой группе эвфемизмов играют иноязычные обозначения, ср.: Профессия Олега гораздо более романтичная и жизненная: он инструктор по случке собак. Олег, правда, обижается, когда его называют "вязальщиком" (от профессионального значения глагола вязать - 'случать (животных)'), но ничего не имеет против киносексопатолога ("Московский комсомолец", 8.2.1992) - более подробно об этом см. в следующем разделе.
Языковые способы и средства эвфемизации
1. Слова-определители с "диффузной" семантикой: некоторый, известный, определенный, соответствующий, надлежащий и нек. др. Ср.: Я имею к этому некоторое отношение - может говориться несколько иронически в ситуации, когда говорящий прямо причастен к P (например, он автор книги, о которой идет речь, участвовал в разработке данного проекта и т.п.); Не советуясь с нами, он (президент) поддерживает правительство, которое своими действиями привело страну к известным результатам (= плохим, негативным) (Радио, 8.4.1992, выступление депутата Верховного совета); Стало совершенно явным, что - воспользуемся введенной в оборот Михаилом Горбачевым терминологией - "определенные деструктивные силы" делают всё возможнное, чтобы... (Российская газета, 29.8.1991); Чемпион мира не лучшим образом распорядился своими фигурами в цейтноте (то есть плохо) (Телевидение, 28.2.1992).
2. Номинации с достаточно общим смыслом, используемые для называния вполне конкретных предметов и понятий: акция, изделие, объект, продукт, учреждение (примеры см. выше), материал в значении 'компрометирующие сведения о ком-либо' (На вас поступил материал), сигнал в значении 'сообщение о чем-либо неблагоприятном в высшие инстанции' (В свое время мы не прислушались к сигналам с мест) и др. В качестве обозначений конкретных объектов и действий могут использоваться даже местоимения (то есть слова с наиболее общим смыслом): (Диалог матери и 16-летней дочери) - У тебя что-нибудь было с Толей? - Ну, что ты, мам, - ничего не было (запись устной речи); Друга Сюзанны зовут Джино. Сюзанна показывает Илоне, какое у Джино "это", и Илона говорит: "Надо же, кто знает, вошло бы в меня такое!" ("Частная жизнь", 1991, № 1).
3. Иноязычные слова и термины, употребляемые как обозначения, более пригодные для вуалирования сути явления, чем исконная лексика: либерализация (цен), канцер (вместо рак), педикулёз (вместо вшивость), селадон (вместо оскорбляющего слух слова бабник), деструктивный 'разрушительный' (деструктивные силы), конфронтация 'противостояние' (иногда с применением оружия).
4. Аббревиатуры, особенно характерные для репрессивной сферы и сфер, связанных с сокрытием государственных и военных тайн: ВМ = высшая мера (наказания), ДСП = для служебного пользования, СС = совершенно секретно (гриф на документах; в профессиональном обиходе такой гриф именовался "два Семена"), зэк (из заключенный каналоармеец - аббревиатура возникла во время строительства Беломорско-Балтийского канала), ПКТ = помещение камерного типа (на самом деле, попросту - камера) и др.
5. Некоторые слова, обозначающие неполноту действия или слабую степень свойства, употребляемые не в своем обычном значении, а в качестве смягчающего эвфемизма: Он недослышит (о глухом), Он прихрамывает (о хромом), приостановить (деятельность организации, членство в партии и т.п.) - может обозначать не только временное, но и полное прекращение действия, деятельности.
6. Некоторые глагольные формы с приставкой под-: подъехать, подойти, подвезти и нек. др., которые ощущаются частью говорящих (главным образом носителями просторечия) как более вежливые, смягчающие прямое отношение к адресату и потому употребляются ими в качестве эвфемистических замен "прямых" обозначений приехать, прийти, привезти, довезти (в литературном языке, как известно, глаголы с приставками под-, при- несинонимичны). Ср.: - Можно к вам подъехать, чтобы обсудить это прямо сегодня? Я часам к шести подойду. Вы у себя будете? До метро подвезите, пожалуйста (записи устной речи). Ср. также эвфемизм подсказать в контекстах типа: - Не подскажете, как пройти к Военторгу?).
Социальные различия между говорящими в создании и использовании эвфемизмов
Эвфемизмы, в отличие от большей части лексических средств языка, особенно чутки к изменениям в области культуры человеческих отношений и нравственных оценок тех или иных явлений общественной жизни. То, что кажется эвфемизмом на одном этапе развития общества, перестает им быть на следующем, превращаясь в средство, которое, с точки зрения большинства носителей данного языка, именует объект слишком прямо. Ср. характерный пример: "В первые годы революции получает широкое распространение термин "дефективный" со многими его производными. Этот научный термин должен был покрыть и закрыть целую группу очень различных слов: ненормальный, неполноценный, невменяемый, "недоделанный", слабоумный, псих, дурной, иногда даже - идиот и сумасшедший, и ещё многие другие... Некоторые (из этих слов) уже были когда-то эвфемизмами, а потом стали звучать как очень прямые и крепкие слова..." (Боровой Л. Путь слова. М., 1963, 450). Заметим, что и новейшие средства и способы обозначения психической ненормальности быстро утрачивают свойство эвфемистичности и расцениваются носителями языка как прямые (и потому оскорбительные для характеризуемого лица) обозначения: шизик, (он) с приветом, (У него) крыша поехала и т.п.
Кроме временного фактора существенен и фактор социальный: в разной социальной среде - неодинаковое представление о том, что "прилично" и "неприлично" и, соответственно, о том, что может именоваться прямо, без обиняков, а что должно получать "вуалирующие", эвфемистические обозначения.
В этом смысле весьма примечательны различия между носителями литературного языка, с одной стороны, с, с другой, людьми, использующими в качестве основного или единственного средства местный диалект, городское просторечие, социальный жаргон и какие-либо еще некодифицированные подсистемы национального языка.
Полевыми исследователями территориальных диалектов и просторечия давно замечено, что носители этих подсистем склонны прямо называть некоторые объекты и действия, относящиеся к анатомии и физиологии человека, к отношениям полов, употреблять обсценную лексику как в ее экспрессивной, так и в номинативной функции. Однако неверно было бы считать, что в этой социальной сфере нет потребности в эвфемизации речи.
Напротив, и в диалектах, и в просторечии имеются весьма развитые "микросистемы" лексических средства, которые служат для эвфемистического обозначения табуируемых объектов, процессов, свойств. Ср., например, глаголы озорничать, озоровать, шалить, баловать, баловаться, которые используются для называния некоторых негативно оцениваемых действий: Продавцы озорничают: хочу - открою в два, хочу - в три, а хочу и вовсе не приду; А на заводе-то озоруют: молоко водой разбавляют; На дорогах да и в лесах тогда кого только не было: и белые, и красные, и зеленые, - и все шалили, нашего брата обирали (записи устной речи); - Они, старики, просты; для них это птичий грех - со снохой баловаться (М. Горький. Дело Артамоновых); - Мальчику с девочкой дружиться - это хорошее дело: Только баловаться не надо... И простейшими словами объясняла нам, что значит "баловаться" (М. Горький. В людях); Белые казаки, мстя Андрею за уход в красные, люто баловались с его женой (М. Шолохов. Поднятая целина).
В зависимости от ситуативных условий речи - от типа собеседника, тональности общения, его цели, иллокутивных и перлокутивных свойств речевого акта и т.п. - и носители диалектов, и говорящие на просторечии, прибегая к эвфемистическимсредствам, могут проявлять так называемую гиперкоррекцию: эвфемистической замене подвергаются даже те слова и обороты, которые в иной социальной среде (например, у носителей литературного языка) не оцениваются как "неприличные" и грубые. Например, по нашим наблюдениям, некоторые носители современного русского просторечия заменяют название бабье лето оборотом женское лето, избегают слов сортир (вследствии фонетической и смысловой ассоциации его с соответствующим ненормативным глаголом), яйца (употребляя в качестве названия продукта только слово яички и ложно оценивая его как более приличное, хотя, как известно, в качестве анатомического термина используется именно уменьшительная форма) и нек. др.
Своеобразные функции выполняют эвфемизмы в социальных жаргонах. По-видимому, главная из них - сокрытие, вуалирование сущности обозначаемого понятия, иногда с элементами словесной шутки, игры, каламбура. Ср.: академия, дача, курорт 'о лагере, тюрьме'; браслеты 'наручники', быть больным 'находиться под арестом', облегчить, обмыть, помыть 'обокрасть', буфера, литавры 'женские груди', поиметь, оприходовать, поджениться, поставить пистон и мн. др. 'совершить половой акт' (воровское арго), бемоль 'живот (преимущественно у женщины)', забемолеть 'забеременеть', жмурик 'покойник', камертон 'стакан, ёмкость для выпивки', синкопа 'хромой человек' (жаргон лабухов); гонец 'торговец наркотиками', колики 'наркотики, вводимые при помощи шприца', машина, самосвал 'шприц', трава, травка 'наркотики', черняга 'низкосортный морфий' и др. в жаргоне наркоманов (см. Грачев М.А., Гуров А.И. Словарь молодежных сленгов. Горький, 1989.1989; Балдаев Д.С., Белко В.К., Исупов И.М. Словарь тюремно-лагерного блатного жаргона. М., 1992. и др., 1992).
Эвфемистичны многие слова современного молодёжного жаргона: Если девушка странная или выпившая, то о ней могут сказать "отъехавшая" (Аргументы и факты, 1992, № 10); ср. также слова синеглазка, мелодия 'о милицейской машине', в откате, в пожаре 'в состоянии сильного опьянения', синусоида 'нетрезвое состояния', тундра, тайга 'о глупом и недалеком человеке', очко 'анальное отверстие', резина 'презерватив', залететь 'заразиться венерической болезнью', а также 'получить нежелательную беременность' и др. (см. Стернин И.А. (ред.) Словарь молодежного жаргона. Воронеж, 1992; Файн А., Лурье В. Всё в кайф! Санкт-Петербург, 1992).
(Крысин Л.П. Эвфемизмы в современной русской речи // Русистика. - Берлин, 1994, № 1-2. - С. 28-49. URL http://www.philology.ru/linguistics2/krysin-94.htm)

Кузьмина Н.А.
Деидеологизация или новая идеологизация? (идеологемы нового времени)

Современные лингвисты, занимающиеся изучением тоталитарного «новояза» советской эпохи, констатируют, что изменение общественно-политической ситуации в России повлекло за собой деидеологизацию языка, то есть, как пишет Н.С. Валгина, «освобождение семантики слов от политических и идеологических довесков» [Валгина Н.С. Активные процессы в современном русском языке. – М., 2003, 86]. Следствием этих процессов обычно считается «преодоление новояза», «перестройка аксиологического сознания», замена свойственной тоталитарному языку жесткой политической диглоссии аксиологическим плюрализмом [Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Современная политическая коммуникация. // Современный русский язык. Социальная и функциональная дифференциация. – М., 2003.– С. 151-231; Крысин Л.П. Проблемы социальной и функциональной дифференциации языка в современной лингвистике. // Современный русский язык. Социальная и функциональная дифференциация. – М., 2003. – С. 11-33; Купина Н.А. Живые идеологические процессы и проблемы культуры речи. // Язык. Система. Личность. – Екатеринбург, 2005. – С. 90-104].
Исследователи полагают, что «новые волны идеологизации пока не обладают достаточной силой влияния на языковое сознание» [Купина Н.А. Живые идеологические процессы и проблемы культуры речи. // Язык. Система. Личность. – Екатеринбург, 2005, 98]. Попробуем подтвердить или опровергнуть это утверждение на примере анализа идеологемы губернатор в региональных СМИ. Идеологемой мы называем вербализованный политический смысл, политическую идею. Таким образом, означаемое идеологемы есть некий политический концепт, означающее – языковые единицы разного ранга. Разделяя представление большинства современных исследователей (В.А. Маслова, Р. Водак, Е.И. Шейгал, Н.А. Купина) о том, что мифы в политическом дискурсе есть принимаемые на веру стереотипы массового сознания, считаем, что идеологема, как правило, обнаруживает глубинную мифологическую семантику, способную откликаться на новые социальные запросы и наполняться новой событийностью.
Материалом для исследования послужили выпуски программы «Час новостей» ГТРК «Омск» и новостные блоки радио «Серебряный дождь в Омске». Необходимо заметить, что названные СМИ находятся под контролем правительства Омской области и лично губернатора Л.К.Полежаева. Это обстоятельство во многом определяет специфику формируемой ими идеологической картины мира. В работе использовался метод когнитивного моделирования и методика дискурсивного изучения коммуникативных ролей.
Само по себе слово губернатор относится к разряду возрожденных историзмов, хранящихся «в глубинных запасниках языка» (Н.С. Валгина). Его функционирование, на наш взгляд, доказывает, что «смена речевых одежд» никоим образом не повлияла на глубинную тоталитарную идеологическую ориентацию российского общественного сознания. Проведенный нами анализ показывает, что определяющим для картины мира, репрезентированной в новостных программах перечисленных СМИ, является концептуальная модель «Власть – это губернатор», которая по сути представляет собой современный, исторически конкретизированный вариант универсальной для политического дискурса метафоры персонификации власти.
Ее наиболее полным языковым репрезентантом является формула «правительство Омской области и лично (вариант – в лице) Леонид Константинович Полежаев», воспроизводящая стереотипы недавнего исторического прошлого. На самом деле, областные СМИ настойчиво формируют представление о том, что власть в регионе персонифицирована (наиболее частотная перифраза – глава региона), отождествлена с конкретной личностью, человеком, который является единственным и абсолютным «хозяином» региона, его «мудрым правителем», осведомленным обо всех без исключения сторонах жизни области. Другие представители власти выглядят лишь фоном для фигуры губернатора, они, как правило, не конкретизированы (правительство Омской области, исполнительная власть, министерство). Ср. Губернатор - идеолог тех реформ, которые проводятся у вас, это его идея ипотеки, его идея поддержки молодых учителей и врачей, которые едут на село. Поэтому для него важно, чтобы ЗС поддерживало его начинания (Радионовости, 21.02.2007).
Что касается другого обязательного субъекта дискурса - народа, то он представлен набором узнаваемых социальных ролей-функций: простой труженик (шофер, доярка, учительница, сельский врач), пенсионер/представитель молодого поколения (маркеры прошлого и будущего), молодая мать, гость нашего города и под. «Народ» в интерпретации СМИ всецело одобряет работу властей и отождествляет все позитивные перемены в области с именем Губернатора, в котором видит гаранта стабильности: «Новые микрорайоны Губернатор для омичей строит – туда большие транспортные потоки пойдут!» (интервью с «простым шофером»), «на протяжении многих лет в Омской области губернатор - гарант выполнения многих социальных программ» (сотрудники больницы скорой помощи); «модернизация сельских лечебных учреждений должна быть продолжена. Такое поручение Глава региона дал областному министерству здравоохранения после разговора с местными врачами; «жилье получили благодаря губернаторской программе» (семейство бюджетников Корженковых); Людмила Зюликова, учитель русского языка и литературы Большереченской общеобразовательной школы №2: " Учитель, особенно на селе - это значимо//В нашей школе, конкретно, мы получили оборудование, учителя, приходящие в школу, - подъемные получали. Это приятно. Забота правительства и особенно Омской области, Леонид Константинович!»; «Из 38-ми единоросов, выдвинутых на выборах в горсовет, победу одержали 34. Сделав такой выбор простые омичи в очередной раз поддержали курс областной власти и лично Главы региона».

Образ губернатора, реконструируемый по текстам СМИ, представлен системой частных концептуальных моделей, означаемым которых выступает губернатор, а означающие очерчивают понятийные сферы этого концепта и позволяют выделить его базовые концептуальные признаки. В названной системе выделяется центральная, наиболее общая, инвариантная концептуальная модель «губернатор – хозяин области» и более частные модели, которые можно также обозначить как социальные роли, исполняемые лицом в зависимости от той или иной ситуации: «друг детей», «дипломат», «мудрый и дальновидный политик», «рачительный хозяин», «истинно православный человек», «строитель», «мелиоратор», «ученый», «деятель культуры», «покровитель спорта» (болельщик местной хоккейной команды), «меценат», «борец за чистоту русского языка» и т.п.
За каждой из этих социальных ролей стоит свой ритуализованный когнитивный сценарий, предполагающий реализацию с помощью ограниченного количества стандартизованных предикатов и атрибутов. Именно Губернатор ежедневно ставит задачи, задумывает и воплощает в жизнь «грандиозные программы и проекты», «стройки века». «По инициативе губернатора», по его «наказу» создается в нашем регионе все: мосты, дороги, дома, храмы, театры, спортивные сооружения, больницы. С его помощью и «при его поддержке» одерживают спортивные победы, развивается наука, культура и искусство. В последнее время в соответствии с решением Президента объявить 2007 год Годом русского языка последовали указания Губернатора о борьбе со сквернословием и засильем иностранных слов в сфере рекламной информации.
В дискурсе региональных СМИ губернатор наделяется соответствующими атрибутами: «мудрый», «дальновидный», «волевой», «хозяйственный», «решительный», «внимательный». Правда, отметим, что эти эпитеты носят характер косвенной оценки, будучи употреблены в метонимическом значении: мудрое, дальновидное, прозорливое, волевое решение, решительные меры, внимательный подход (проводимый губернатором) и т.п.
Фигура Губернатора явно обнаруживает тенденцию к сакрализации, фетишизации, механизм которой, по мысли П. Сорокина, заключается в том, что некий «объект, функционируя в течение продолжительного времени как носитель определенного значения, нормы или ценности, идентифицируется с ним до такой степени в умах субъектов взаимодействия, что имеет тенденцию стать самодостаточной ценностью» [Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1993. (Цит. по: Язык и стиль современных средств массовой информации. Москва, 2007. С.192-198)].
Весьма показательна неосознанная (?) параллель в радиорепортаже журналиста о церковной службе: Полчаса назад в другом омском храме - Христорождественском соборе – с участием митрополита Омского и Тарского Феодосия началась божественная литургия. С минуты на минуту ожидается прибытие губернатора Леонида Полежаева. На церковном пороге главу светской власти встретил глава власти церковной. На пути возрождения духовности они уже много лет идут рука об руку. А иначе, отмечает глава региона, и быть не может.
Отметим, что социальную роль «истинно православный человек» можно считать маркером нового времени, новым «культурным сценарием», не востребованным в советских текстах, тогда как все прочие (ученый, языковед, друг детей и проч.) многократно эксплуатировались за почти семьдесят лет существования тоталитарного государства. Приведем пример вербальной реализации сценария «Губернатор и молодежь»: Свой разговор с молодежью глава региона начинает с вопроса о планах на будущее. А они у ребят самые разные, за исключением одного - желания вернуться в родные пенаты. Девочка: Я хочу быть учителем истории. Вернусь жить и работать в родное село. Глава региона полностью поддерживает и одобряет ребят в их стремлении приносить пользу своему родному селу: Губернатор: Не каждому место в городе. Надо учиться и возвращаться жить и работать в родное село. Это будет правильно (Радионовости, 11.01. 2007). Если исключить из текста идеологему губернатор, имеющую точную конкретно-временную соотнесенность, то все прочее: социальные роли (вождь и девочка), модальность (будущее), локализация в пространстве (оппозиция город/село и представление о малой родине), цель (желание приносить пользу обществу) и, конечно, словесное оформление (сказовая манера, инверсия, высокая лексика, стереотипные формулы планы на будущее, родное село, родные пенаты) – вполне вписывается в новостной дискурс советского государства.
В полном соответствии с характерной для политического дискурса стратегией редукционизма, нейтральное, критическое, а тем более отрицательное отношение как к самому Губернатору, его личным качествам, так и к его работе в текстах исследуемых СМИ не встречается. Впрочем, Губернатор-человек, с его личной жизнью и человеческими слабостями, почти не репрезентирован в СМИ, он – явно фигура государственная, масштабная, которой чужды колебания, рефлексия, слабости и сомнения. Тем не менее образ Губернатора не совсем лишен простых человеческих черт: иногда демонстрируется его любовь к спорту, искусству, детям, родному краю, его отеческая забота и человеческая близость к простому народу.
В идеологической картине мира, репрезентированной в региональных СМИ, не находят отражения объективно существующие проблемы и трудности региона, с которыми сталкиваются его жители и которые не замечает и не решает региональная власть, в том числе в лице губернатора. А если какие-либо временные проблемы и обнаруживаются, то благодаря вмешательству губернатора они становятся незначительными или вовсе исчезают. Сравни освещение визита губернатора в сельскую школу: В школе один компьютерный класс. Этого недостаточно, уверен Глава региона. На месте Леонид Полежаев принимает решение: к новому учебному году в школе должен быть еще один современный компьютерный кабинет (Радионовости, 11.01. 2007). Вообще говоря, если воспользоваться пропповской классификацией функций, то Губернатор как персонаж региональных новостей нередко выполняет роль Донатора: он принимает решение, даруя благо простым людям и наказывая обидчиков.
В СМИ имитируется свободный диалог власти (то есть Губернатора) с обществом, однако на самом деле и здесь продолжает формироваться образ идеального хозяина и правителя региона. Отметим, что обычный тип диалога, одним из участников которого является губернатор, отражает асимметричную ситуацию, при которой соотношение социального статуса персонажей измеряется по оси «выше – ниже», причем, даже если объективно положение дел иное, журналисты несколько корректируют его, вводя иные критерии параметризации (например, «хозяин – гость»). Сравни освещение визита министра сельского хозяйства А. Гордеева в Омск: Губернатор: У нас психология у российского крестьянства такая, все плохо, жить нельзя, не посеем, не уберем. Гордеев: Так это может, чтобы не сглазили? Губернатор: Я говорю, что вы все время стонете? Сколько лет история человечества насчитывает – ну 5 тысяч лет. И мор, и холера была и войны, но сеют и убирают. И мы будем сеять и убирать!
Ни одно интервью или комментарий (по любому поводу) не обходится без выражения одобрения политики Губернатора, благодарности ему «за помощь и поддержку», «за мудрое руководство»: Это очень трудная задача. Но благодаря деятельности губернатора реализация очевидна! Это уже идет! (Радионовости, 21.10.2005); Здесь у вас в области к строительству и со стороны персонально Губернатора, и руководства области самое пристальное внимание. Поэтому мы видим такие темпы роста (Радионовости, 24.11.2005). Справедливости ради должны отметить, что тоталитарные мифы достаточно прочно укоренены в нашем сознании и в непринужденной речи реализуются неосознанно, автоматически: омские журналисты свидетельствуют, что практически в любом интервью, касающемся социальных проблем, решаемых в области, обычно звучит неспровоцированное интервьюером спасибо нашему губернатору, с деятельностью которого в массовом сознании связано все – от строительства нового здания вокзала, кукольного театра, аэропорта до повышения рождаемости или снижения смертности.
Вместе с тем региональные СМИ постоянно «подпитывают» этот миф и в ежедневных новостях рассказывают обо всех сторонах деятельности Губернатора, выделяя в этом огромном ряду несколько основополагающих, базовых, важных. Освещение так называемых «губернаторских проектов и программ» является долгосрочным, поэтапным, обязательным, разноплановым. Им присваиваются специальные названия-маркеры, которые многократно повторяются в СМИ, создавая легко усваиваемые клише. Результатом этой информационной политики является то, что каждый житель региона может без труда назвать приоритетные направления работы губернатора: «губернаторская программа по строительству доступного жилья в городе и области», губернаторские инициативы по «возведению метромоста», «строительству Омского метрополитена», «восстановлению Успенского собора», по «газификации районов Омской области», губернаторская программа помощи детям «Дорога в жизнь», губернаторское постановление о борьбе с засильем иностранных слов в рекламе и т.д. Любопытно, что прилагательное губернаторский явно расширяет свое значение в словосочетаниях губернаторский хор, губернаторский детский ансамбль, губернаторская стипендия, губернаторские гранты от общекатегориального значения относящийся к ’ до созданный по инициативе губернатора’, финансируемый по распоряжению губернатора за счет средств областного бюджета’.
Таким образом, даже частичная и во многом предварительная реконструкция одного фрагмента идеологической картины мира демонстрирует, на наш взгляд, явную тенденцию региональных СМИ к воссозданию идеологической картины мира тоталитарного периода, которая воплощается в исчислимом наборе «новоидеологем», политических клише, формул и стереотипов. Мы разделяем мнение тех исследователей (Е.И. Шейгал, А.И. Супрун, Э. Лассан и др.), которые полагают, что тоталитарный политический дискурс сближается с религиозным, в частности по трактовке фигуры вождя как божества, наделенного абсолютными возможностями и выдающимися личными качествами (мудростью, дальновидностью, справедливостью и т.п.).
Как следствие – появление текстов, использующих высокую лексику, с явными признаками художественного эпического произведения. Видимо, такого рода тексты призваны дать новое видение образа Власти и событий, происходящих в регионе, показать масштабность, историчность, эпохальность этих событий.
Показательным в этом смысле является прямой телерепортаж журналиста М.Кононова с открытия метромоста им. 60-летия Победы: Добрый день, уважаемые телезрители! Я вам скажу, день сегодня действительно добрый, особенный! День – исторический! Я настаиваю на этой формулировке! Нет никаких сомнений: 18 октября 2005 года будет вписано в историю Омска, в историю региона. В историю России! Два года назад – вспомните – здесь не было ничего! Катил свои воды седой Иртыш, да чайки летали. Город задыхался от транспортных потоков, а бездельники ворчали: «Так все и будет!» Стратегическое предвидение, точный расчет и политическая воля! Губернатор-зодчий, губернатор-строитель сказал: «Будет! Обязательно будет!» - и стал мост, и распростер свои крылья, утвердился опорами, зажегся ночными огнями, и корабли отдают ему салют!..
Обратим внимание на несвойственную прямому репортажу лексику и синтаксические конструкции, имитирующие былинный сказ. Некоторые строки не вполне уместно отсылают нас к финалу «Сказки о Мальчише-Кибальчише» А.Гайдара: «Идут пионеры – салют Мальчишу! Плывут пароходы – привет Мальчишу!». Эпичен в этом репортаже и образ моста, который, безусловно, был нужен городу, но вряд ли заслуживал таких сравнений и эмоций журналиста: «Ну а чувства, которые испытываешь здесь, на эстакаде – это как на вершине мира! Дух захватывает!»
Образ Губернатора, создателя этого «чуда» (о других создателях не упоминается), также наделен чертами эпического героя, богатыря, которому подвластно любое, самое сложное, дело: он «зодчий», «строитель», обладающий «стратегическим предвидением, точным расчетом и политической волей».
По сути содержание и речевая реализация идеологемы губернатор в региональных СМИ демонстрирует три процесса: 1) общие свойства политического дискурса, с его мифогенным потенциалом, стереотипизацией и упрощением реального многообразия действительности; 2) особенности коллективной национальной ментальности – существование «хорошо сдобренной психологической почвы абсолютизма, основанной в значительной мере на «природном чувстве батюшки царя» (как выражался один из публицистов девятнадцатого века)» [Баранов А.Н. Казакевич Е.Г. Парламентские дебаты: традиции и новации. М., 1991, 39]; 3) когнитивные стратегии региональной прессы, отражающие тоталитарное структурирование языковой реальности (о тоталитарном и демократическом способах структурирования реальности см. [Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. М., 2004, 40]). Основными показателями этого процесса можно считать отсутствие упоминавшегося выше «аксиологического плюрализма», тенденцию к сакрализации концепта губернатор, обозначающего персону, отождествленную с властью и единолично этой властью владеющую; наконец, сходную с «новоязом» тоталитарной эпохи языковую репрезентацию этого концепта (использование многочисленных клише и готовых идеологических формул, часто семантически опустошенных), позволяющую говорить о новой волне идеологизации языка СМИ, создающей современные идеологемы.
(Кузьмина Н.А. Деидеологизация или новая идеологизация? (Идеологемы нового времени) // Язык и стиль современных средств массовой информации : межвуз. сб. науч. тр. Всерос. конф., посв. 80-летию проф. Н. С. Валгиной. М., 2007.)

 Кузьмина Н.А.
Интертекстуальность и прецедентность как базовые когнитивные категории медиадискурса

В научных публикациях последних лет общим местом стало утверждение об интертекстуальности СМИ как отражении миро- и самоощущения современного человека. Не подвергая сомнению сам этот тезис, заметим, что существуют разные категории СМИ, разные виды интертекстуальности и, наконец, разные типы языковых личностей – журналистов и читателей, создающих/декодирующих интертекстуальные знаки медиатекстов.
Прежде всего введем разграничение интертекстуальности и прецедентности. Интертекст – это «объективно существующая информационная реальность, являющаяся продуктом творческой деятельности Человека, способная бесконечно самогенерировать по стреле времени». В соответствии с этим утверждения типа «“ Интертекст вокруг нас ” или “ У нас один интертекст ” представляются некорректными, ибо мы в интертексте, мы не вне его, но одна из его субстанций» [Кузьмина Н.А. Интертекст и его роль в процессах функционирования поэтического языка. Екатеринбург; Омск, 1999]. Интертекстуальность – это глубина текста, определяемая его способностью накапливать информацию не только за счет отражения действительности, но и опосредованно, извлекая ее из других текстов. Она связана с такими понятиями, как традиция, «семиотическая память культуры» (Ю.М. Лотман), деривационная история текста. Интертекстуальность делает текст своего рода «диахронической матрицей» (В.Н. Топоров), сквозь которую просматривается другой текст. Именно интертекстуальность обеспечивает тексту такое качество, как смысловая многомерность, «растяжимость для новых откровений мысли» (А.Н. Веселовский).
Интертекстуальность – критерий гносеологической и эстетической ценности текста: если произведение не обладает этим свойством, оно не имеет шансов войти в науку, литературу, наконец, в культуру в целом. Таким образом, интертекстуальность – один из способов трансляции так называемого кода культуры (о соотношении языка и культуры и понятии культурного кода см. работы Ю.М. Лотмана, А.Я. Гуревича, В.В. Иванова, В.Н. Телия, В.В. Красных, Д.И. Гудкова и др.).
Интертекстуальность обнаруживается в процессе взаимодействия с творческим субъектом – автором или читателем. Прежде всего интертекстуальность текста есть отражение и реализация когнитивной базы порождающего текст субъекта, его интертекстуального тезауруса, под которым мы понимаем совокупность всех тех элементов, которые говорящий субъект считает «чужими» при восприятии некоторого сообщения/текста и которым он придает статус цитатных при порождении собственных высказываний/текстов. Умение пользоваться интертекстуальным тезаурусом предполагает наличие особого вида компетенции – интертекстуальной, позволяющей кодировать и декодировать интертекстуальные знаки [Кузьмина Н.А. Интертекст: тема с вариациями. Феномены языка и культуры в интертекстуальной интерпретации. Омск, 2009].
Реализация интертекстуального тезауруса и интертекстуальной компетенции зависит от коммуникативных условий и типа речевой культуры носителя языка.
Так, например, элитарный тип речевой культуры предполагает «хотя бы пассивное владение достижениями мировой и национальной культуры (знание артефактов материальной культуры, знакомство с литературными шедеврами, шедеврами искусства, хотя бы представление о гениях науки и т.д.) <> Речевая культура элитарного типа основана и на широком охвате сознанием говорящего (пишущего) разнообразных прецедентных текстов, имеющих непреходящее общекультурное значение» [Хорошая речь. Саратов, 2001. С. 22.
Что касается среднелитературного типа, к которому принадлежит большинство образованного населения России, то, по мнению О.Б. Сиротининой, для носителей этого типа в качестве прецедентных текстов выступают телевидение и другие средства массовой информации, а также популярная литература нередко «макулатурного» типа, причем речевая ущербность таких текстов носителями среднелитературного типа не осознается.
С другой стороны, говоря об интертекстуальности, необходимо учитывать и другую творческую личность – воспринимающего новый текст (метатекст) читателя, зрителя. Восприятие любого языкового феномена регулируется прагматическим контекстом – речевой ситуацией, в которую включено высказывание. Рассуждая об интерпретации интертекстуальных знаков, мы предположили, что есть два типа прагматических условий восприятия интертекстуальных феноменов – текстовые и когнитивно-личностные. Мы считаем, что автор, желая быть понятым, стремится синтезировать свою мысль в сознании читателя из таких смысловых элементов, которыми владеют обе стороны коммуникативного процесса, указав в самом тексте путь смыслообразования. «Текст – это механизм, который управляет процессом понимания» [Брудный А.А. Психологическая герменевтика. М., 1988. С. 145].
В коммуникативно-прагматической цепочке «автор – текст – читатель» константой является только текст: именно он обеспечивает физическую сохранность произведения в том виде, в каком оно было завершено, тогда как когнитивная система читателя со временем меняется, и в принципе возможен такой момент, когда между кодом автора и кодом читателя не останется ничего общего.
Появление терминов прецедентность и прецедентный текст обычно связывают с именем Ю.Н. Караулова, который определил прецедентные тексты следующим образом: «значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, имеющие сверхличностный характер, т.е. хорошо известные и широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такие, обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности» [Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М., 1987. С. 216]. С тех пор понятие прецедентных феноменов (прецедентное имя, прецедентное высказывание, прецедентная ситуация, прецедентный текст) активно используется лингвистами, причем нередко в значении, тождественном значению термина интертекстуальность.
Мы предлагаем разграничить эти понятия следующим образом. Интертекстуальность соотнесена с эстетической ценностью, культурной значимостью, вневременностью (интертекстуальные знаки – феномены культуры, предполагающей межпоколенную связь), прецедентность – с тем, что происходит сейчас и актуально сегодня, но вовсе не обязательно будет значимо завтра. Интертекстуальные знаки проверены временем и традицией: они существуют в течение жизни нескольких поколений людей в виде некоего культурного кода, существование прецедентных феноменов ограничено временем их рецепции и реинтерпретации. Именно для прецедентных феноменов важна «техническая» поддержка, прежде всего средствами массовой коммуникации, обеспечивающая тотальную их рецепцию максимально широким кругом потребителей. Таким образом, интертекстуальность – это транслируемый код культуры как системы традиционных для человечества ценностей материального и духовного характера, прецедентность – явление жизни, которое может стать или не стать фактом культуры.
Интертекстуальные феномены обязательно проходят фазу прецедентных, и, возможно, не единожды. Так, романы Э.М. Ремарка, безусловно входящие в культурный код (в том числе русский), переживали период прецедентности по крайней мере дважды: первый раз после своей публикации в 40-е гг. XX в. сначала в Германии и затем в мире и – вторично – в России 90-х гг., что вполне объяснимо, если иметь в виду совпадение экономической ситуации в послевоенной Германии и «постперестроечной» России – высокие темпы инфляции, описанные с хирургической точностью, в частности, в романе «Черный обелиск». Недавнее путешествие по Америке Владимира Познера и Ивана Урганта и снятый в результате 16-серийный документальный сериал перевели в прецедентную фазу существования книгу Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», опубликованную в 1937 г.
С другой стороны, тексты шлягеров, кинотексты (муси-пуси, девушки бывают разные, I'l l be back, Матрица: перезагрузка), прецедентные имена политиков и деятелей шоу-бизнеса, определенные события – наподобие разводов или свадеб поп-звезд или прецедентных ситуаций в политике («дирижирование» Ельцина военным оркестром на аэродроме в Германии, разбитый нос Берлускони, ботинки, запущенные в Буша на пресс-конференции в Багдаде, и т.п.) – за малым исключением переживают краткое существование исключительно в качестве прецедентных феноменов, известных, вероятно, даже более широкому кругу людей, чем собственно интертекстуальные знаки, но обреченных на забвение.
При таком понимании очевидно, что специфика медиадискурса связана более с прецедентностью, чем с интертекстуальностью, однако именно прецедентные тексты могут выступать как «тексты влияния». Влиянием в аспекте излагаемой теории называется процесс воздействия (в первую очередь – речевого) одного текста (субъекта) на другой субъект (текст), совершающийся в интертексте при определенных когнитивных условиях, вызывающий изменения в когнитивной системе воспринимающего (опосредованно – в порождаемых им речевых произведениях). Тексты влияния – сильные тексты, вступающие в резонанс с читателем и рождающие новые метатексты. Под метатекстами мы понимаем вторичные речевые произведения разного стиля и жанра:

· переводы, реинтерпретации, нередко со сменой семиотического кода. Для СМИ переводом можно считать передачи «Кто хочет стать миллионером», «Поле чудес» и т.п., скроенные по западным лекалам, а для самой передачи «Кто хочет стать миллионером» – кинохит «Миллионер из трущоб» Дэнни Бойла, получивший четыре «Оскара», и далее – его книжную версию);

· обсуждения, критические отклики, не обязательно положительные (сегодня уже не только в официальных СМИ, но и в интернете – на форумах, в блогах, в социальных сетях);

· речевые и идеологические реакции власти. Современным аналогом идеологических речевых и неречевых действий партии в отношении Зощенко, Ахматовой, Шостаковича, Солженицына и др. можно считать, например, перенесение скандальной передачи «Дом-2» из прайм-тайм на более позднее время или «всенародное» обсуждение сериала «Школа», живо напомнившее кампании советских времен и повлекшее за собой сначала изменения в сетке вещания, а потом и вовсе прекращение трансляции (которое, хотя и не было связано с действиями руководства канала, но рядовым зрителем воспринималась именно так в соответствии с известным принципом Post hoc ergo propter hoc );

· научные разборы (статьи и даже диссертации);

· пародии, анекдоты, ибо пародия всегда означает признание значимости пародируемого явления – в данном случае текста [пародии на сериал «Школа», «Моя прекрасная няня» в шоу «Большая разница», в КВН; UmaNetto – известный мультсериал производства телекомпании « Амедиа» и студии «Тунгуру», пародия на сериал «Не родись красивой» (мультсериал можно посмотреть на NonStopTV.Ru, также его показывали по СТС в январе 2007 г.)];

· включение цитат и свернутых цитатных знаков (собственных имен, пропозиций, цитат) в разговорную речь носителей языка. С появлением Интернета это становится достаточно точно измеримым в количественном отношении через систему поисковых запросов. Так, запрос в «Яндексе» на словосочетание «ботинки Буша» дает сегодня 318 тыс. реакций, включая статью в электронной энциклопедии «Википедия», в которой приводятся языковые окказионализмы и фразеологические выражения, отсылающие к этой прецедентной ситуации: «ботиночная история», «ботинкометатель».
Понятие влияния ориентировано в первую очередь на фигуру читателя (реципиента), следовательно, квалификация того или иного речевого произведения как текста влияния определяется точкой зрения наблюдателя, своеобразием его личности, его позицией в интертексте, его пространственно-временными координатами. То, что выступает в качестве текста влияния для отдельной личности или определенной национальной, профессиональной, социальной, возрастной, гендерной и т.д. группы, может и не восприниматься в этом качестве другим субъектом или языковым коллективом, вместе с тем тексты влияния для одной и той же языковой личности или референтной группы могут существенно различаться в разные временные периоды. Следовательно, можно говорить о текстах влияния для отдельной языковой личности, определенной референтной группы и текстах влияния для некоторого социума в конкретный временной отрезок. Так, авторская, или бардовская, песня может быть названа текстом влияния, пожалуй, только в 1960–1970-е гг., причем круг слушателей и почитателей ее определяли возрастные и социальные критериями. По словам Е. Бершина, это направление, рожденное технической интеллигенцией, проводившей свои отпуска в дальних походах. Авторская песня была своеобразной «антитоталитарной речевой реакцией» (Н.А. Купина), подобной анекдотам, «лагерной» поэзии, ироническим стихам Игоря Губермана («гарикам») или монологам Жванецкого. Именно поэтому она имела сильный резонанс в определенной среде, а ее язык складывался как особый код, система символов, понятных лишь тому, кто вхож в этот круг. Поскольку жанровая специфика авторской песни формируется именно в результате сопротивления официозу, как форма протеста, речевой реакции на социальное (и языковое) явление, исчезновение соответствующей социальной среды неизбежно приводит к ее «мутации» (Белла Езерская). И на сегодняшний день, хотя само это направление сохраняется, оно перестает играть роль «властителя дум» определенной части общества.
Вместе с тем существуют также тексты влияния в границах социума, выходящие за рамки узкой референтной группы и имеющие адресатом массового читателя. Ведущее место среди них занимают тексты СМИ и реклама. По данным наших экспериментов, в интертекстуальном тезаурусе молодого человека доля прецедентных феноменов, полученных посредством СМИ и рекламы, составляет 45%, тогда как пришедших из художественной литературы только 34%. Если учесть афоризмы и библеизмы, которые чаще всего проникают в индивидуальную когнитивную систему через СМИ (а их примерно 17,5%), то общая картина станет еще более убедительной. (Для сравнения приведем результаты социологических опросов Л.Ю. Федоровой: источником интериоризации прецедентных феноменов культуры для 41% современного студенчества являются СМИ; для 23% – поп-культура, для 18% – массовая культура [Федорова Л.Ю. Прецедентные феномены культуры в сознании современной студенческой молодежи: опыт социокультурного анализа: автореф. дис. канд. социолог. наук. Ростов н/Д, 2008]).
Материалы современных словарей свидетельствуют: в ассоциациях нынешних школьников значительный пласт составляют прецедентные имена из телевизионной, эстрадной, рекламной сфер, что высвечивает культурный фон, в который погружено общество в целом (и в том числе школьники), и его ценностные ориентации, представляемые СМИ [Сдобнова А.П. Прецедентные феномены в ассоциативном словаре школьников // Языковое сознание: теоретические и прикладные аспекты. Барнаул, 2004. С. 227–239].
В.В. Миронов считает, что в современном социуме нарушился естественный баланс между высокой и низовой культурой, происходит разрушение классической культуры, а низовая культура начинает выступать в виде официальной. По его мнению, технический прогресс в системе средств массовой коммуникации привел к созданию Единого Глобального Коммуникационного Пространства, внутри которого «диалог практически невозможен, точнее, неинтересен и лишен смысла или же упрощен до предела»: «это общение ради общения. Общение без насыщения смыслами, – пишет исследователь и добавляет, – посмотрите на характер общения в большинстве “чатов” интернета. Вы встречали там вопросы о смысле жизни?» [Миронов В.В. Средства массовой коммуникации как зеркало поп-культуры // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. М., 2003. С. 237–258. ].Доминирующим фактором оказывается не смысл или качество продукта творчества, а система его распространения (тиражирования). Современный масс-медийный дискурс «способен сделать общезначимым событием все что угодно, не только Хайдеггера или Гитлера, словарь русского мата, Дашкову или Акунина, но и новые правила стрижки овец на австралийской ферме или химический состав гексогена» [Подорога В. Грамматика ускорения // http://exlibris.ng.ru/koncep/2003-03-13/1_podoroga.html].
Вряд ли можно всерьез рассуждать об эстетической ценности таких телетекстов, как Comedy Club , «Наша Russia », «Дом-2», а несколько раньше – знаменитая передача «За стеклом», но и вряд ли можно подвергнуть сомнению тот факт, что они являются (или являлись) текстами влияния.
По данным поискового тренда GoGo.Ru за 2007-2008 гг., подавляющее большинство пользователей стремится отыскать с его помощью эпизоды популярных телепрограмм. Это позволяет составить рейтинг наиболее востребованного аудиторией поисковика телеконтента: Comedy Club, «Фабрика звезд-7», «Наша Russia», КВН, а также «Голые и смешные», а среди пятнадцати людей, видео с которыми за последние полгода искали наиболее часто, трое – участники шоу «Дома-2».
Подтверждение тому в языке и дискурсе – множество вторичных текстов (анекдоты, шутки КВН, цитаты в журналистских статьях и в разговорной речи носителей языка). Одно из первых отечественных реалити-шоу «За стеклом» прекрасно демонстрирует закон существования текстов влияния: очень мощный резонанс в очень короткий период, ограниченный временем «технической поддержки». В 2001-2002 гг. за стеклом выступало в качестве ключевого слова текущего момента (КСТМ), то есть слува, которое кроме своей непосредственной номинативной функции выполняет особую функцию ключа к некоторой ментальной сфере, фиксируя существенные свойства общественного сознания. Важной особенностью таких слов является их четкая «привязка» по временной оси: как правило, время их активности ограничивается одним-двумя годами. Главное из ключевых слов текущего момента – так называемое Слово года, которое с конца 90-х гг. прошлого века выбирают российские журналисты и филологи. Критериями определения КСТМ является его частотность, деривационная активность, активизация его парадигматических и синтагматических связей (в частности – метафорическое переосмысление), текстопорождающая функция, способность выступать в качестве объекта метаязыковой рефлексии [Шмелева Т.В. Ключевые слова текущего момента // Сolleqium. 1993. № 1. С. 33–41. ].
Приведем только один пример, подтверждающий сказанное. Данные Национального корпуса русского языка (НКРЯ) свидетельствуют: уже в 2002 г. словоформа за стеклом начинает выступать в качестве некоего социального стереотипа со значениями «все на продажу: выставление на всеобщее обозрение интимного», «легализованный массовый вуайеризм», «синоним дурного вкуса»: « Зачем смотреть в музее каких- то заспиртованных младенцев о двух головах, когда можно часами напролет наблюдать по телевизору живых безголовых монстров за стеклом?» ( Труд-7. 2002. Февр., 21 ); « Впрочем, еще объяснимо, когда такими публичными допросами с пристрастием занимаются профессиональные телевизионщики – это их хлеб насущный: продемонстрировать, что каждый человек у них “за стеклом”» (Труд-7. 2002. Ноябрь, 28); «Когда на нашем телевидении началась эпидемия “За стеклом”, сразу всплыла главная проблема подобных произведений – неестественность персонажей» (Комсомольская правда. 2002. Сент., 13); «По мнению главного “гардемарина”, виновник всех бед в культуре – продюсер, безвестный денежный мешок, по вине которого и появляются такие шоу, как “За стеклом” и “Последний герой”, где люди “поедают друг друга, как кукушка кукушат”» (Комсомольская правда. 2003. Февр., 7); «Реалити-шоу “За стеклом” шарахнуло по мозгам аудитории сильно – и обнаженкой, и внезапно открывшимся миру интеллектуальным уровнем нашей молодежи» (Комсомольская правда. 2002. Май, 8).
За стеклом становится базовой основой словопроизводства множества новых слов, прошедших за несколько лет весь цикл от окказиональных единиц к узуальным и на сегодняшний день уже вышедшим из активного употребления: застеколье, застекольщики, антистекольщики, экс-застекольщики, застеклянцы, застеколец, застеклята, застекляндия; застекольный, застекольский, антистекольный, околостекольный [Нефляшева И.А. «Застеколье» русского словообразования (ключевые слова текущего момента как базовые основы словопроизводства) // http://www.gramota.ru/biblio/magazines/gramota/28_142. ].
В качестве прецедентного имени, за которым стоит текст влияния, «За стеклом» включается в новые тексты (метатексты): Андрей Максимов пишет про реалити-шоу пьесу «Шоу: Кабаре за стеклом» и сам ставит ее на сцене Театра киноактера, поэт Дормидонт Народный [виртуальная личность, созданная журналистами КП. – Н.К.] – стихи: «И будь хоть молод ты, хоть стар ты, Все остальное было в лом: Хотелось вытащить на старты Девиц, увядших “За стеклом”, С брюшками бледных демократов, Ведущих, нас вгонявших в сон, Заплесневелых депутатов, Унылых юмористов сонм...» (Комсомольская правда. 2002. Май, 17).
НКРЯ свидетельствует: несмотря на то, что передача существовала только в 2001-2002 гг. и пик активности этого социального феномена пройден, жизнь слова в языке еще некоторое время продолжается: «Шоу “За стеклом” по-алтайски. В барнаульской поликлинике успешно делают “несовместимое со службой” плоскостопие» (Комсомольская правда. 2007. Окт., 30); «живут, как в шоу “За стеклом”» (Комсомольская правда. 2007. Ноябрь, 16); «Кстати , “ за стеклом” оказался и писатель Захар Прилепин, совсем недавно побывавший на встрече молодых авторов с президентом России» (Труд-7. 2007. Март, 27 ); « Наша актерская жизнь – это хроническое шоу “ За стеклом”, довольно жесткое и беспощадное» (Комсомольская правда. 2007. Апр., 6 ).
Вместе с тем, прогнозируя судьбу этого словосочетания в языке, можно предположить, что оно войдет в состав интертекстуальной фразеологии – некоего «конгломерата анонимных цитат», оторвавшихся от своего автора и текста (ср.: «два в одном»; «сладкая парочка»; «скрипач не нужен»; «огласите весь список, пожалуйста» и т.п.).
Если интертекстуальные знаки связаны с механизмами памяти, значимыми для «классической» культуры, то прецедентные феномены – с механизмами забвения в современной «низовой», масс-медийной культуре: «Подвергать забвению – вот что ценно. Все основные механизмы массовой культуры могут быть сведены к технологиям забвения» [Подорога В. Указ. соч. ].
Философы говорят о «сокращении настоящего» (Г. Люббе), «парадоксе ускорения» (М. Эпштейн), «грамматике ускорения» (В. Подорога), в результате чего происходит укорачивание временных интервалов, в которые мы можем рассчитывать на определенное постоянство наших жизненных отношений, о резком увеличении скорости разрушения старых ценностей и целостной знаковой системы культуры, которая господствовала на протяжении столетий. В результате новые ценности не успевают адаптироваться к системе культуры, людям некогда их впитывать, постоянно соотнося с предшествующими, а потому они начинают их потреблять (В.В. Миронов). «Вечные» ценности заменяются временными, или относительными, ценность современного произведения – чисто временнуй фактор.
Можно утверждать, что в современном обществе «высокая» культура, или культура памяти, разрушается, уступая более агрессивной «низкой», а следовательно, утрачивается традиционная литературоцентричность культуры. Сферами влияния, порождающими прецедентные единицы, становятся масс-медиа, которые, как утверждает американский культуролог А. Моль, фактически контролируют всю нашу культуру, пропуская ее через свои фильтры, выделяют отдельные элементы из общей массы культурных явлений и придают им особый вес, повышают ценность одной идеи, обесценивают другую, поляризуют, таким образом, все поле культуры. То, что не попало в каналы массовой коммуникации и не было включено в «технологии раскрутки», почти не имеет шансов оказать влияние на общество. Вывод исследователя таков: «В настоящее время знания формируются не системой образования, а средствами массовой коммуникации» [Моль А. Социодинамика культуры. М., 2005. С. 45. ].
Таким образом, общество в целом и отдельный индивидуум не может уклониться от воздействия СМИ.
Рассмотрим принципы функционирования интертекстуальных знаков в современном медиадискурсе. В данном разделе статьи мы не собираемся вести разговор о типах интертекстуальных (прецедентных) знаков – они достаточно хорошо описаны в теории прецедентности: понятия прецедентное имя, прецедентное высказывание, прецедентный текст и прецедентная ситуация прочно вошли в терминологию отечественной лингвистики, хотя справедливости ради отметим, что медиатексты не всегда позволяют уловить разницу, например, между прецедентным именем и прецедентной ситуацией, описанной в соответствующем прецедентном тексте. Ср.: «Титаник подходит к айсбергу. Раскол КПРФ невозможен. Не по-кремлевскому» (Известия. 2003. Дек., 26) – прецедентное имя, прецедентная ситуация и прецедентный текст – художественный фильм Джеймса Камерона. « И тут Хейфиц – прежде всего. Папа Карло для Буратино. Он меня сделал киноактером» ( Комсомольская правда. 2007. Окт., 22) – прецедентные имена, прецедентная ситуация, прецедентный для носителя русского языка текст сказки Алексея Толстого.
Прецедентность в медиа выступает как языковая форма воплощения стереотипа. Интертекстуальный знак, превращаясь в прецедентный феномен, претерпевает редукцию содержания: неслучайно говорят об инварианте содержания прецедентного имени. Происходит жесткая минимизация «культурного предмета», из всего многообразия диалектичных и часто весьма противоречивых характеристик данного феномена выделяется некий весьма ограниченный набор признаков, остальные же отбрасываются как несущественные [Гудков Д.Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности. М., 1999].
Эксперименты доказывают: в сознании среднего носителя языка имя Пушкин вызывает следующие ассоциации: памятник – 17; выстрел – 6; метель, повеса – 4; великий, лик – 2; гость, дядя, ель, конечно, литература, наук, оковы, ребятенок, становиться – 1 (данные приводятся по обратному словарю Русского ассоциативного словаря Ю.Н. Караулова[Караулов Ю.Н. Русский ассоциативный словарь. Кн. 2. М., 1994. ] ).
 Если исключить такие слова, как ель, конечно, ребятенок, становиться, которые относятся к области статистической погрешности, то остальные представляют собой или названия произведений (выстрел, метель), или ключевые слова из них (гость – «Каменный гость», оковы – «тяжкие падут, темницы рухнут»; памятник – «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», повеса – «Так думал молодой повеса», наук – возможно, «Наука страсти нежной» или «Что знал он тверже всех наук» из «Евгения Онегина»), или некие общие характеристики, коммуникативные фрагменты (по Б.М. Гапарову) – великий (не вполне понятно, почему в РАС не попало поэт: ассоциативная связь поэт Пушкин в русском национальном сознании столь же привычна, как река Волга, птица воробей).
Если сравнить с этими реакциями то, как осмысливается имя Пушкин в русской поэзии ХХ в.[Григорьев В.П., Колодяжная Л.И., Шестакова Л.Л. Собственное имя в русской поэзии ХХ века: словарь личных имен. М., 2005], разница между интертекстуальным тезаурусом носителей массовой и элитарной речевой культуры будет весьма впечатляющей.
Вероятно, можно говорить о нескольких типовых когнитивных механизмах обработки интертекстуального (прецедентного) знака в медиатексте:

· Интертекстуальный знак является наиболее ярким, выразительным и лаконичным воплощением социального стереотипа: Василиса Прекрасная, царевна Лебедь, некрасовская женщина, которая «коня на скаку остановит» как персонификация национального стереотипа о женской красоте и русской женщине; бьет – значит любит, любовь зла, все мужики – сво, хорошее дело браком не назовут – реализация социального стереотипа брака и т.п. Этот механизм работает не только в отношении собственно интертекстуальных знаков, но и применительно к прецедентным феноменам современной политической и светской жизни и соответствующим прецедентным фигурам: Жириновский – скандалист, эпатирующий общество своими выходками, Джордж Буш – глуповатый, не слишком образованный, часто попадающий из-за этого в смешные ситуации, Абрамович – богатый, живет в Лондоне, владеет футбольной командой «Челси», Анджелина Джоли – красивая, сексуальная, эротическая мечта всех мужчин.
Медиатекст эксплуатирует эти типовые ассоциации, либо иллюстрируя прецедентными феноменами мысль, либо используя их для достижения комического эффекта [ср.: шутки КВН: «Когда дьявол узнал, сколько денег у Абрамовича, он продал ему душу» («ЧП», Минск; Премьер-лига, 2006); «После ночи с Анджелиной Джоли жителю Ижевска предстоит пластическая операция. Врачи попытаются убрать улыбку с его лица» («Найди», Ижевск; Премьер-лига, 2006)].

· Поскольку сама языковая форма ряда прецедентных феноменов (в первую очередь прецедентных высказываний-паремий) стереотипна и закреплена в сознании носителя национального языка, ее восприятие и понимание не требует значительных когнитивных усилий. Следовательно, содержание, вкладываемое в такую оболочку, быстрее и легче воздействует на человека, минуя его личностные когнитивные фильтры. Собственно, в этом и заключается механизм манипуляции сознанием: манипулятор должен сводить сложную информацию к ее простейшим элементам. Аудитория также не имеет достаточного времени и энергии, чтобы «переварить» все в деталях, поэтому она требует упрощенной версии (ср. работы психологов Р. Хиберта, Д. Ангарайта, И. Борна). Простое решение какой-либо повседневной проблемы состоит из стандартно исполняемого действия, сконструированного при помощи некоторого «ключа», каковым и является знакомая прецедентная формула. С другой стороны, человек (читатель, слушатель, зритель) хочет, чтобы его уважали, доверяли его интеллекту, предоставляли возможность самому делать выводы из сообщенных фактов, и именно этот двойной эффект дает трансформация прецедентных феноменов.
Мы хотим обратить внимание на следующее обстоятельство: языковая игра с интертекстуальными знаками в медиатекстах по большей части предполагает операции (и автора, и читателя/зрителя) с поверхностным (собственно языковым, аддитивным) смыслом знака, а вовсе не с тем сложным содержанием, которое закреплено за ним в тексте-источнике или в культуре. В использовании культурных знаков современными медиа важным является не смысл, а узнаваемая форма, которая выступает как «пустая» – симулякр, который можно наполнить чем угодно, «готовый способ упаковки потребления духовной пищи» (Т. Томпсон). Узнаваемая форма, по законам нейролингвистического программирования (НЛП), быстрее и легче воздействует на подсознание и принимается в качестве собственного знания.
Если в художественной литературе или в элитарной речевой культуре интертекстуальный знак-символ, используемый в другом тексте, неизбежно вносит в него «приращение смысла», то в современном медиатексте происходит формализация приема: «Легко назвать сходу несколько газет, где практически все заголовки (или скажу осторожнее: не меньше 50%) устроены подобным образом. Сидит там специально обученный человек, находит подходящую цитату и раз искажает ее до – нет-нет, как раз до узнаваемости. Конечно, ни о какой многомерности смыслов речи уже нет, задача состоит просто в том, чтобы чем-то известным привлечь внимание и обозначить тему статьи», – пишет М.А. Кронгауз [Кронгауз М.А. Русский язык на грани нервного срыва. М., 2007. С. 144].
Соглашаясь с М.А. Кронгаузом, добавим: СМИ по форме ведет с читателем «игру на повышение» (читатель испытывает удовольствие от «узнавания» скрытого, от решения «трудной» загадки, наслаждаясь мощью собственного интеллекта), но по сути осуществляет «всеобщую дебилизацию плюс усреднение всей страны».
Это явление хорошо вписывается в ту субкультуру тотального стёба, которая родилась в постперестроечных СМИ как речевая реакция на «новояз», но и сегодня, лишившись энергии противостояния, продолжает властвовать в современных медиа (и в печатных, и в электронных).
О приемах такой языковой игры с прецедентными феноменами написано достаточно, нам же хотелось бы обратить внимание на следующий факт: в большинстве случаев это игра ради игры, реализующая гедонистическую функцию воздействия СМИ, причем достаточно часто сам прецедентный феномен употребляется только в заголовке как средство привлечения внимания и никак не комментируется в самом материале. Хорошо, если он хотя бы обозначает тему статьи, а ведь нередки и ситуации, когда он слабо или же совсем не связан с содержанием публикации. Ср.: «Я памятник себе воздвиг» (заголовок к материалу об увлечениях знаменитых людей. Re-акция. 2007. Янв., 22 – Февр., 1), «Нет повести печальнее на свете, чем история о революционере, который пропил свои идеалы. Сергей Шнуров – из них» (Re-акция. 2005. Дек., 8–22); «Воронеж: Анхелесова пята» (заголовок к материалу об убийстве перуанского студента Энрике Анхелеса. Re-акция. 2005. Окт., 27 – Ноябрь, 6); «На тех, кто в море» (заголовок к материалу о парусном спорте. Re-акция. 2006. Ноябрь, 13–23); «Привычка свыше нам дана» (о привычке читать в туалете. Re-акция. 2007. Янв., 22 – Февр., 1) и т.п.
В современном медиатексте оказываются востребованными такие формы интертекстуальности (в широком понимании), как интериконичность и интердискурсивность. В наших работах мы отмечали, что цитация представляет собой креативную аналитико-синтетическую деятельность субъекта по обработке текстовой информации: субъект способен придать статус цитаты любым единицам (вербальным и невербальным), следовательно, в качестве цитатных могут выступать «и собственно единицы языка (звук, слог, морф, слово и т.д.), и так называемые «отслоения», «изнаночные» элементы, по К. Штайн (части слова, сегменты предложения, элементы графики и т.п.), и сложные комплексные образования, тропы, фигуры. Деконструкции подвергается не только означающее, но и означаемое поэтического произведения – смысл, сюжет. В результате в качестве составляющих могут выступать мотив, пропозиция, сюжетная схема (как, например, у В. Проппа) и т.п. Таким образом, инвентаризация того, что может быть цитатой, принципиально невозможна – цитата есть задаваемая субъектом функция компонента художественного произведения» [Кузьмина Н.А. Интертекст и его роль в процессах функционирования поэтического языка. Екатеринбург; Омск, 1999. С. 111].
Современные понятия интериконичности и интердискурсивности представляются нам развитием и углублением предложенного подхода.
Интериконичность – это отсылка к прототексту не вербального, а визуального характера, визуализированная интертекстуальность, востребованная не только в комиксах, карикатурах, рекламе, но и в креолизованных текстах (наиболее популярные прототексты – плакаты «Родина-мать зовет!», «Ты записался добровольцем?», «Болтун – находка для врага!», стандартный памятник Ленину в кепке и с характерным указующим жестом, картина «Ленин на субботнике», где Ленин несет бревно, и мн. др.) [Чернявская В.Е. Лингвистика текста: Поликодовость, интертекстуальность, интердискурсивность. М., 2008]. Более изысканный случай приводится в книге С.И. Сметаниной: «картина В. Пукирева “Неравный брак” служит фоном к фототексту, помещенному под групповым портретом, на котором изображены “почтенного возраста почтенные деятели политики, бизнеса и культуры Б. Березовский, В. Брынцалов, А. Руцкой, М. Жванецкий со своими изысканно “драпированными” молодыми женами» [Сметанина С.И. Медиатекст в системе культуры (динамические процессы в языке и стиле журналистики конца XX века). СПб, 2002. С. 103. ].
Интердискурсивность, по мнению В.Е. Чернявской, – это отсылка не к конкретному тексту (что происходит при интертекстуальности), а к некоторым моделям, по которым построен текст, то есть имеет место диалог дискурсов. Следует заметить, что «интердискурсивное взаимодействие – механизм пародирования» (В.Е. Чернявская), а пародия, как мы неоднократно отмечали, идеально отвечает идеологии медиа. Именно поэтому примеры пародийной интердискурсивности можно обнаружить не только в печатных СМИ, но и едва ли не в большем количестве – в радио- и в особенности в телетекстах. Достаточно вспомнить такие телепрограммы, как незабываемые «Куклы», долгожитель нашего TV «КВН», достаточно неоднозначную в плане эстетической оценки «О.С.П. – студию», передачу «Большая разница», которая задействует пародийный жанр во всем его многообразии (пародии на известных личностей, на популярные фильмы, сериалы и телепередачи) и которая, по мнению некоторых критиков, является разработанным в мельчайших деталях новым телеформатом.
Обратим внимание на следующее обстоятельство: и интериконичность, и интердискурсивность в современных медиа основаны на травестировании прецедентных феноменов: узнаваемых политиков, звезд кино и эстрады, известных телеведущих, рейтинговых фильмов и телевизионных программ, что вполне соответствует установке на работу со стереотипами – базовому идеологическому принципу массмедийной политики. При этом мы вовсе не утверждаем, что пародия – это непременно плохо, мы только акцентируем внимание на том обстоятельстве, что современная «медиапародия» «работает» по преимуществу не с культурным кодом и интертекстуальными знаками, требующими интеллектуальных усилий для их интерпретации, а с «облегченным» вариантом – прецедентными феноменами «текущего момента».
Таким образом, функционирование интертекстуальных знаков в медиадискурсе соотносится с одним из положений теории НЛП, которое гласит: «Смысл сообщения – в реакции, которую оно вызывает».
Итак, что же представляют собой реальность и будущее интертекстуального/прецедентного фонда в современных медиа? Подведем некоторые итоги.

· Современные медиа рассчитаны на среднюю языковую личность, на среднюю языковую семиотическую норму, на простую прагматику: «прагматический потенциал культурных знаков определяется не их смыслом и местом в культуре, а общеизвестностью, хрестоматийностью» (В. Руднев) и – добавим – эффективностью речевого воздействия. При этом эффект воздействия оказывается важнее смысла сообщения.

· Массовая культура эксплуатирует только ту часть семантики культурного знака, которая связана со стереотипом, она вообще «упрощает» и «уплощает» сложные и многомерные феномены, низводя их до уровня «фиктивной конкретности» (Г.И. Богин): Онегин – лишний человек; Крылов – дедушка, баснописец; Ломоносов – мужик, пришел пешком в Москву и т.д. Показательный пример: филолог, дипломница, указывает в качестве источника трансформированной газетной цитаты «Люк Бессон – человек и пистолет» не стихотворение Маяковского, а мультфильм «Зима в Простоквашино», в котором действительно была употреблена цитата: «Иван Федорович Крузенштерн: человек и пароход». Могу привести примеры из газет: «“ Поэт в России больше, чем поэт” – эти слова Пушкина к вам особенно применимы, – подольстился он к Макаревичу» ( Труд-7. 2005. Дек., 22); « Потому что, как сказала одна моя хорошая знакомая, поэт в России больше, чем поэт» ( Труд-7. 2005. Окт., 20), «“Чтобы было как по Горькому: в человеке все должно быть хорошо”, – заявил Алексей Воробьев, чем вызвал взрыв всеобщего смеха» (Новый регион 2. 2004. Апр., 6) .

· Современные СМИ предполагают мгновенное усвоение информации, а не ее интерпретацию. Поэтому интертекстуальность в современном медиатексте воспринимается скорее как коммуникативная помеха, коммуникативная аномалия текста и не интерпретируется в полном объеме потребителем СМИ. Для того чтобы интертекстуальный знак в тексте реализовал свою когнитивную функцию, он должен быть максимально разъяснен: подтекст переведен в текст, имплицитное – в эксплицитное, эвристика – в дидактику.

· Сегодня сложилась ситуация «замкнутого круга»: с одной стороны, журналист ориентируется на когнитивную базу потребителя, и потому существенно «упрощает» свой текст, освобождая его от всего, что может препятствовать пониманию, в первую очередь, от интертекстуальных единиц, с другой – формирует своего будущего читателя, не отягощенного бременем культуры как «активной памяти человечества» (Д.С. Лихачев).

· Один из прогнозов развития современного медиарынка предполагает дальнейшую «фрагментацию медиа» и переход от «широкого вещания» к «узкой специализации» в сфере печатных и электронных технологий: «Масс-медиа – уже нет. Средства массовой информации перестали быть массовыми (скорее они стали средствами узкой, а в будущем – персональной информации) – по причине узкой специализации СМИ, с одной стороны, или по причине разбредания целевых аудиторий по нишам» [17 тенденций развития рынка // http://www.eso-online.ru/obzor_reklamnogo_rynka/tendencii_razvitiya_rynka/. ].
Следовательно, интертекстуальность как интегративная категория, преодолевающая возрастные, гендерные, профессиональные различия, окончательно уступит место прецедентности, стратифицирующей языковое сообщество по многочисленным, все увеличивающимся критериям (прецедентные феномены фанатского спортивного и фанатского музыкального дискурса, прецедентные феномены музыкальных и спортивных фанатов 60-х гг. XX в. и нынешних и т.п.).
Итак, функционирование интертекстуальных знаков в современном медиадискурсе дает повод для пессимизма. Однако интертекстуальность – не единственный код культуры, культурные коды многочисленны и разнообразны. Существуют разные прогнозы дальнейшего развития современной культуры и медиасреды как ее части. Процитируем прогноз В.В. Миронова: «Возможно, на нынешнем этапе истории осуществляется глобальный переход к иной культуре, отказывающейся от своих локальных образцов и приближающейся к особому интеграционному образованию, которое не порывает с традиционными ценностями, но и учитывает новые реалии – например, связанные с иными средствами коммуникации. Кроме того, уход от локальных культур – это и отход от часто абсолютизируемых ценностей данного этноса, данного общества и переход к ценностям, общим для всего человечества» [Миронов В.В. Средства массовой коммуникации как зеркало поп-культуры // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. М., 2003. С. 258. ].
(Кузьмина Н.А.Интертекстуальность и прецедентность как базовые когнитивные категории медиадискурса // Медиаскоп. Электронный научный журнал факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])


 Кузьмина Н.А.
Стилистические процессы в современной лексике и стилевой облик газеты (на материале омской прессы)

Политические и социальные изменения в России после 1985 года самым непосредственным образом отразились на языке, в частности на его наиболее «быстрочувствительной области», как назвал Е.Д. Поливанов лексику. Лингвисты отмечают необычайное ускорение и интенсивность естественноязыковых процессов, таких как заимствование, словообразование, семантическая деривация и пр.
Обратимся к стилистическим изменениям в современной лексике. Заметим прежде всего, что под стилистической маркированностью мы понимаем информацию о ситуации речевого общения, в которой данное слово является уместным, допустимым, оптимальным. Эта информация возникает в результате того, что обобщённые признаки типовых контекстов употребления слова как бы «перенимаются» говорящим и запечатлеваются в его сознании как признаки самого слова [Петрищева Е.Ф. Стилистически окрашенная лексика русского языка. М., 1984, с.73]. Таким образом, стилистическая маркированность - это своего рода «наслоение от говорящего/слушающего», но наслоение, «дающее жизнь коммуникативному акту», в котором реализуется стилистическое значение [Винокур Т. Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. М., 1980, с.47].
Сложность описания стилистических процессов связана с несколькими обстоятельствами.
Прежде всего, рассуждая и делая выводы о свершившихся или свершающихся стилистических сдвигах, мы стремимся опираться на нечто более определённое и объективное, нежели собственное языковое чутьё, хотя вовсе отказываться от данных самонаблюдения не представляется ни разумным, ни возможным [Петрищева Е.Ф. Стилистически окрашенная лексика русского языка. М., 1984, с.75 и след.].
Естественно, наиболее очевидный способ получить информацию о сложившемся состоянии языка – обратиться к словарям. Однако известно, что система стилистических помет весьма несовершенна в силу ряда причин.
Во-первых, оценочный и стилистический макрокомпоненты содержания слова тесно связаны. Т. Г. Винокур, например, полагает, что в таких словах, как трепло, дылда и пр.. именно оценочный момент приводит в движение механизм коммуникации, который и определяет стилистическую маркированность (или стилистическое значение, по Т.Г. Винокур) слова [Винокур Т. Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. М.. 1980, с.46]. Таким образом, оценочные пометы часто совмещены в словарях с пометами собственно стилистическими, причём со значительной долей уверенности можно утверждать, что лексемы, сопровождаемые пометами груб, бран., презрит., пренебр. и даже шутл., одновременно квалифицируются как разг. и прост.
Можно было бы ожидать, что слова с положительной экспрессией будут отмечены как высокие. В некоторых случаях так и происходит, хотя, по-видимому, положительная оценка выражается чаще рационально, чем эмоционально, а потому входит в денотативный компонент семантики и не эксплицируется в словарных пометах прагматической зоны.
Кроме того, известно, что в языке существует некоторая асимметрия оценок <>, которая опосредованно сказывается на соотношении лексикографических помет: «для отражения положительной экспрессии, по существу, и нет помет», - замечает Д.Н. Шмелёв [Шмелёв Д.Н. Русский язык в его функциональных разновидностях. М., 1977, с. 165].
Таким образом, помета высок., а тем более книжн. применяется в лексикографии более непоследовательно и менее регулярно, чем разг., что значительно осложняет изучение стилистических процессов в речи (по замечанию Д.Н. Шмелёва, помета книжн. очень мало ориентирована в функциональном плане и указывает лишь на книжный источник и, соответственно, определённый образовательный уровень лиц, применяющих эти слова в речи [Шмелёв Д.Н. Русский язык в его функциональных разновидностях. М., 1977, с. 88].
Что касается методов исследований, то предлагается по крайней мере два основных способа выявления стилистической маркированности слова: текстовой (собственно лингвистический) – наблюдение над звучанием слова в «немых» и «смещённых» текстах как реальных, так и экспериментальных [Петрищева Е.Ф. Стилистически окрашенная лексика русского языка. М., 1984, с.74], и социолингвистический – массовый опрос различных социальных групп населения [Русский язык и советское общество. Лексика современного русского литературного языка. М., 1968, с. 41 и след].
В какой-то степени один способ действительно дополняет другой, и можно полагать, что вместе они позволят достаточно объективно оценить стилистические сдвиги в лексике. Однако следует учесть, что пресса, которая наиболее чутко реагирует на любые языковые изменения, принципиально разножанрова и для многих газетных жанров соединение разностилевых элементов – норма [Васильева А.Н. Газетно-публицистический стиль речи. М., 1982, с.11].
Впрочем, существуют некоторые жанры и подстили (официально-информативный, информативно-деловой), обладающие стилевым единством, разговорные слова в них неуместны и воспринимаются как нарушение нормы. Именно этот материал и может служить основанием для наблюдений и выводов о характере стилистических изменений в языке.
Но есть ещё одна сложность. Лингвисты давно обратили внимание на явственно ощущаемую в последние годы тенденцию к разговорности письменной публичной речи<>, поэтому в ряде случаев достаточно проблематично определить, будет ли наблюдаемая разговорная окраска лексемы функционально-речевой, или же обобщённые признаки типовых контекстов уже отпечатались в сознании говорящего как признаки самого слова.
Таким образом, если выводы о характере тенденций, направлении стилистических изменений можно считать достаточно объективными, то заключения об изменении стилистической прикреплённости отдельных слов носят вероятностный характер.
И, наконец, последнее замечание. Различные стилистические процессы ощутимы для современников в разной степени. Так, процесс стилистической нейтрализации (стирания стилистической окраски) не только заметен, но воспринимается современниками как порча, искажение и загрязнение, самого языка (см. например, замечание Д. Гранина о том, что если в пьесах драматурга М. Волохова убрать все матерные слова, то актёрам нечего будет говорить - они превратятся в мимов), тогда как процесс стилистического окрашивания (ограничения сферы употребления нейтрального слова какой-либо одной разновидностью речи) не может вызвать сопротивления со стороны тех, кто считает это слово нейтральным, - он просто не замечается ими [Русский язык и советское общество. Лексика современного русского литературного языка. М., 1968, с. 149].
Таким образом, чтобы констатировать появление у нейтрального слова стилистической окраски, нужна временнбя дистанция, и выводы об этом не могут быть сделаны в настоящей статье.
Обратимся теперь к особенностям современного протекания процесса стилистической нейтрализации, который может иметь двоякую направленность: разговорное или просторечное слово повышает свой стилистический статус и становится нейтральным, или же, напротив, прежде воспринимавшееся как книжное, высокое слово утрачивает эту стилистическую окраску.
Анкетирование студентов филологического и экономического факультетов Омского государственного университета позволило предположить, что сегодня не оцениваются как разговорные слова позитив, негатив ('положительные и отрицательные явления в общественной жизни'), тусовка ('собрание молодёжи или творческой интеллигенции, вечеринка'), уголовщина, накладно, напрочь, челнок ('торговец, постоянно совершающий рейсы за границу и обратно'), начисто, крутиться ('пытаться найти выход из сложного положения'), крутить, прокручивать (деньги), накрутить, накрутка ('то же, что наценка'), разборка ('выяснение отношений между мафиозными группировками'), нынешний, здешний и некоторые другие.
Современные газетно-публицистические тексты дают массу подтверждений тому:
«На глазах всего народа вершится сверхприбыльное подпольное предпринимательство, начисто не обременённое налогами» (Известия, октябрь, 1994);
«Более того, позитив может обернуться очередной волной антироссийских настроений в Японии и подорвать и без того вялые надежды на улучшение двухсторонних отношений между нашими государствами» (Известия, сентябрь, 1995);
«Росар", конечно, крутится как может, разрабатывает новые сорта пива, до 30% от общего объёма довёл его отгрузку за пределы области». (Ореол-экспресс, октябрь, 1995).
Причины, по которым совершается этот процесс, различны. Так, тусовка, челнок, разборка, будучи генетически экспрессивными, являются единственными номинациями новых реалий, что способствует их свободному употреблению в различных речевых ситуациях. Стилистическая нейтрализация слов крутиться, прокрутить, накрутка отчасти также связана с новыми социальными явлениями (ср.: банк прокручивает деньги вкладчиков, магазин накручивает свои 25%. торговая накрутка составляет...), дополнительным фактором в этом случае выступает активизация целого фрагмента словообразовательного гнезда. А в таких словах, как начисто или напрочь стилистическая окраска как бы поглощается экспрессивно-оценочной.
Интересно в стилистическом отношении слово команда. Во втором издании МАСа (Словарь русского языка: В 4 томах), завершённом в 1984 г., непосредственно накануне «новой эры» – перестройки, одно из значений этого слова - 'группа лиц, компания, ватага' – маркируется как разг. шутл. Новое время формирует и новое значение – 'группа единомышленников, поддерживающих политику лидера, работающих на него' (ср.: команда Ельцина, Горбачёва, Гайдара), которое хотя и является семантически производным по отношению к прежнему разговорному, но стилистически маркировано как нейтральное или даже книжное.
Движение от книжных к нейтральным совершают такие слова, как акция (акционер, акционировать (ся). акционерный). спонсор, приватизация, (приватизировать), криминал (криминальный). конверсия. коммерция (коммерсант), ваучер и другие.
Вообще можно предположить, что некоторые новые слова проходят путь от книжных к нейтральным стремительно. Если раньше заимствованный характер лексемы был одним из самых надёжных показателей книжности, то экспансия иноязычных слов на современном этапе развития языка привела к очень быстрому их освоению и стиранию книжно-литературной окраски. Решающим фактором здесь оказывается частотность употребления, связанная с актуальностью для современного социума самих реалий, и их «вдвинутость» в сферу бытового, повседневного общения.
Пожалуй, лишь у слова россияне стилистическая нейтрализация вызвана другими причинами – перемещением из разряда экспрессивных синонимов в категорию прямых номинаций в связи с распадом СССР. Заметим попутно, что изменяется сфера бытования и, соответственно, стилистическая окраска двух других обращений из того же ряда – господа и товарищи. Первое всё чаще употребляется в сугубо официальной речи (тогда как раньше было стилистически нейтральным, устаревшим), у второго, несмотря на все усилия лингвистов, ощутим иронический характер, причем журналисты нередко помещают их в антонимические контексты, опираясь на контрастные фоновые смыслы – 'старая и новая власть': «Многие депутаты горсовета испытывают значительные затруднения в выборе обращения к своим коллегам на сессии. “Товарищи” – вроде бы уже неудобно. К “господину” еще не привыкли и даже обижаются. По мнению председателя горсовета Владимира Варнавского, в горсовете есть место и “товарищам”, и “господам”» (Ореол, 02.04.92); «Если “товарищи” управляли печатью командно-административными методами, “господа” пустили в ход экономические рычаги» (Аргументы и факты, № 49, 1995).
Следует отметить также процесс, который можно было бы назвать изменением «стилистического ореола» некоторых слов. Имеются в виду «идеологемы» типа коммунизм, партия, марксизм, ленинизм, патриот, демократия, большевизм, слово-маркер социалистический (ая) (не просто демократия, законность, а социалистическая демократия. социалистическая законность). имена собственные Ленин. Маркс. Великий Октябрь.
Всё это так называемые прагмемы - слова, в которых «предметное и оценочное значение представляют как бы склеенными, жёстко связанными» [Эпштейн М.Н. Идеология и язык // Вопросы языкознания, 1991, № 6, с. 19], причём оценка мотивирована факторами идеологического порядка, а потому является достаточно подвижной. Стилистическая специфика таких слов состоит в том, что, не сопровождаясь в словаре стилистическими пометами, они тем не менее стилистически организуют контекст: надъязыковые характеристики слова диктуют его образно-символическое применение и даже графическое оформление (обязательная прописная буква): «Партия - ум, честь, и совесть эпохи», «Коммунизм - это молодость мира, и его возводить молодым», «Великий Октябрь в наших душах, в наших делах».
Изменившаяся социальная оценка самих реалий приводит к изменению оценочного макрокомпонента семантики с плюса на минус и – как следствие – к изменению стилистического окружения слова. Экстралингвистические факторы привели в движение цепочку языковых явлений. Новую оценку эксплицируют слова-маркеры пресловутый, так называемый, чистой воды, ретивый, поборник, а также неизменные кавычки, которые, по наблюдению филолога Виктора Клемперера, были самым популярным знаком препинания в нацистской Германии. Юрий Манн, цитируя в 1991 году книгу Клемперера "LTI. Записки филолога" (где LTI - Lingua Tertii Imperii - язык Третьего рейха), проводит параллель с недавним нашим тоталитарным прошлым и утверждает: сейчас эта манера, слава Богу, начинает уходить в прошлое (Ю.Манн. Говорим, как думаем. Заметки о языке, истории и о нас самих // Известия, 1991, № 16).
По-видимому, автор всё-таки поспешил с выводами, ибо сегодняшние газеты по-прежнему пестрят кавычками, заменяющими презрительные, иронические, иногда бранные эпитеты, вот только слова, взятые в кавычки, другие.
Заметка в газете «Вечерний Омск» (10.10.94) называется «Матерщина пополнилась новым словом». В ней рассказывается, как некий коммерсант обратился в суд в связи с тем, что его при свидетелях «обозвали» коммунистом, а он полагает, что «в общественном сознании должна утвердиться оскорбительность самого слова “коммунист”». Сравним также:
«Неужто мы собираемся раздавить гадину “коммунизма” (читай: нищеты, смерти и скорби» (Комсомольская правда. 08.10.93).
«Догматичная, неповоротливая и разнеженная КПСС с потрясающей легкостью “профукала” великую страну» (Коммерческие вести, № 41, 1995).
Из предвыборных выступлений Владимира Жириновского (1995): «Десятилетиями нам морочила голову коммунистическая партноменклатура».
Доктор исторических наук В. Полканов в газете «Омская правда» от 15.10.93 предлагает: «Не заменить ли нам слово “социализм”, которое изрядно измазано нечистоплотностью ряда коммунистических лидеров и вызывает ныне неприятие, на “политик”, “политивизм”, как называл подобный тип общества Аристотель».
Последний пример демонстрирует своего рода фетишизацию имени –наивную веру некоторых людей в то, что смена имени есть изменение сути вещи. Характерны в этом отношении размышления писателя Юрия Полякова в газете "Комсомольская правда" (02.12.93): «Будет ли отмыто загаженное прекрасное слово патриот, или возьмут что-нибудь новенькое, вроде далевского отчизнолюба, не знаю».
Из интервью с кандидатом в депутаты С.Садыковым из Усть-Ишима
(Вечерний Омск, 20.09.93): «Вы, извините, националист? Я россиянолист, если хотите».
О стилистическом снижении высоких слов свидетельствуют также и разговорные производные с яркой негативной оценочностыо: совок, совковый, коммуняки, демофашисты, демложь, дерьмократы, перестройщики, прихватизашя, ироническое «демократизатор» (о резиновой дубинке) и другие.
Характерно, что этот процесс затронул не только слова и реалии из «коммунистического далека», но и совсем недавние прагмемы. Перестройка, конверсия, гласность, плюрализм – эти слова-ярлыки всё чаще попадают сегодня в сниженные контексты: «Политики и журналисты сами немало усердствовали, употребляя слово демократ в самом ругательном смысле» (Четверг, август, 1994); «У вас же, извините, варварская “приватизация”. Приватизация без инвесторов, без денег. Предприятия попросту передаются старой номенклатуре. Это не приватизация, а коллективизация» (статья Димитрия Саймса, политолога, в газете «Аргументы и факты», сентябрь, 1993). О «преступности прихватизапии Чубайса» говорит Сажи Умалатова (АиФ, 1995, № 47), а В.Жириновский в предвыборной листовке (декабрь, 1995) не стесняется в выражениях: «Горбачёв - предатель и пустомеля, который дурил людям головы своей “перестройкой”, “ускорением”, “новым мышлением”».
Мы рассмотрели стилистические процессы, затронувшие отдельные слова и группы слов. А теперь обратимся к современному «газетному языку» как стилистическому феномену, используя по преимуществу материал омских газет «Вечерний Омск», «Омская правда», «Сибирское время», «Новое обозрение», «Ореол», «Комок», «Коммерческие вести», «Четверг» и других, представляющих различные политические направления и по-разному понимающих свои задачи.
Собственно языковые, стилистические процессы в газете непосредственно мотивированы изменением её коммуникативно-прагматических установок. Первая и главная среди них - стремление выделиться на фоне многочисленных существующих и появляющихся изданий, а самый простой и лёгкий способ для этого – скандал, эпатаж. Отсюда – неразборчивость в выборе средств достижения этой цели. Показательно недавнее происшествие с Александром Невзоровым, заявившим в интервью газете «Советская Россия» от 24.11.94, что депутат Глеб Якунин «утаскивает» тарелки из буфета Государственной Думы. Адвокат Г. Якунина потребовал судебно-языковедческой экспертизы, и спор, по сути, перешёл на лингвистическую почву: является или нет утаскивать понятийным эквивалентом украсть. Хотя именно с лингвистических позиций такая постановка вопроса абсурдна: это попытка подменить речевой актуальный смысл слова (бесспорно, оскорбительный) одним из системных значений обобщённой единицы языка.
Вообще говоря, именно стремление к скандализации социума приводит к столь обычным сегодня и практически невозможным раньше судебным процессам, рассматривающим претензии к языковой форме изложения (Министр обороны России Павел Грачёв против журналиста газеты «Московский комсомолец» Вадима Поэгли, Администрация Омска против газеты «Ореол», кандидат в губернаторы Владимир Исправников против Законодательного собрания Омской области и под.).
Следующая изменившаяся прагматическая установка связана с фактором адресата и – отчасти – адресанта газетного текста. В изданной в 1982 году книге «Газетно-публицистический стиль речи» А.Н. Васильева отмечает, что «происходит быстрое повышение культурного уровня и социальной активности народных масс. Современный советский массовый читатель привычен к строю книжно-аналитической речи (подчеркнуто нами. - Н.К.), и она всё более свободно и естественно выступает на страницах газет» [Васильева А.Н. Газетно-публицистический стиль речи. М., 1982, с.11].
Газета того времени ориентировалась на читателя, обладающего достаточным образованием (закон об обязательном среднем образовании!), определённой социальной зрелостью, приходящей с возрастом, работающему в трудовом коллективе и – что очень существенно – заинтересованному, стремящемуся разобраться в сложных проблемах. Авторами материалов нередко являлись узкие специалисты в определённой области, а в среде журналистов базовое специальное образование было обычным делом. Всё это определяло ориентацию газеты на книжный вариант письменной речи, сближающийся, но не сливающийся с обиходно-разговорным.
Наконец, основная функция советской газеты – воспитывающая, воздействующая – «формирование мировоззрения читателя в духе коммунистической идеологии» [Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., 1977, с. 184, с. 180], недаром В. И. Ленин называл газету коллективным организатором, пропагандистом и агитатором.
Анализ сегодняшних омских изданий показывает, что обобщённый адресат их – это человек достаточно молодой, имеющий низкий социальный и образовательный статус, причём пассивный, не стремящийся к самообразованию и самовоспитанию, индивидуалист как психологический и как социальный тип. Соответственно меняется и круг авторов газеты: увеличивается доля непрофессионалов и людей молодых, не обладающих достаточным жизненным опытом.
Таким образом, в большинстве газет из пяти основных функций (традиционно выделяют информативную, аналитическую, пропагандистскую, организаторскую и развлекательную) на первый план сегодня выходят две: информативная и развлекательная. Это приводит к изменению жанрово-стилевой структуры газеты: уменьшается доля официально-информативного и информативно-делового подстилей, почти полностью исчезают обобщающе-директивный и торжественно-декларативный подстили, на смену прежней «подчёркнутой документально-фактологической точности» [Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., 1977, с. 184] приходят ссылки на «источники, близкие к соответствующим кругам», «авторитетные источники», наконец, просто «по слухам».
Газета всё чаще заменяет объективно-нейтральную подачу материала оценочной. Можно сказать, что прагматической установкой большинства современных газет является ирония, а одним из регулярных средств выражения иронической экспрессии – сниженное слово.
Так, информация о визите в Омск командующего Сибирским военным округом генерал-полковника Виктора Копылова подана в газете «Ореол» следующим образом: «Так же, как и его шеф (имеется в виду Павел Грачёв. - Н.К.), гордящийся солдатами, умирающими с улыбкой на устах, командующий от восхищения пацанами готов снять фуражку. Ещё бы не снять, если 125 бойцов округа погибли в Ичкерии, а 15 ещё не преданы земле. Да и в окружном отряде спецназа, сейчас торчащем в Чечне, уже убиты офицер и солдат» (Ореол, 25.10.95).
Та же газета в материале «Себе - квартиры, ветеранам – общаги» (02.11.95) пишет: «Не один год “отпахали” на кирпичном заводе в сыром и пыльном подвальном помещении, зарабатывая жильё, сто сорок пять ветеранов АО «Омскагрегат». ... Одна женщина попыталась судиться и “схлопотала” по его решению хибару с печкой, а мужчину 56 лет загнали вместе с женой в общагу».
Следствием описанных нами коммуникативно-прагматических установок является уже упомянутая выше тенденция к разговорности современной письменной речи, которую можно было бы назвать коллоквиализацией и даже жаргонизацией её.
Процитируем только несколько газетных заголовков: «Телефонная “халява” кончается» (Ореол, 1995, № 201), «Русские “мочили” итальянцев» (Новое обозрение, 29.11.95), «“Дембель” приблизил сын юриста» (Комок, ноябрь, 1995), «“Ксива” на случай смерти» (Комок, ноябрь, 1995); ср. также: «Разумеется, вся эта бодяга разведена лишь для того, чтобы рассказать пару собственных баек (больше двух нагло, меньше двух сиро)» (Сегодня, ноябрь, 1994).
Можно было бы сослаться на тот факт, что «конструктивным принципом газеты является именно сочетание элементов разных стилей» [Васильева А.Н. Газетно-публицистический стиль речи. М., 1982, с.11], однако следует заметить, что во всех стилистических требованиях к разным жанрам есть нечто общее, своего рода абсолютная норма употребления, основанная на двух критериях отбора языкового материала: мотивированность (эстетическая оправданность) и мера (это, в общем-то, достаточно хорошо известные в классической эстетике требования соразмерности и сообразности).
Как можно видеть из приведённых примеров, далеко не всегда ненормативная лексика маркируется кавычками как иностилевое, непривычное слово, более того – отнюдь не всегда можно уловить особое коммуникативное задание, оправдывающее включение подобных слов, кроме, пожалуй, упомянутого выше желания эпатировать читателя. И всё же, думается, даже в наиболее стилистически раскованном и доступном для проникновения «чужих» слов жанре интервью должна быть мера, своего рода цензура, но не идеологическая, а эстетического, языкового характера.
Так, например, в газете «Комок» (15.09.95) в интервью с Ю. Шевчуком встречаем: «Я ему говорю: «Ударь меня, сука, здесь». А я не ударю, я просто буду тебя сейчас обсирать. А он стоял с женщиной, и ох, как я его достал! И потом я ещё говорю: «Я пошёл в этот магазин за бухлом, заходи, выпьем». Это его добило просто». Другой интервьюируемый в газете «Комсомольская правда» (15.12.94) рассуждает о долге художника: «Я же всегда был в идеале чистым художником. Есть вещи, которые я не говорил не потому, что боялся их говорить, а потому, что, с художественной точки зрения, я считал это западло».
Думается, никакие экспрессивные задачи, не могут оправдать употребления в газетном тексте подобных слов, которые потому и называются непечатными, что не предназначаются для печати хотя бы даже потому, что известен своего рода феномен печатного слова: напечатано – значит, можно говорить так.
Ещё два взаимосвязанных процесса, активно протекающих в последние годы, мы назвали детабуизацией и деэвфемизацией газетной речи<>.
Первый в большей степени затрагивает принципы отбора материала. Поскольку, как мы уже упоминали, сегодня на первый план выходят его развлекательность и информативность, журналы всё чаще обращаются к таким объектам, публичное обсуждение которых не было принято в обществе. Мы имеем в виду эротику, сексуальные отношения, а также область так называемого «телесного низа». Для современной газеты характерна не только отмена всех и всяческих табу, но и активная эксплуатация соответствующей лексики как в первичной, так и во вторичной семантической функции – в переносных, образных номинациях. Таковы, например, сексуально-эротические метафоры В.Жириновского, описывающие историю России в терминах гигантского полового акта, причём Великую Октябрьскую социалистическую революцию он называет изнасилованием, сталинизм – гомосексуализмом, времена Хрущёва сравнивает с онанизмом.
Об «эрогенных зонах власти», которая «как проститутка, то с одним переспит, то с другим», рассуждает журналист Н. Желнорова в газете «Аргументы и факты» (ноябрь, 1994). В газете «Зеркало» (№ 41, 1994) читаем: «На трибуну поднимались депутаты, чтобы сказать всем давно известные слова. И вдруг очередной выступающий начал испражняться чем-то новеньким».
С детабуизацией тесно связана и деэвфемизация (дисфемизация) -употребление намеренно грубой, шокирующей лексики, той, что раньше стыдливо заменялась многоточием в бытовой речи и вовсе не фигурировала в речи публичной. Сегодня же нередко читаем: «Прошла презентация журнала, где было нестерпимо скучно, и на хрена люди туда попёрлись» (Собеседник. 1994, № 48). Или: «Конституция в этом случае на фиг не нужна» (Четверг. 1994, № 50).
Заголовок в центральной газете со знаменательным названием «Аргументы и факты» (№ 43, 1995) – «Белый дом обос...ся». В том же номере информация «В регистрации отказали»: «По слухам, требующим подтверждения, Центризбирком отказал в регистрации некоему объединению «Прогресс и законность. Демократический единый центр». Причина - в нецензурном звучании его сокращённого названия». И хотя эти материалы помещены в рубрике «Политсалат», явно неофициального, иронического толка, однако сути дела это не меняет: подобного рода пассажи были решительно невозможны в «доперестроечное» время.
Кстати, использованную здесь «фигуру умолчания» можно считать своего рода «ложным эвфемизмом». Сравним также: «ПЛП покупает подписи за пиво, «Яблоко» - за яблоки, «Женщины России - за...» (АиФ, 1995, № 43). В том же ряду - игра на сниженном фоностилистическом ореоле некоторых аббревиатур анаграмматического типа: «Зюганов прочно оседлал ЖПС, где ЖПС – окказиональная аббревиатура «жизнеспособность политических субъектов» (АиФ, 1995, № 43). Или заголовок статьи С. Мостовщикова в газете «Известия» (№ 231, 1993): «ТВ: ДПР, КПР, ЛДПР, ПД, «ЖэРэ», ОПД «Дэ И Мэ» и т.д. и т.п.».
Рассуждая о современном состоянии языка, нельзя преодолеть искушение провести некоторые параллели с послеоктябрьским (1917 года) периодом, тем более что социальные катаклизмы в стране после 1985 года на Западе называют «третьей русской революцией».
Как известно, в первые послереволюционные годы литературная речь испытала сильное воздействие просторечной и жаргонной стихии. <>
Примеры из газет того времени немногим отличаются от приведённых нами: «Съезд как съезд, с текущим моментом, прениями, песнями и бузой. Но в промежутке между бузой и песней было что-то такое, что заставило задрожать сердца депутатов» (Комсомольская правда, 3 апреля, 1926).
Правда, о процессах типа описанных выше детабуизации и деэвфе-мизации нигде не упоминается – по-видимому, это изобретение новейшей эпохи. Социальные и психологические корни явления очевидны: это своего рода реакция на запреты, причём чем строже вчерашний запрет, тем острее сегодняшний отклик <>.
Можно ли сказать, что язык сам «легко справится с этой опасностью» (Г.0. Винокур), как справился в 20-е годы? Думается, что «едва ли в этот переходный период следует сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, полагаясь на “естественный” ход вещей. Необходимо руководить развивающимся процессом, учитывая все его особенности» (Л. П. Якубинский. Цит. по: [Русский язык и советское общество. Лексика современного русского литературного языка. М., 1968, с. 60].
Однако попытки прямого вмешательства в язык, рекомендаций «что такое хорошо и что такое плохо» обречены на неудачу. Важнейшую роль в процессе нормализации языка призваны сыграть средства массовой информации: газета, радио, телевидение. Именно они должны выступить в качестве своего рода «фильтра, который задерживает элементы, наиболее контрастные, противоречащие принятым в литературной речи образцам» [Русский язык и советское общество. Лексика современного русского литературного языка. М., 1968, с. 61]. Газета должна не опускаться до читателя, а поднимать его до более высокого культурно-образовательного уровня, способствовать формированию языкового вкуса, осознанию эстетической ценности слова.
(Кузьмина Н.А. Стилистические процессы в современной лексике и стилевой облик газеты (на материале омской прессы) // Городская разговорная речь и проблемы её изучения: Межвуз. сб. науч. тр., Омск: Омск. ун-т, 1997. Вып. 2. С. 3 -17)




Малински Т.
Возникновение новых фразеологических единиц
<>
Одним из наиболее активно проходящих в современной фразеологии процессов является процесс неологизации, т.е. образования новых ФЕ (фразеологических единиц). Новые ФЕ возникают первоначально в речи одного человека и могут быть повторены другими носителями языка. Но до тех пор, пока данная единица функционирует на уровне речи, она остается окказионализмом или авторским употреблением. Лишь повторенная многократно и ставшая достоянием языка, данная единица становится узуальной ФЕ. Это значит, что четкой границы между окказиональным фразеологизмом и неологизмом нет. С другой стороны, неразличение между авторским употреблением образного словосочетания и ФЕ ведет к смешению этих понятий.
Формальным критерием принадлежности какой-либо единицы к уровню языка, т.е. перехода окказиональной ФЕ в ФЕ-неологизм должна стать фиксация этой единицы словарем неологизмов. Для русского языка существует серия словарей "Новое в лексике", выпускаемая под редакцией З.Н. Котеловой, которая фиксирует и новые ФЕ. Стремясь на ограниченном хронологическом отрезке показать все новообразования, составители серии включают в нее окказиональные и индивидуально-авторские слова и выражения: "Отказываться от включения в выпуски данной серии подобных слов представляется нецелесообразным не только потому, что ставится задача охвата разнообразных процессов образования слов, но и потому, что эти выпуски отражают подвижный, текучий материал, не позволяющий строго разграничить слова "речевые", разового употребления, и слова "языковые", воспроизводимые, общеупотребительные" [Котелова Н.З. Новое в русской лексике. Словарные материалы - 82. М., 1986, с. 5].
В данной статье предпринимается попытка отграничить окказиональные и индивидуально-авторские употребления от неологизмов. <>
Для отграничения фразеологических неологизмов от окказиональных употреблений ФЕ были выделены следующие условные критерии:
- не менее, чем трехразовая фиксация неологизма разными письменными источниками,
- проверка на знание данного фразеологического неологизма носителями языка,
- отсутствие фиксации ФЕ толковыми словарями.
Так как образование окказиональных вариантов ФЕ осуществляется не абсолютно независимо от языковых реалий, по воле автора, а по существующим в языке моделям, то и окказиональные варианты ФЕ могут быть одними и теми же у разных авторов: "Повторяемость трансформаций, довольно стройная моделируемость их основных типов, перекличка с диалектно-просторечным варьированием в зеркале лексикографии убедительно показывают, что их "индивидуальность" и "авторство" сильно преувеличиваются исследователями" [Мелерович А.М., Мокиенко В.М. Проспект словаря индивидуально-авторских употреблений ФЕ в современном русском языке. // Основные вопросы теории фразеологии. Библиографический указатель по фразеологии. Самарканд, 1987, с, 154]. На этом основании число 3 представляется нам минимальным для отграничения от окказиональных употреблений, и лишь в совокупности со вторым критерием - проверкой на знание неологизма носителями языка - возможна более или менее объективная оценка распространенности данного фразеологического неологизма.
Отличие фразеологической неологизации от лексической состоит во вторичности номинации. В отличие от лексических неологизмов и новых словосочетаний, возникающих в терминологических системах, фразеологические неологизмы называют в большинстве случаев не новое, в уже давно известное понятие.
Другой особенностью фразеологических неологизмов является их понятность носителям языка и их быстрая распространяемость. Одним из факторов, способствующих их быстрой распространяемости, является периодика. Газеты и журналы оказываются наиболее чуткими регистраторами новых тенденций в языке, а том числе и появления новых ФЕ. Кроме того, они являются как бы полигоном для апробации, обкатки, проверки на жизнеспособность новых ФЕ.
Такое положение периодической печати обусловлено тем, что газеты и журналы выходят ежедневно или еженедельно, для их выпуска не требуется столь длительной подготовительной работы как при издании книг, они всегда актуальны. Язык газеты демократичен, на ее страницах появляются элементы разговорной речи (например, письма читателей). Газета является чуть ли не единственной формой фиксации разговорного языка (форма интервью).
Предлагаемые в данной статье фразеологические неологизмы были отобраны на основе анализа, полученного путем сплошной выборки из газет "Известия", "Правда", "Экономическая газета" (ЭГ), "Литературная газета" (ЛГ), "Комсомольская правда" (К. пр.) и журнала "Огонек". При этом были выделены следующие способы образования новых ФЕ: детерминологизация, цитирование, метафоризация.
Кроме того была предпринята попытка выяснить семантику фразеологических неологизмов. При выявлении значения фразеологических неологизмов был проведен анализ контекста. При выборе определения фразеологического неологизма исходили из того, что огпределения должны "быть наиболее адекватны определяемым ФЕ в структурно-смысловом отношении" [Мелерович А.М., Мокиенко В.М. Проспект словаря индивидуально-авторских употреблений ФЕ в современном русском языке. // Основные вопросы теории фразеологии. Библиографический указатель по фразеологии. Самарканд, 1987, с, 158]. В том случае, если это не представляется возможным, то определение должно "моделировать лишь семантические функции ФЕ в речи, являясь синонимичными им выражениями"[Указ. соч.]. Другими словами, определение ФЕ в любом случае должно давать представление о соотнесенности ФЕ с семантико-грамматическим классом.
1. Детерминологизация
Одним из источников возникновения новых ФЕ является их образование на базе терминологических словосочетаний. <>
Терминологическое словосочетание, переходя из сферы своего привычного употребления в литературный язык, теряет свое терминологическое значение и приобретает переносное значение, связанное с терминологическим. Таким образом, терминологическое словосочетание "служит семантическим производящим" для новой ФЕ (Сидоренко К.П. Фразеологизмы терминологического происхождения // Русская речь, № 3, М., 1978,с. 87).
Так, выражение "получать прописку" означает в терминосистеме вполне определенное действие - регистрацию граждан по месту постоянного проживания. Фразеологизм же ПОЛУЧАТЬ ПРОПИСКУ означает "получать право на существование, стать распространенным":
Подряд получает прописку (ЭГ, № 13, 1985, 17).
В некоторых хозяйствах пошли на эксперимент - применили стационарный метод обмолота зерновых и семян трав. Он уже получил прописку в Краснодарском крае, Одесской, Новосибирской областях... (Правда, 17.7.1988, 3).
При детерминологизации словосочетания происходит изменение его сочетаемостных возможностей, их расширение. Так, если термин ПОЛУЧАТЬ ПРОПИСКУ в качестве подлежащего может иметь лишь имя лица, то фразеологический неологизм ПОЛУЧАТЬ ПРОПИСКУ сочетается с неодушевленными существительными (см. выше приведенные примеры). ФЕ ПОЛУЧАТЬ ПРОПИСКУ несет в себе лингвострановедческую информацию, поскольку сама прописка, как "регистрация по месту жительства" является чисто советским явлением и в других странах не существует. Это явление возникло в связи с принятием 27 декабря 1932 года закона, который ввел "единую паспортную систему с обязательной пропиской по всему Союзу ССР".
Поскольку Положение о прописке создает определенные препятствия при трудоустройстве, принятии на учебу и свободном передвижении граждан, то вероятен пересмотр этого положения. Интересно будет проследить, как поведет себя ФЕ ПОЛУЧАТЬ ПРОПИСКУ при отсутствии самого понятия "прописка".
Среди терминосистем, наиболее часто "поставляющих" фразеологические неологизмы, следует назвать в первую очередь военную и спортивную терминологию. Их изобилие можно объяснить тем, что процессы развития советского общества и экономики рассматривались и рассматриваются как процессы борьбы, преодоления трудностей и препятствий.
Военные термины чаще, чем какие-либо другие встречаются на страницах газет, хотя лишь незначительную их часть можно отнести к фразеологическим неологизмам на основе выделенных нами критериев.
Так к авторским или окказиональным употреблениям мы относим такие военные термины, встречающиеся на страницах печати, как ГЛУХАЯ ОБОРОНА, ПЕРЕЙТИ В НАСТУПЛЕНИЕ, НА ПЕРЕДОВОЙ.
Не секрет, что именно на этом участке мы зачастую оказываемся как бы в "глухой обороне" (Изв., 24.6.1988, 2).
На основе военного термина был образован фразеологический неологизм ВЫХОДИТЬ / ВЫЙТИ ИЗ ПРОРЫВА в значении "выйти из трудной ситуации":
Система бездефектного труда, хозяйственный расчет... помогли заводу выйти из прорыва, набрать темп, оздоровить экономику (ЭГ, № 33, 1988, 6).
Ведь пока, как это ни грустно, колхоз имеет 5 миллионов долгов и всего 7 процентов рентабельности. Люди поняли - надо выходить из прорыва, надеясь только на самих себя (Изв., 3.4.1988, 1).
На основе спортивной терминологии возникли ФЕ С ПОДАЧИ в значении "по инициативе", ФЕ ВЗЯТЬ ТАЙМ-АУТ в значении "устроить перерыв" и ФЕ НА ФИНИШЕ в значении "в конце":
Норматив возможных достижений ставит всех в одинаковые стартовые условия. Дифференциация проводится на финише по результатам труда (Вопросы экономики, № 12, 1985, 34).
Пока они работают над своей проблемой, получают оклад, зато на финише их ждет крупное вознаграждение, ради которого стоит постараться (Изв., 9.8.1988, 2).
Съезд взял тайм-аут до понедельника (Изв., 29.11.1990, 1).
С 1 июня... прекращает выход на три летних месяца газета "Пионерская правда". "Пионерка" осталась со своими проблемами наедине и вынуждена была взять трехмесячный тайм-аут... (В. Яков, изв., 1.6.1992, 2).
Недавно бюро горкома партии вновь объявило ему выговор - и вновь "с подачи" Вострикова (Изв., 22.6.1988, 3).
На следующий день газеты с подачи оперативников расшифровали сенсацию (В. Руднев, Изв., 15.5.1992, 8).
Кроме военной и спортивной терминологии фразеологизмами становятся также словосочетания других терминологических систем, например, морской: ДЕРЖАТЬСЯ НА ПЛАВУ в значении "выстоять, держаться на должном уровне".
Многие наши села из последних сил держатся на плаву. В каждой из нечерноземных областей есть по нескольку тысяч брошенных домов (Изв., 7.5.1988, 3).
Есть в его характере, стиле работы качество, которое и позволяет "держаться на плаву" (Изв., 10.6.1988, 2).
ФЕ НА ПРИКОЛЕ, зафиксирована различными словарями в значении 1) "на привязи", и терминологическом значении 2) "стоять на причале", ставшем производящим для ного переносного значения этой единицы - "без использования, без работы".
...в Ненецкой тундре эксплуатировалось более двух тысяч снегоходов. Теперь добрая половина из них постоянно на приколе. По самым различным причинам. Ломаются в самый неподходящий момент, нет запчастей... (Изв, 1.2.1988, 2).
А там, наверху, сочли наш план облегченным и подготовили директиву, предписывающую нам произвести не 18, а 23 тысячи тонн! А завод на приколе, сырья нет даже на 18... (Изв., 13.2.1989, 2).
Самолеты на приколе (Заголовок). ...управление гражданской авиации официально уведомило, что с 29 ноября отменяются все рейсы из аэропорта Манас (Изв., 29.11.1990, 2).
Выражение В ВЕРХАХ существовало на страницах прессы в значении "на уровне глав государств", как политический термин, например, ВСТРЕЧА В ВЕРХАХ. В настоящее время эту ФЕ можно встретить также в значении "в руководстве, в вышестоящих органах руководства".
Выставка - это не только престиж. Это еще и политика. Вопрос-то ставился в верхах однозначно: нужна унифицированная кабина. Грубо говоря, одна для всех тракторов страны (К. пр., 11.7.1988, 1).
Здесь не стали ждать решения "в верхах", а взялись собственными силами изготовитть необходимую оснастку (ЭГ, № 8, 1987, 1).
2. Цитирование
Одним из способов образования новых фразеологических единиц является цитирование известных произведений художественной литературы, фольклора, песен. Цитирование широко распространено на страницах газет как средство создания новых экспрессивных образов. Созданные на основе цитирования ФЕ несут значительную страноведческую информацию. Так как подобные ФЕ не теряют окончательно связь с произведением, из которого они вышли, то при употреблении таких ФЕ в сознании носителей языка вызываются образы, сюжеты самого литературного произведения. Поэтому для создания адекватного отражения подобных ФЕ в сознании изучающих русский язык как иностранный необходимо объяснить учащимся не только значение таких ФЕ, но и по возможности познакомить их с содержанием произведения, из которого они вышли.
ФЕ ОТ МОСКВЫ ДО САМЫХ ДО ОКРАИН в значении "повсюду, по всему Советскому Союзу" возникла на основе начальной строфы "Песни о Родине" И. Дунаевского на стихи В. Лебедева-Кумача из к/ф "Цирк" (1936 года).
В нашей стране столько контролирующих организаций и органов, начиная от Москвы и до самых до окраин, что просто приходится удивляться, что все предложения прошли мимо них (Изв., 6.8.1988, 3).
Раз приняли циркуляр - должен действовать от Москвы до самых до окраин (Изв., 7.5.1988, 3).
Цитата из стихотворения А.С. Пушкина "Памятник" НЕ ЗАРАСТЕТ НАРОДНАЯ ТРОПА встречается в качестве фразеологизма в измененном виде без отрицания в значении "что-то забыто, не пользуется успехом":
... Ваш прорыв к трибуне на партконференции, конечно же, вызывает уважение. Но как должна зарасти к ней народная тропа, чтобы в обычном поступке коммуниста усмотреть мужество (Изв., 12.7.1988, 2).
... К самым распространенным ... ателье первого разряда заросла народная тропа... (ЭГ, № 15, 1987, 16).
Среди современных источников возникновения новых ФЕ следует назвать в первую очередь песни Б. Окуджавы и В. Высоцкого. Так новое наполнение получила ФЕ, использованная Окуджавой в песне к кинофильму "Белорусский вокзал" МЫ ЗА ЦЕНОЙ НЕ ПОСТОИМ:
Закупали у колхозников фальсифицированное - из выжимок с сахаром - вино, а на бумаге превращали его в ... тонны винограда. Причем за ценой действительно не стояли: пресловутый этот "штампель" на сахаре оплачивали дороже, чем натуральное вино (Изв., 21.12.1987, 2).
Плохо еще работает у нас хозрасчет, если поставщики-монополисты... Если слова "мы за ценой не постоим" произносятся отнюдь не от хорошей жизни, а от полной беззащитности потребителей (Изв., 27.8.1988, 1).
<>
3. Создание новых ФЕ на основе образных выражений и метафор разговорной речи
Особенностью данного способа образования ФЕ является вариантность, т.е. одновременно возникает два или несколько вариантов ФЕ, имеющих одинаковое значение, но различающихся лексическим составом. Это различие может быть количественным, т.е. ФЕ различаются количеством слов-компонентов: С ВЫСОКИХ ТРИБУН и С САМЫХ ВЫСОКИХ ТРИБУН, и качественным, когда одно слово-компонент заменяется лексическим синонимом: ГОЛОСОВАТЬ ДВУМЯ РУКАМИ и ГОЛОСОВАТЬ ОБЕИМИ РУКАМИ. Среди образованных на основе образных выражений разговорной речи ФЕ были зафиксированы следующие:
ФЕ С ПОРОГА в значении "сразу, не обдумав":
В процессе обновления нужно искать "новое" - формы, методы. "Находок" немало. Возможно, также, не каждая получит однозначную оценку общества. Подобные возможности, однако, не должны служить предлогом для отбрасывания новых идей, предложений с порога (МН, № 51, 1987, 9).
Показательно, что Запад не нашел возможным отмахнуться от этого предложения с порога (Речь М. Горбачева от 18.6.1986).
ФЕ С КОЛЕС в значении "сразу, без перерыва":
Депутаты прибывают, регистрируются и, что называется, с колес вступают в процесс непосредственно подготовки к съезду (Изв., 9.12.1990, 1).
ФЕ ОТ ФОНАРЯ в значении "необоснованно, неизвестно куда":
Но о каких экономических стимулах можно говорить, если до сих пор бригады получают задания, как говорят рабочие, "от фонаря" (Пр., 28.11.1987, 1).
Ведь и данная статья показывает, насколько все исчисляется "от фонаря", "среднепотолочно" (ЭГ, № 6, 1988, 11).
Следует отметить, что на страницах газет выражения разговорной речи появляются все чаще. Так, например, ФЕ ИЗ-ЗА БУГРА в значении "из-за границы" в разговорной речи существует уже довольно длительный период, а на страницах газет стала появляться сравнительно недавно:
Зато на экспедирование посылок из-за бугра занаряжены КГБ, МВД и вот теперь еще я, грешный (Изв., 13.12. 1990, 1).
Игорь изобрел собственный метод "динамической коррекции", на который с интересом поглядывают специалисты из-за "бугра" (Огонек, № 22, 1991, 14).
ФЕ С (САМЫХ) ВЫСОКИХ ТРИБУН в значении "от имени (высшего) руководства":
Естественно и этой справки в горисполкоме не оказалось. В обкоме Иванцов показывать документ отказался. Три года с самых высоких трибун говорится об открытости, гласности, а теневая деятельность сохраняется. Информация, очень нужная людям, оберегается, а проще - прячется (Изв., 14.6.1988, 2).
С самых высоких трибун мы все еще слышим утверждения, что помимо экономических есть еще и другие методы управления сельским хозяйством (Новый мир, № 4, 1988, 168).
Формально руководство нашего объединения, казалось бы, сделало все, что требуется. с нынешнего года во всех отчетах и с высоких трибун говорится о том, что "Баррикады" работают в новых условиях хозяйствования (Правда, 28.11.1987, 1).
ФЕ ГОЛОСОВАТЬ ДВУМЯ / ОБЕИМИ РУКАМИ в значении "полностью поддерживать, одобрять":
Как отнеслись к новшеству индийские отправители? Представьте, теперь они голосуют за контейнерные перевозки двумя руками (Изв., 10.6.1988, 2).
Коллектив фермы принял его планы и его самого, голосуя обеими руками (Изв., 2.2.1989, 1).
<>
4. Выводы
Источниками возникновения новых ФЕ в современном русском языке являются терминологические системы, в первую очередь спортивная и военная, литературные произведения, в частности песни, и образные выражения разговорной речи.
Фразеологические неологизмы терминологического происхождения как правило одновариантны, в то время как для образных неологизмов характерны многовариантность. Так, на вопрос, отнести выражения БРАТЬ ПОД ОБСТРЕЛ, ПРИСТРЕЛЯТЬСЯ К МИШЕНИ, СТРЕЛЬБА ПО МИШЕНЯМ, к выражением терминологического характера или образного, следует, на наш взгляд, ответить, что они относятся к образным выражениям, так как есть образ, который передается различными лексическими средствами. На страницах газет проходит как бы обкатка, поиск наилучшего варианта. Неологизмы терминологического происхождения прошли, вероятно, такую "обкатку" уже в терминосистемах.
Фразеологические неологизмы, возникшие на основе цитирования, несут в себе страноведческую информацию. Из современных произведений наиболее часто цитируются строки из песен Б. Окуджавы и В. Высоцкого, но о них приходится пока говорить как о "потенциальных" неологизмах.
Усиленное использование элементов разговорной речи, в частности ФЕ, употреблявшихся ранее лишь в разговорной речи, свидетельствует о демократизации русского языка.
(Малински Т. Возникновение новых фразеологических единиц // Русистика. - Берлин, 1992, № 2. С. 67-76)


[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] А.
Закон о русском языке. Несколько слов в защиту

В последнее время во многих средствах массовой информации неоднократно прозвучали отрицательные оценки принятия Госдумой (нижней палатой Федерального собрания) Закона «О государственном языке Российской Федерации» (5 февраля 2003 г.).
В данной статье, помимо того, что я привожу текст закона полностью (его полезно прочитать хотя бы один раз каждому гражданину России), я пробую доказать, что данный закон обладает по крайней мере несколькими неоспоримыми достоинствами, которые перевешивают все остальные его недостатки.
Преамбула:
О государственном языке Российской Федерации Принят Государственной Думой 5 февраля 2003 года.
Настоящий Федеральный закон направлен на обеспечение использования государственного языка Российской Федерации на всей территории Российской Федерации, обеспечение права граждан Российской Федерации на пользование государственным языком Российской Федерации, защиту и развитие языковой культуры.
Не думаю, что вышеприведённый абзац вызовет у кого-либо «зубную боль» от явного идиотизма написанного. Поскольку идиотизма никакого нет. Есть краткое выражение «цели» закона. Или, иными словами, для чего создан закон. Хулителям придраться в данном абзаце не к чему.
Обращаю внимание тех, кто склонен выискивать ущербности на ровных в общем-то местах, на ключевое слово, которое далее будет повторяться «государственный язык».
Статья 1. Русский язык как государственный язык Российской Федерации
Вот и повтор ключевого слова: в самом названии статьи. Снова «государственный язык».
Поясню сразу писать законы об очевидных вещах мироздания (к примеру, Закон о ежедневном восхождении солнца на востоке) человек с нормальной головой никогда не будет. Но в жизни нас, людей, существуют определённые правила сосуществования, которые нами же, людьми, издавна регулируются законами. Если некоторые важные в общежитии людей вещи не регулировать, то общества как такового не будет. Будет хаос. Бес-предел'с.
Эти важные вещи у всех на слуху. К ним относятся хозяйственные правила-законы, вопросы строения государства, законы об объединениях, правах и свободах отдельных личностей, и т. п.
Но есть также особые, «пограничные» области. Те, специалистами в которых все считают самих себя, те, реальное регулирование которых очень и очень непросто, те, которые при кажущейся простоте и однозначности, имеют мощный глубинный смысл. Именно к таким областям относится сфера языка.
Поясню. Язык, так же как земля, к примеру, остаётся «общей» ценностью всех, а не кого-то в отдельности. Поэтому внимание к языку должно быть трепетным. Он есть то, что нас объединяет, связывает в бытии, позволяет нам быть тем, кем мы являемся русскими.
И позволять, кстати, всем, кому угодно, делать с языком (повторю: нашей «общей» ценностью) что угодно непозволительно. Сфера регуляции языка точно такая же сфера регуляции, как миграция, как экология, как строение государства. Но никому и в голову не приходит судить скоропалительно о миграции и иже, никто и не думает отрицать того, что миграцию и прочее НЕ надо регулировать.
1. В соответствии с Конституцией Российской Федерации государственным языком Российской Федерации на всей её территории является русский язык.
Охо-хо может сказать иной критик. И добавит: «Блин, ну а какой же ещё?!»
А я отвечу, что не так всё просто, как кажется. Во-первых, страна у нас многонациональная, многоязыковая. К примеру, татарский язык ничем не хуже русского. И что помешает посчитать татарский язык точно таким же государственным, как и русский? Татары составляют по численности вторую нацию после русских. Третью или четвёртую, кстати, чеченцы.
Поэтому «узаконение» очевидного факта, считать в государстве Российском ГОСУДАРСТВЕННЫМ языком язык русский есть не «восход солнца на востоке», а основоположение. <>
2. Статус русского языка как государственного языка Российской Федерации предусматривает обязательность использования русского языка в сферах, определённых настоящим Федеральным законом, другими федеральными законами, Законом Российской Федерации от 25 октября 1991 года 1807-I «О языках народов Российской Федерации» и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации, его защиту и поддержку, а также обеспечение права граждан Российской Федерации на пользование государственным языком Российской Федерации.
Определение «государственный» в данном абзаце неслучайно. Потому что никто никому не запрещает использовать КАКОЙ угодно язык в КАКИХ угодно целях в КАКОЙ угодно сфере, кроме нескольких, вышеперечисленных. <>
Иными словами, данным абзацем законодательно запрещается использовать иной язык, кроме русского, в ОПРЕДЕЛЁННЫХ сферах. А не во ВСЕХ, как трактуют закон некоторые граждане и читатели, не удосужившиеся внимательно прочитать этот закон.
3. Порядок утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации определяется Правительством Российской Федерации.
<>
Такого положения нет в законах о языках других стран. Данная статья запрещает ИНОЕ толкование правил русской орфографии и пунктуации, нежели то, которое будет законодательно утверждено Правительством РФ. Вся хитрость, или, если хотите, гибкость данного положения в том, КАК именно будут утверждаться правила. Логично предположить, что правительством РФ будет дано задание академическим институтам провести исследования, выработать ЕДИНЫЕ правила и уж затем ЗАКОНОДАТЕЛЬНО их утвердить. Другими словами, избежать тех явных или неявных искажений, отсебятин, которые позволяют себе практически все, профессионально связанные с языком (и мы, ССРЯ, в том числе!). К данному положению надо относится как к правилам дорожной безопасности. Как к промышленной стандартизации. Ничего плохого в единообразии нет. Качество может повыситься лишь после сведения всей системы к единой точке отсчёта.
4. Государственный язык Российской Федерации является языком, способствующим взаимопониманию, укреплению межнациональных связей народов Российской Федерации в едином многонациональном государстве.
Данный абзац строго декларативен и не несёт в себе никакой чётко выраженной функции. Это недостаток закона. Но «кашу маслом не испортишь», как говорит наша пословица. Тем более что, по существу, в этом абзаце говорится чистая правда.
5. Защита и поддержка русского языка как государственного языка Российской Федерации способствуют приумножению и взаимообогащению духовной культуры народов Российской Федерации.
Об этом абзаце можно сказать то же самое.
6. При использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается использование просторечных, пренебрежительных, бранных слов и выражений, а также иностранных слов при наличии общеупотребительных аналогов в русском языке.
Мы подошли к «камню преткновения» данного закона и остановимся на этом абзаце подробнее.
Снова обращаю ваше внимание на ключевое слово «государственный». Данным определением выносится за скобки любое мнение любого критика данного закона о том, что, мол, теперь и браниться нельзя, материться нельзя, просторечно говорить и писать нельзя. Вообще ничего нельзя. Всё, господа-товарищи, МОЖНО. Нельзя лишь делать это, если вы используете язык в качестве государственного (далее подробно описывается те сферы применения языка, подпадающие под действие «государственного»). Во всех остальных случаях ради бога! Насилуйте свой родной язык, делайте с ним непотребства, калечьте его, уничтожайте пренебрежением. Закон не запрещает вам это делать. Это уже вопрос вашей совести, личной ответственности за родной язык, в конце концов, культуры.
Почему же закон запрещает «использование просторечных, пренебрежительных, бранных слов и выражений»?
А вы можете себе представить, чтобы, к примеру, в суде, приговор звучал так: «Сгноить козла в тюряге!»? Я не могу. Это вопрос этики, какие слова и как употреблять в разных ситуациях. Закон лишь устанавливает НОРМЫ употребления языка в определённых случаях. Чтобы мы, даже если кому очень захочется, не позволяли себе опускаться ниже определённой планки.
Данный запрет является запретом взрослого ребёнку: «Не тыкай незнакомым тётям и дядям это НЕВЕЖЛИВО, обращаться надо на „вы“!»
Сложность для понимания может вызвать и эта фраза: «не допускается использование иностранных слов при наличии общеупотребительных аналогов в русском языке».
Эти слова направлены на долговременную и кардинальную (хотя по мнению многих очень и очень спорную) защиту самого языка как такового.
Попробую прояснить. Есть два слова: «прогресс» и «развитие». Эти слова практически синонимы. Их отличие, если взять обыденно, не вдаваясь в филологические тонкости, состоит в различии употребления этих слов в определённых словосочетаниях. К примеру, мы вряд ли скажем «прогресс государственного строительства», скорее «развитие государственного строительства», и наоборот: скорее «человечество идёт по пути прогресса», нежели «человечество идёт по пути развития». Но! Оба этих слова уже достаточно давно входят в словарный запас русского языка и ни одно из них НЕ может считаться иностранным (в нынешней трактовке закона о языке). «Прогресс» появился в нашем языке столетия два тому назад, и поэтому иностранные «уши» ещё видны из него. Но и только то.
А вот употребление слов «дефолт», «ваучер», или какое-нибудь «медиабайинг» следовало бы запрещать употреблять в «государственном» языке ДО ТЕХ ПОР, пока они по крайней мере не будут восприниматься как более или менее «русские» возможно большим количеством носителей языка. Хотя бы с высшим образованием. Специалисты промеж собой, кстати, ещё и не так беседуют (да и всегда беседовали), послушаешь их и можно за голову хвататься: мистика какая-то. Но они на то и специалисты, чтобы толковать о СВОИХ вещах в СВОЁМ кругу ТАК, как им удобнее.
Критерием того, какое слово является «иностранным», а какое нет, могут быть суждения профессиональных толкователей языка: филологов, лингвистов, в общем, специалистов по языку/ам. И уже в процессе «толкования» новое это слово может «стать узнаваемым» и плавно войти в язык (если его воспримет русскоязычное общество). А может, кстати, и не войти. Вот тогда-то и пусть его употребляют специалисты (или кто там его придумал и запустил «в жизнь»), а на уровне «государственного» языка про него надо забыть.
Если бы вместо слова «дефолт» в своё время прозвучало бы «отказ от выполнения обязательств», то неизвестно, как бы всё обернулось. А так сказал молодой Кириенко слово, как отрезал, поди пойми, что он имел в виду?
Если бы вместо слова «ваучер» в своё время прозвучало бы «письменная гарантия», то Чубайсу, после его аферы с приватизацией, вряд ли поздоровилось бы. Либо приватизация бы приняла другие, более понятные, щадящие и разумные формы.
Меня, разумеется, можно ткнуть носом в слово «гарантия», которое, как ни крути, тоже иностранного происхождения. Либо в «аналог» («при наличии общеупотребительных аналогов в русском языке»). А я отвечу так, в 1992 году, когда «ваучер» был впервые ёмко, да на всю страну озвучен, точное значение слова знали лишь экономисты и, может быть, переводчики, а слово «гарантия» и «аналог» знали практически все (второе слово, может, знали и не все, но многие!).
Таким образом ныне на уровне закона ЗАПРЕЩАЕТСЯ употребление иностранных слов (здесь, правда, налицо явная текстологическая непроработка закона) при наличии ОБЩЕУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ русских слов.
Если бы я составлял закон, да не просто, а вдумчиво, то и я бы, специалист-филолог, переводчик, вряд ли нашёл бы более точный эквивалент того, КАК данное положение закона надо ВЫРАЗИТЬ СЛОВЕСНО. Причём так, чтобы оно было понятно сразу и всем. Не смог бы. Пробовал. Вот, к примеру, можно так: «запрещается употребление таких слов (вымышленных, составленных из разных корней, иностранного происхождения), смысл и точное значение которых явно или неявно допускает неоднозначное их толкование подавляющим количеством носителей языка». Как видите, придраться можно и к этой фразе. Она скорее ещё более спорна, чем та, которая приведена в законе.
Повторю ЕЩЁ раз. Данная статья закона запрещает употребление иностранных (не совсем точно, но зато кратко) слов в ГОСУДАРСТВЕННОМ языке (в сферах употребления языка, как государственного), а НЕ ВООБЩЕ запрещает. Не спешите считать законодателей законченными кретинами.
Статья 2. Законодательство Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации
Законодательство Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации основывается на Конституции Российской Федерации, общепризнанных принципах и нормах международного права, международных договорах Российской Федерации и состоит из настоящего Федерального закона, других федеральных законов, Закона Российской Федерации от 25 октября 1991 года ? 1807-I «О языках народов Российской Федерации» и иных нормативных правовых актов Российской Федерации, регулирующих проблемы языка.
С моей точки зрения, данная статья грешит излишней декларативностью и, в принципе, ничего «не говорит» в обыденном смысле, но, наверно, юристы могут меня подправить, мол, эта статья уточнение. Мол, есть и другие федеральные законы о языке, есть Конституция, есть международные договоры. И вот с ними данный закон НЕ вступает в противоречие.
Статья 3. Сферы использования государственного языка Российской Федерации
Предлагаю обратить особое внимание на то, ЧТО законодатели трактуют как ОБЛАСТИ применения ГОСУДАРСТВЕННОГО языка. Читаем:
1. Государственный язык Российской Федерации подлежит обязательному использованию: в деятельности федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности, в том числе в деятельности по ведению делопроизводства;
Обратите внимание на «обязательное использование». Если бы г-н Чубайс, будучи «во власти» при проведении приватизации (кстати, в 1992 году и само слово «приватизация» было, между нами, не очень-то и русским) внял бы этому, тогда ещё не существовавшему закону, то
в наименованиях федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности;
мы, наверно, могли бы избежать многия путаницы (чем отличается «управа» чёрт побери, ведь русское слово, от «муниципалитета»)!
Умолчу про чехарду ТОО, ООО, ИЧП, ПБОЮЛ и прочее.
при подготовке и проведении выборов и референдумов;
не стали бы гадать, а чем таким занимаются некоторые люди около избирательных участков. Чем, чем? “Экзитполом” (exit poll)! Каким, простите, полом?
в конституционном, гражданском, уголовном, административном судопроизводстве, судопроизводстве в арбитражных судах, за исключением арбитражного разрешения споров, возникающих в сфере международной торговли, делопроизводстве в федеральных судах, судопроизводстве и делопроизводстве у мировых судей и в других судах субъектов Российской Федерации;
Логично предположить, что в судах федеральных, судопроизводстве и делопроизводстве у мировых судей и в других судах субъектов РФ, а также в арбитражном разрешении споров ПОРОЙ возникает необходимость употребления и специальных, и нелитературных слов (порой и конкретно матерных), включая речь и письмо вообще на другом языке.
Тогда как в конституционном, гражданском и т. д. СУДОПРОИЗВОДСТВЕ этого не допускается.
при официальном опубликовании международных договоров Российской Федерации, а также законов и иных нормативных правовых актов; во взаимоотношениях федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности;
Ну нельзя ругаться и говорить на непонятно каком языке при вышеописанных взаимоотношениях. Не поймут. Это всего лишь здравый смысл.
Впрочем, если в организации какой-либо из внове приобретённых форм собственности, скажем, в ПБОЮЛ, хозяин захочет «повыражаться» во взаимоотношениях с органами власти, его и без этого закона быстро поставят на место. Снова на основе здравого смысла и этики, вежливости, воспитанности.
в официальной переписке федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации с иностранными организациями, международными организациями, а также дипломатическими представительствами и консульскими учреждениями иностранных государств в Российской Федерации;
Это только кажется, что данным абзацем декларируется то, что и так существует. И иначе и быть не может. Здесь только найти первопроходца, Жириновского, к примеру, и, если не поставить жёсткий заслон, то такая вакханалия может начаться! Впрочем, Ж. уже давно «пробует на зуб» терпение интеллигентных людей.
во взаимоотношениях федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органов, органов местного самоуправления, организаций всех форм собственности и граждан Российской Федерации, иностранных граждан, лиц без гражданства, общественных объединений;
В случае с иностранцами «моя твоя не понимай» не должно проходить ни в коем случае, это ведь государственное дело, а не игрушки. Не можешь, не получается нанимай филолога, переводчика, проси совета у друзей, в общем, выходи из положения, но делай так, как велит закон.
при написании наименований географических объектов, нанесении надписей на дорожные знаки;
Не хватит ли переименований и свистопляски с переиначиванием названий? Какая, к чёрту, разница, пишется по-русски ТАЛЛИНН или ТАЛЛИН, если у себя они пишут на другом алфавите: TALLINN?
Можно меня спросить, а как это понимать? При чём здесь: «государственный язык Российской Федерации подлежит обязательному использованию»? Да вот при чём. Сначала будем писать ТАЛЛИНН, с двумя «нн», затем вообще TALLINN, потом включим арабскую вязь при назывании Ирака, китайские иероглифы при ведении разговора о Китае
Тенденция к этому есть и очень неоднозначная. Почитайте журналы, газеты, обратите внимание на обилие слов, написанных на иностранных языках. Отсюда один шаг до надписи на дорожных знаках WALK и DON'T WALK, а не просто STOP, что уже есть (вместо СТОП). И далее по теме
при оформлении документов, удостоверяющих личность гражданина Российской Федерации, за исключением случаев, предусмотренных законодательством Российской Федерации, изготовлении бланков свидетельств о государственной регистрации актов гражданского состояния, оформлении документов об образовании, выдаваемых имеющими государственную аккредитацию образовательными учреждениями, а также других документов, оформление которых в соответствии с законодательством Российской Федерации осуществляется на государственном языке Российской Федерации, при оформлении адресов отправителей и получателей телеграмм и почтовых отправлений, пересылаемых в пределах Российской Федерации, почтовых переводов денежных средств;
Если прочитать вышеприведённый абзац повнимательнее, то станет ясно, что и здесь закон выступает лишь на страже языка как такового, не позволяя использования иных слов, с иными толкованиями, кроме означенных.
Если в дипломе специалиста будет написано: «пит-босс», «презентант» или «специалист промоушн» (см. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]), что делать нам, простым смертным? Уныло кивать головой и повторять: «Ну, блин, что у нас за страна!»
По крайней мере, теперь на уровне закона такие вещи будут отслеживаться и не позволяться. Вероятно.
в деятельности общероссийских, региональных и муниципальных организаций телерадиовещания, редакций общероссийских, региональных и муниципальных периодических печатных изданий, за исключением деятельности организаций телерадиовещания и редакций периодических печатных изданий, учреждённых специально для осуществления теле- и (или) радиовещания либо издания печатной продукции на государственных языках республик, находящихся в составе Российской Федерации, других языках народов Российской Федерации или иностранных языках, а также за исключением случаев, если использование лексики, не соответствующей нормам русского языка как государственного языка Российской Федерации, является неотъемлемой частью художественного замысла; в рекламе; в иных определенных федеральными законами сферах.
Это статья есть самая что ни на есть спорная из всех.
Давайте поговорим о ней столь подробно, сколь у вас хватит терпения читать мои умозаключения.
Итак: «Государственный язык Российской Федерации подлежит обязательному использованию в деятельности общероссийских, региональных и муниципальных организаций телерадиовещания,..»
Аж оторопь берёт от возмущения! Да как мне, к примеру, журналисту, смеют приказывать, КАК говорить и писать?!
Перед вами см. красный от возмущения предыдущий абзац образец бездумного, сиюминутного ответа, даже не ответа, а какой-то инстинктивной реакции на якобы ущемление якобы чьих-то прав (скажем журналистских, или, если брать шире, «общечеловеческих», свободы слова, к примеру).
На самом деле закон, потакая ещё многочисленным любителям поиграть в слова, увы, ПРЯМО не говорит о том, что ПОРА запретить провокационную СВОБОДУ употребления ВСЕХ мыслимых и немыслимых, литературных и нелитературных, новых и старых, иностранных и бредовых СЛОВ везде где бы то ни было!
Извините, пукать в автобусе неприлично, а транслировать МАТЕРЩИНУ на всю страну МОЖНО ЧТО ЛИ???
Закон о языке взывает к установлению самого общего порядка (изрядно расшатанного) в нашей стране. Без наказаний, без административной опеки, без цензуры, без давления органов власти на тех, кто отказывается (или активно откажется!) выполнять требования этого закона.
Закон обращается к трезвомыслящим гражданам скорее с воззванием, чем с дубинкой.
Другими словами, всего лишь « подлежит»!
2. В случаях использования в сферах, указанных в пункте 1 настоящей статьи, наряду с государственным языком Российской Федерации государственного языка республики, находящейся в составе Российской Федерации, других языков народов Российской Федерации или иностранного языка тексты на русском языке и на государственном языке республики, находящейся в составе Российской Федерации, других языках народов Российской Федерации или иностранном языке, если иное не установлено законодательством Российской Федерации, должны быть идентичными по содержанию и техническому оформлению, выполнены разборчиво, звуковая информация (в том числе в аудио- и аудиовизуальных материалах, теле- и радиопрограммах) на русском языке и указанная информация на государственном языке республики, находящейся в составе Российской Федерации, других языках народов Российской Федерации или иностранном языке, если иное не установлено законодательством Российской Федерации, также должна быть идентичной по содержанию, звучанию и способам передачи.
Немного тяжёлый для восприятия абзац, поэтому сократим его:
«В случаях использования в сферах, указанных в пункте 1 настоящей статьи (т. е.: “Государственный язык Российской Федерации подлежит обязательному использованию в деятельности”) тексты на русском языке и на государственном языке республики, находящейся в составе Российской Федерации, других языках народов Российской Федерации или иностранном языке должны быть идентичными выполнены разборчиво
звуковая информация на русском языке также должна быть идентичной по содержанию, звучанию и способам передачи»
Разумеется, добиться полной идентичности, и это вам скажет любой специалист, невозможно.
Поэтому цель данного абзаца ПОПРАВИТЬ и УПОРЯДОЧИТЬ явные или неявные тенденции к упрощению, вульгаризации, искажению смыслов. Т. е. привести язык к единому стандарту, единому, понятному, в соответствии с культурными традициями России.
Другими словами, в этой статье выражается законодательное НЕТ бездумному переносу похабщины из иностранных фильмов в переводы, осмысление вообще процессов передачи ИНЫХ традиций НАМ, ИНЫХ слов НАМ, ИНЫХ способов мысли НАМ, ИНЫХ чего бы то ни было Только через осторожное осмысление. И только на нормальном языке.
3. Положения пункта 2 настоящей статьи не распространяются на фирменные наименования, товарные знаки, знаки обслуживания, а также теле- и радиопрограммы, аудио- и аудиовизуальные материалы, печатные издания, предназначенные для обучения государственным языкам республик, находящихся в составе Российской Федерации, другим языкам народов Российской Федерации или иностранным языкам.
Можно учить языки и можно пользоваться всеми доступными материалами. Никто и не собирался запрещать это.
Статья 4. Защита и поддержка государственного языка Российской Федерации В целях защиты и поддержки государственного языка Российской Федерации федеральные органы государственной власти в пределах своей компетенции: обеспечивают функционирование государственного языка Российской Федерации на всей территории Российской Федерации; разрабатывают и принимают федеральные законы и иные нормативные правовые акты Российской Федерации, разрабатывают и реализуют направленные на защиту и поддержку государственного языка Российской Федерации соответствующие федеральные целевые программы; принимают меры, направленные на обеспечение права граждан Российской Федерации на пользование государственным языком Российской Федерации; принимают меры по совершенствованию системы образования и системы подготовки специалистов в области русского языка и преподавателей русского языка как иностранного языка, а также осуществляют подготовку научно-педагогических кадров для образовательных учреждений с обучением на русском языке за пределами Российской Федерации; содействуют изучению русского языка за пределами Российской Федерации; осуществляют государственную поддержку издания словарей и грамматик русского языка; осуществляют контроль за соблюдением законодательства Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации; принимают иные меры по защите и поддержке государственного языка Российской Федерации.
Обратили внимание, что нигде не говорится о том, что тот «нехороший человек», который вздумает не выполнять установления данного закона, не только не будет расстрелян, не только не будет посажен в тюрьму, не только не будет подвергнут штрафу, а даже не будет порицаем? Ни устно, ни печатно.
А вот сделают ли федеральные власти государственной власти следующий шаг, уже реализуя исполнение данного закона: «разрабатывают и принимают федеральные законы и иные нормативные правовые акты Российской Федерации, разрабатывают и принимают федеральные законы и иные нормативные правовые акты Российской Федерации, разрабатывают и реализуют направленные на защиту и поддержку государственного языка» пока неясно.
Поживём увидим.
Статья 5. Обеспечение права граждан Российской Федерации на пользование государственным языком Российской Федерации 1. Обеспечение права граждан Российской Федерации на пользование государственным языком Российской Федерации предусматривает: получение образования на русском языке в государственных и муниципальных образовательных учреждениях;
Язык данного абзаца, разумеется, мог бы быть и не таким корявым. Тогда и смысл был бы яснее, и иное толкование было бы невозможно. Как говорится, «что-то, а уж право то ты имеешь!».
А сказать-то хотели всего лишь вот что: «не волнуйтесь, граждане, никто вас в школах учить не на русском языке не будет». Пока не будет. Пока мы не войдём в «цивилизацию» глобализации с заднего входа. И вот тогда этот закон, если его не поменяет новая Госдума, сработает как надо.
получение информации на русском языке в федеральных органах государственной власти, органах государственной власти субъектов Российской Федерации, иных государственных органах, органах местного самоуправления, организациях всех форм собственности;
Пока в органах управления нами, россиянами, работают такие же как мы россияне, то даже помыслить, что нам будут давать информацию иначе кроме как на русском языке, почти невозможно. Но это, повторю, пока. Этот закон работает на опережение. Он ставит базу нераспространения на Россию тонких областей «влияния». Через другие языки.
получение информации на русском языке через общероссийские, региональные и муниципальные средства массовой информации. Данное положение не распространяется на средства массовой информации, учрежденные специально для осуществления теле- и (или) радиовещания либо издания печатной продукции на государственных языках республик, находящихся в составе Российской Федерации, других языках народов Российской Федерации или иностранных языках.
Если газеты или журналы слишком часто будут цитировать на иностранных языках всякие разные фразы, составлять слишком заумные реляции, говорить так, что их невозможно понять, то им можно будет указать на то, что мы, вообще-то, в России живём. Будьте добры, проясните. На литературном, понятном русском языке.
Вспомним телевизионного Гайдара или Горбачёва, вещающих полный бред. Какой-то «словесный понос», от которого на душе остаётся ощущение пустоты.
Здесь дело не в том, что они (Г. и Г.) говорили не по-русски. Они говорили, убалтывая, а не сообщая. Говорили, затемняя, а не убеждая.
Закон говорит теперь нам, россиянам, что государство обеспечивает «пользование русским языком». Которое включает в себя право указать на место тем, кто по разным причинам, искажает русский язык.
Это очень важный пункт, который требует личного участия граждан в использовании языка. В государственной его области.
Вы все, наверняка, сталкивались с инструкциями к какой-либо технике, с пояснениями к договорам (особенно это касается предоставления доступа в интернет). Так вот, порой, а с моей точки зрения вообще на 100%, язык этих инструкций и пояснений составлен на таком «дебильном» и одновременно «заумном» языке, что впору просто вешаться. Потому что понять это невозможно. Я уж умолчу про то, что в тексте, как само собой разумеющееся, вставляются слова на иностранном языке; без перевода, без комментариев, без объяснений. Чтобы было понятнее, что я имею в виду, представим гипотетически, что на дверях отдела ГАИ, где владельцы машин ставят свои машины на учёт и получают номера, висит такое объявление:
«Engine number control осуществляется уполномоченными device-инженерами и механиками, maintenance control проводится по списку, получение номеров производится после complete unit check.»
Либо в продуктовом магазине: «Новозеландское butter, без красителей».
Смех смехом, а я лично встречал (и по возможности отражал впечатления в своих статьях: их можно найти на нашем сайте в разделе «Исследования») подобные надписи, инструкции, договоры (по двум таким: предоставление хостинга и доступа в интернет) мы работаем и ныне. Причём я обращался к этим людям, предлагая им переделать тексты, порой бесплатно (хотя это и адский труд), чтобы было хотя бы понятно, о чём идёт речь вообще всё всуе.
Для себя я это объясняю так: когда у тебя берут деньги, но условия предоставления тебе услуг поданы таким образом, что ты мало что понимаешь в принципе, то тот, кто предоставляет тебе услуги всегда будет в выигрыше в спорных случаях.
Правда, и это тоже стоит признать, я лично ещё не слышал о подаче судебных исков, «красной строкой» которых было бы обвинение в том, что инструкция написана на «непонятном» русском. Мне кажется, пора потревожить некоторых. Пора.
2. Лицам, не владеющим государственным языком Российской Федерации, при реализации и защите их прав и законных интересов на территории Российской Федерации в случаях, предусмотренных федеральными законами, обеспечивается право на пользование услугами переводчиков.
Правда, в какой форме это право будет обеспечиваться неясно Не у всех есть деньги на оплату достаточно дорогих услуг переводчиков.
Статья 6. Ответственность за нарушение законодательства Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации
По понятным причинам я отношусь к этой статье с большим интересом (думаю, что и вы тоже). Действительно, а как власть будет следить, чтобы данный закон исполнялся?
1. Принятие федеральных законов и иных нормативных правовых актов Российской Федерации, законов и иных нормативных правовых актов субъектов Российской Федерации, направленных на ограничение использования русского языка как государственного языка Российской Федерации, а также иные действия и нарушения, препятствующие осуществлению права граждан на пользование государственным языком Российской Федерации, влекут за собой ответственность, установленную законодательством Российской Федерации.
Вот и весь сказ, как говорится. «Мели Емеля, твоя неделя». Вы что-нибудь знаете про того, кто как-либо был наказан? Я нет.
2. Нарушение настоящего Федерального закона влечёт за собой ответственность, установленную законодательством Российской Федерации.
Угу. В размере 2, а иногда даже 3 копеек штрафа.
Статья 7. Вступление в силу настоящего Федерального закона Настоящий Федеральный закон вступает в силу со дня его официального опубликования. Президент Российской Федерации В. Путин

Подытоживая.
В долгой перспективе «беззубый» закон страшнее несправедливого, т. е. такого, который за малые проступки наказывает слишком жестоко. Потому что он «расшатывает» основы государственного устройства. Потому что он показывает неспособность властей навести такой порядок, который отвечает чаяниям и стремлениям нормального и здравомыслящего большинства.
Этот закон хорош всем, кроме перечисленных в нём деклараций, кроме отсутствия в нём прописанных ОТВЕТСТВЕННОСТЕЙ и тех инстанций, которые будут следить за его надлежащим исполнением.
Другими словами, он ничего не говорит о <> введении моральной цензуры. Или этической. Или цензуры, нацеленной на защиту русской культуры.
Именно цензуры, которая прямо, чётко и жёстко будет запрещать или поправлять всё, что: а) неэтично, б) аморально, в) не отвечает требованиям данного закона.
Которая поставит на место словоблудящих журналистов, обозревателей, дикторов, комментаторов, лишённых моральных устоев режиссёров, актёров, певцов и певичек, лживых политиков, хитромудрых коммерсантов, нас, в конце концов одуревших от обилия столь разной информации, столь противоречивой, столь мутной и смутной, сколь и тупой, которая, наконец, вдохнёт хотя бы, для начала, понятие этической нормы в нашу жизнь. Давайте начнём с языка.
<>
(Митин А. Закон о русском языке. Несколько слов в защиту URL: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])




[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] И.А.
«Застеколье» русского словообразования (ключевые слова текущего момента как базовые основы словопроизводства)
<>
Помимо появления вследствие объективного развития науки и техники новых реалий, требующих наименования, переосмысления уже существующих фактов действительности, поиска новых средств выразительности возникновение новых слов и значений может вызываться и напрямую определенными социальными событиями, катаклизмами, наименования которых становятся «ключевыми словами» – базовыми основами словопроизводства (Е. А. Земская, Ю. Н. Караулов, Т. В. Шмелева). В такие важные для социума моменты плавный процесс пополнения лексической системы языка новыми единицами многократно интенсифицируется, и каждое «ключевое слово» обрастает гроздью производных.
Характерной чертой таких новообразований является их четкая «привязка» по временной оси. Так, появление слов с исходным путч, Белый дом, ГКЧП датируется августом 1991 года, активизация исходного путч также относится и к 1993 году: путчисты, путчистский, антипутчевый, послепутчевый, «путчить», «запутчить», поПУТЧики, всПУТЧить, путчком; белодомовцы, забелдомовцы, белодомовский; ГХЧП, ЧКГБ, гэкачеписты. Другое яркое политическое событие – объединение России и Белоруссии в 1997 году – вызвало к жизни несколько вариантов наименования нового государства: Россобелия, Русобелия.
События экономической жизни, затрагивающие общественное сознание, также нашли отражение в новой лексике – это появление ваучеров: ваучеризация, ваучериада, ваучерний, антиваучерный, ваучеровладелец, ваучероман, оваучеризовать, оваучеризоваться, постваучерный, приваучеризировать; скандал, связанный с акциями МММ: запоМММниться, авитаМММиноз, батькоМММ, бизнесМММен, доМММ, МММария, МММиллион, МММ-овский, МММовский, «МММовцы», МММосквичи, МММост, МММыльный, поиМММенно, министраМММи, МММавродизация, М-М-М-авроди; «мавродизация», мавродийцы, «мавродики»; «пирамидостроитель», «пирамидчик», «пирамидальность», пирамидостроечный. С появлением в 1998 году понятия «секвестр» образовались лексемы секвестирование, секвестироваться, секвеститор.
К 1998 – 99 годам относится активизация в качестве производящего слова «олигарх» – нами зафиксированы новообразования олигархизация, олигархово, олигархнуть, киноолигарх, «суперолигарх», олигархический, олигархическо-кремлевский, а также связанного с этим понятием собственного имени: БАБ, БАБовец, «подберезовики», «березофил».
События культурной жизни не менее значимы для словообразовательного процесса. Так, с увлечением произведениями Толкиена в 1993 – 94 годах возникли наименования «толкиенисты», толкиенут, толкиенутка, толкиеновский, толкиенутость, толкиенуться, толкиенутый. В период особой популярности группы «На-На» образованы «нанаистый», «на-найский», На-Найти, на-низация, на-низм.
Как нам представляется, сейчас определенный потенциал в качестве основы словопроизводства в области политической лексики свойственен понятию глобализация – «всемирный процесс, взаимосвязывающий национальные социально-экономические образования в единую мировую экономическую и общественную систему. <> Понятно, что такой значительный политический и экономический процесс не может не породить связанные с ним понятия, которые требуют наименования, – это признак: Самой глобализованной страной является крошечный Сингапур (Деловые люди, март 2001)) и отвлеченное понятие: Журнал «Форин полиси» совместно с консалтинговой фирмой А. Т. Керни разработали Индекс глобализованности, с помощью которого можно оценить процесс глобализации в любой стране (Деловые люди, март 2001).
В ноябре – декабре 2001 года, судя по количеству производных, в фокусе социального внимания находится программа ТВ-6 «За стеклом».
Производные заполняют наиболее общие и стандартные семантические места – это наименования лица: застекольщики, «застеклянцы», застеколец, экс-«застекольщики», «антистекольщики», «застеклята»; места: «застеколье», «застекляндия»; признака: застекольный, застекольский, антистекольный, околостекольный.
Наименования «застеколец», «застекольщик» стилистически нейтральны, служат упрощению синтаксического построения речи и экономии речевых усилий и представляют собой синоним таким же нейтральным сочетаниям и лексемам «участник программы» (КП 06.11.01, 17.11.01), «участники шоу» (КП 15.01.01, 17.11.01) «участники» (КП 14.11.01, 17.11.01, 21.01.01), «игроки» (КП 14.11.01, 17.11.01, 20.11.01, 21.11.01): «под кепкой можно пронести послание любимому «застекольцу» (zasteklom.tv6.ru 30.11.01), «включила реальную трансляцию «застекольщиков» в Интернете...» (КП 20.11.01).
С расширением числа реалий, связанных с передачей «За стеклом», появляются и наименования лиц – противников проводимого шоу: Группа «антистекольщиков» провела акцию протеста у гостиницы «Россия» (КП 20.11.01); и наименования бывших участников: Такое заявление сделали на пресс-конференции экс-«застекольщики» Ольга и Саша (КП 15.11.01).
Также стилистически нейтральны новообразования со значением признака застекольный, застекольский, околостекольный: уже сейчас цены на «застекольный» ширпотреб выросли непомерно... (КП 17.11.01), фирменных застекольских футболок выпущена всего тысяча (http://zasteklom.tv6.ru 30.11.01), В последнее время ни одна встреча церковных иерархов не обходится без обсуждения «застекольной» и «околостекольной» ситуации (http://www.strana.ru 30.11.01), а также новые значения отсубстантивных прилагательных стеклянный, стекольный: мы не могли проигнорировать интерес читателей к «стеклянному» телешоу ... (КП 16.11.01); Грандиозную провокацию затеял ТВ-6 своим стекольным проектом (КП 15.11.01).
Оценочность, заложенная в качестве конституирующего принципа публицистического стиля, предопределяет производство лексем с экспрессивной окраской. В сфере личных наименований интерес представляет новообразование застеклята: Лишь от жизни распроклятой интересны «застеклята» (КП 20.11.01). Помимо категориального значения лица формант -ат(а) привносит в производное значение невзрослости, а поскольку суффикс более характерен для наименования детенышей животных (телята, гусята, львята) он приобретает оттенок негативной оценки, синонимично ему выражение «детки в клетке» (КП 17.11.01).
Определенный потенциал для выражения эмоционального отношения к называемому объекту, на наш взгляд, характерен для локативного существительного «застеколье»: узники «застеколья» (КП 17.11.01), созданного по аналогии с «зазеркалье», имеющему традиции употребления в качестве лексемы с негативной окраской. Однако эта возможность не реализована в реальном тексте: вероятно, вследствие регулярного употребления первоначально заложенная оценочность «стерлась»: Александр, покинув «застеколье», надеялся вернуть любовь своей девушки Маши (КП 15.11.01). Сегодня в «застеколье» станет одним жильцом меньше (КП 17.11.01).
<>
Первой характерной составляющей выразительности этих слов является иностилевая среда их функционирования: аналитическая статья М. Легуенко посвящена итогам визита российского президента в Америку, и здесь впервые ситуация метафорически переосмысляется и переносится на описание политических событий: ... президент уверенно чувствует себя ..., разговаривая «на равных» с самой Америкой и почти не глядя в сторону своего большого «застеколья» по имени Россия. Мы же, как и положено «застеклянцам», живем своей жизнью, в самый последний момент узнавая о новых грандиозных планах Режиссера...
Причем экспрессивная составляющая семантики этих слов не достигается словообразовательными средствами – Т. Ф. Ефремова отмечает регулярность и продуктивность суффикса -анец / -янец в образовании наименований лиц по их происхождению из какой-либо страны: американец, итальянец; по их отношению к общественному направлению или течению: республиканец (Ефремова Т. Ф. Толковый словарь словообразовательных единиц русского языка. М., 1995). В выборе этого словообразовательного средства можно проследить желание совместить в одной лексеме два этих значения – значение территориальной принадлежности лица: застеклянцы – лица, находящиеся «за стеклом»; и значение принадлежности к определенной идеологии (передача «За стеклом» стала восприниматься как отражение заурядности нашей жизни). Что же касается локативного «Застекляндия», то оно построено по аналогии с распространенными наименованиями стран: Голландия, Финляндия. Таким образом, использованием характерных для наименований стран и их жителей дериватов подчеркивается общая идея статьи – параллель между участниками шоу и всеми россиянами, между нашей страной и «мифическим» застекольем.
Остается открытым вопрос о лексическом статусе производных от ключевых слов текущего момента – имея яркую экспрессивную окраску и осознаваемую творимость, а не воспроизводимость, несомненную речевую принадлежность, они тем не менее не обладают достаточным набором признаков, характеризующих окказиональные слова, – а именно: они многократно употребляются в различных источниках и к тому же имеют четкую временную соотнесенность. Окказионализмы независимо от времени своего создания обладают «новизной» (А. Г. Лыков), тогда как производные от «ключевых слов» подобно неологизмам входят в активный запас языка, становясь общеупотребительными единицами, но столь же быстро и покидают его – вслед за утратой актуальности тем социальным и политическим процессом, который вызвал их к жизни. Совмещая в себе признаки как окказиональных слов, так и неологизмов, подобные образования заслуживают отдельного и пристального изучения не только с точки зрения лингвистики, но и социальной психологии, политологии и других общественных дисциплин как отражение внеязыковой действительности, как актуальный сегмент языковой картины мира.
(Нефляшева И.А. «Застеколье» русского словообразования (ключевые слова текущего момента как базовые основы словопроизвосва). URL:[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])


 Сафонова Ю.А.
Материалы доклада Ю.А. Сафоновой, члена редакционного совета интернет-портала ГРАМОТА.РУ, на 11-м Российском интернет-форуме (пансионат «Лесные дали», 5 апреля 2007 года)
<>
Мы все знаем о политике, а вот о языковой политике мало кто знает. Языковая политика – это идеология и соответствующие ей действия, направленные на решение языковых проблем, на достижение определенного языкового состояния в обществе. Понятно, что это всегда государственная политика. Традиционно выделяют ретроспективное и перспективное направления в языковой политике.
Перспективная языковая политика предполагает так называемое языковое строительство (например, создание алфавитов для бесписьменных языков). Ретроспективное направление – это языковая культура (или культура речи) в самом широком понимании, то есть поддержание норм литературного языка и целенаправленное внедрение их в общество (то есть в носителей языка), культивирование норм среди носителей языка.
Ретроспективную языковую политику (с известным огрублением и по аналогии с любой политикой) можно представить так:
Законодательная деятельность (для лингвистов больше бы подошло – «законотворческая») – кодификация норм, то есть:
определение норм (как правильно и почему – на этот вопрос могут ответить только специалисты, в нашем случае – лингвисты);
собственно кодификация норм, то есть закрепление норм в грамматиках и словарях. В словарях, грамматиках не только фиксируют норму, но также отмечают все отступления от нее при помощи, например, запретительных или рекомендательных помет;
внедрение норм (ср. законодательная власть – исполнительная власть), культивирование норм.
<>
В СССР ретроспективной языковой политикой занимались академические институты, в частности Институт русского языка АН СССР (ныне Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН), под грифом которого были опубликованы академические словари (БАС, МАС – оба написаны в Ленинградском филиале Института) и грамматики (последняя: «Русская грамматика» [1980] была удостоена Государственной премии). Словари, грамматики, справочники были своеобразной теоретической основой, «внедрением» занимались театры, СМИ – печатные (в том числе научно-популярные журналы, например журнал «Русская речь», выходящий с 1967 г.) и, как мы теперь говорим, электронные (радио и телевидение). Последние по сути актуализировали, культивировали, закрепляли предписанное в словарях и грамматиках, при этом цензурный порядок гарантировал полное отсутствие обсценной (заборной, матерщинной) публичной речи. Сотрудников СМИ и театральных актеров от других носителей русского языка отличало прежде всего сознательное усвоение языковых норм.
«Советская» культура речи была в основном запретительной, без возможности выбора (из равноправных вариантных форм), несмотря на то что работы многих советских лингвистов-нормализаторов были посвящены обоснованию и анализу динамического характера нормы (см., например, работы К. С. Горбачевича), в условиях тотальных запретов о языковой терпимости, конечно, речь не шла. Яркий пример реализации запретительной политики – «Словарь для работников радио и телевидения» (на ГРАМОТЕ.РУ он есть). Несомненно, что в СССР языковая политика была стабильной, обеспечивая государственные потребности.
Итак, основными инструментами языковой политики были:
академические институты, создаваемые ими грамматики и словари, – эти институты можно определить как базовые, теоретические, пассивные инструменты языковой политики;
СМИ (радио, телевидение), театры, где была культивируемая правильная речь носителей русского языка, сознательно усвоивших языковые нормы, – условно назовем эти структуры активными инструментами языковой политики.
Объект этой языковой политики – основная часть носителей русского языка – был пассивен: инструменты и результаты языковой политики не подлежали обсуждению.
Что было в годы перестройки? С конца 80-х годов привычные инструменты языковой политики начали ломаться, как всякий инструмент, не имеющий ухода и применения. Практически не финансировавшиеся академические институты вынуждены были свернуть многие проекты. Так, например, было со вторым изданием БАС (готовился и издавался тогдашним Ленинградским филиалом Института русского языка АН СССР), первые пять томов которого (А–Ж) вышли в течение 1991–1994 годов, после чего издание было прекращено (возобновлено с 1 тома с 2004 года). Так было и с телефонной Службой русского языка в ИРЯ АН СССР в Москве, работа которой была возобновлена в 1995 году благодаря личной инициативе и усилиям отдельных сотрудников Института.
Ломались и «активные» инструменты: отмена цензуры, свобода слова (доходящая до недержания речи) привела к массовому появлению кое-как пишущих (говорящих) в СМИ. Эти процессы одни лингвисты характеризовали как расшатывание норм, языковой хаос, другие – как актуализацию живой, а потому стихийной, общенародной речи.
Однако именно в это время был принят закон «О языках народов РСФСР» (25 октября 1991), а в новой Конституции России (1993) впервые после 1917 года статус русского языка был определен как государственный (ст. 68, часть 1; в Конституции СССР русский язык имел статус языка межнационального общения, то есть СССР не имел одного из важных атрибутов государственности, в число которых входят: герб, флаг, гимн, столица и язык).
Что изменилось в 1994 году? В 1994 году в информационном пространстве России появляется новый объект – Интернет и его российский сегмент – Рунет. Могли ли «старые» инструменты ретроспективной языковой политики оценить этот новый объект, оптимизировать его для своих «инструментальных» функций и в конечном счете повлиять на него? Думаю, что точного ответа дать никто не сможет. Однако смею предполагать, что академическое сообщество в силу объективных причин не смогло увидеть в Интернете инструмента языковой политики. Тогда как те, кто занимался СМИ на государственном уровне, очень хорошо осознавали действенность нового пространства, активно существуя в нем, опять-таки, в силу объективных причин: журналисты и их кураторы всегда хорошо осведомлены о новых информационных возможностях, к тому же в СМИ в то время были финансы, а значит, была возможность иметь хорошую технику и возможность подключиться к Интернету.
С другой стороны, именно в СМИ – там, где культивирование норм прекратилось, – возникла острая необходимость вернуться хотя бы к нормальному (даже не к нормированному) русскому языку, что было связано, например, с политическими целями. Может быть, отчасти поэтому в созданном в 1999 году МПТР и родилась идея создания портала, который мог бы стать оперативной справочно-информационной базой по русскому языку для всех СМИ. Понятно, что для реализации такого замысла нужен был достаточный управленческий потенциал. Всё это и все эти были в МПТР, при поддержке которого и был создан портал ГРАМОТА.РУ (официально открыт 14 ноября 2000 года). Не могу не назвать тех, кто стоял у истоков этого грамотного начинания: М. В. Сеславинский, А. Ю. Романченко, Ю. И. Акиньшин (прежде – МПТР, теперь – Роспечать), А. Г. Кормилицын (ООО «ЭЛЕКС-Альфа», разработчик проекта).
При создании портала была достигнута как внутренняя (корпоративная) цель – оперативная справочно-информационная база для работников СМИ, так и внешняя (государственная) – укрепление государственности России посредством внимательного, бережного отношения к государственному языку – русскому языку.
Создание портала ГРАМОТА.РУ, на наш взгляд, определенным образом структурировало сетевое пространство Рунета: население Интернета активно и положительно отреагировало на появление нового ресурса, а самые эмоциональные отклики ГРАМОТА.РУ получила от русскоязычной части Интернета, живущей за пределами России. Возможно, так диаспора удовлетворенно отреагировала на то, что «великий и могучий» снова в силе, а значит – можно надеяться и на укрепление позиций России в мире (ведь только сильная страна может позволить себе заниматься языковыми вопросами).
Активная реакция населения Интернета позволяла (и небезосновательно) надеяться на формирование активного интернет-сообщества, чье участие в языковой политике не будет сведено к роли статистов. Сегодня грамотное интернет-сообщество постоянно провоцирует кодификацию норм, их уточнение, а также активно занимается языковой критикой. И может быть, это сообщество, непрестанно и заинтересованно рефлектирующее по поводу языка, – один из важнейших инструментов языковой политики. Можно (хотя и осторожно) предполагать, что ГРАМОТА.РУ стала инструментом, консолидирующим и формирующим «языковой» электорат, а таким образом и средством мониторинга языкового состояния общества.
<>
И еще: мое отношение к «олбанскому» языку. Олбанский язык – это бурса. Не знаете, что такое бурса? Вот так же через несколько лет олбанский язык тоже не будут знать. Олбанский язык – это нормальный молодежный стёб нового информационного пространства. Ничего разрушить или страшно исказить он не может, это нормальный шуточный, бурсяцкий интернет-язык.
Итак, языковые политики не отличаются от политиков обыкновенных. Хорошие профессионалы, они и в политике вообще, и в языковой политике в частности умеют правильно, грамотно оценить ситуацию, предложить конструктивные решения, а как результат – в нашем случае – грамотный интернет-портал ГРАМОТА.РУ. Надеюсь, что это не последний положительный опыт государственных мужей.
Работа портала ГРАМОТА.РУ показала, что для новой России нужна новая языковая политика, основной компонент которой (как и в большой политике) – гласность носителей, их активное участие (не в определении норм – этим должны заниматься специалисты – а в обсуждении языковых фактов). Именно такая активность формирует языковой вкус, а значит, можно надеяться, и сознательное отношение к нормированному литературному языку. ГРАМОТА.РУ, как и другие подобные ресурсы, несомненно, инструмент формирования гласной языковой политики.
Итак: 1) Новое информационное пространство Интернета, новое сообщество («население Интернета») стихийно формирует активный языковой электорат, работа с которым требует новых форм языковой политики.
2) На сегодня «сетевая» языковая политика лишь фрагментарно осознана как часть государственной языковой политики. Но при этом Рунет пока еще не осознан как активный инструмент языковой политики.
3) Рефлексия интернет-сообщества (на ГРАМОТЕ.РУ, например) по поводу языка впервые позволила услышать «глас народа». Традиционные инструменты языковой политики – академические институты – должны постоянно реагировать на «сетевую» рефлексию, разъясняя рекомендации (нормы) и пополняя свои словарные базы, в частности.
4) Сегодня ГРАМОТОЙ.РУ пользуются как СМИ (таким образом, корпоративная цель создания портала достигнута), так и обыкновенные носители языка, имеющие доступ в Интернет. Большую часть составляют учащиеся. Важно и то, что порталом активно пользуется диаспора. ГРАМОТА.РУ выявляет языковой электорат, готовый принимать активное участие в языковой политике.
Вот только языковой доктрины в России нет – лучшее доказательство: декларативный (а не действенный) закон «О государственном языке России», принятый 1 июня 2005 года. Ситуация известная: низы (языковой электорат) не могут, а верхи (те, кто определяет политику) – не хотят. <>
(Сафонова Ю.А. Материалы доклада Ю. А. Сафоновой, члена редакционного совета интернет-портала ГРАМОТА.РУ, на 11-м Российском интернет-форуме (пансионат «Лесные дали», 5 апреля 2007 года) URL [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])


Селегей В.
Электронные словари и компьютерная лексикография

Введение
Термин "электронный словарь" стал уже привычным. <> Обычно подразумевается, что словарь на компьютере - это введенный в него бумажный словарь, снабженный удобными средствами поиска и отображения. То есть, создатели электронных словарей переливают старое доброе лексикографическое вино в новые электронные мехи. Компьютерная лексикография как область прикладной лингвистики, производящая такие словари, оказывается лишенной собственного языкового предмета. На ее долю оставляется только эффектная демонстрация канонического содержания.
Мы бы хотели предложить другую точку зрения, согласно которой компьютерная лексикография является особым направлением в практической лексикографии со своими собственными подходами не только к отображению, но и к содержанию словаря. Мы полагаем, что электронный словарь - это особый лексикографический объект, в котором могут быть реализованы и введены в обращение многие продуктивные идеи, не востребованные по разным причинам в бумажных словарях.
Необходимо сразу оговориться, что речь идет о тенденциях, потенциальных возможностях компьютерной лексикографии, часть которых еще не реализована или даже еще не осознана.
Прежде чем перейти к обсуждению новых возможностей, остановимся на проблемах классической "бумажной" лексикографии.
Антиномии бумажной лексикографии
Плоды традиционной практической лексикографии страдают от трех фундаментальных противоречий, характерных для этой области человеческой деятельности:
1. Чем больше объем словаря, чем полнее и доказательнее описание лексических значений, тем сложнее им пользоваться.
Это противоречие привело к поляризации рынка бумажных словарей: имеется большая группа массовых изданий, довольно примитивных, но относительно удобных, которой противостоят единичные пудовые профессиональные издания, непригодные для быстрого получения информации. Характерный пример - 20-томный Оксфордский словарь.
2. Чем полнее и глубже описание лексических значений, тем в меньшей степени словарь соответствует текущей языковой и культурной ситуации.
Чрезвычайно долгий цикл создания и модификации фундаментальных бумажных словарей приводит к тому, что образ мира, который они фиксируют в системе своих значений, примеров и переводов, уже заметно отличается от действительности. Многие словари, основной корпус статей которых сформировался в языковой атмосфере середины века, представляют собой лексикографические музеи (а то и терминологические кладбища, если говорить о специализированных словарях).
3. Чем интереснее собственно лексикографическая концепция словаря, чем интегральнее средства описания лексических значений, тем уже его лексическая база.
В результате, универсальные бумажные словари демонстрируют печальное отсутствие влияния достижений теоретической лексикографии на лексикографическую практику. Научные лексикографические проекты существуют, но реализуются в виде словарей, не покрывающих и 10% всего лексикографического пространства. <>
Возможности компьютерной лексикографии
Компьютерная реализация бумажного словаря сама по себе позволяет преодолеть часть указанных проблем. К новым возможностям электронного словаря относятся:
1. Существенно более изощренные возможности показа содержания словарной статьи, включая возможность частичного показа по разным критериям (различные "проекции" словаря), разнообразные графические средства, которые не используются в обычных словарях.
2. Использование для доступа к содержанию различных лингвистических технологий, таких как морфологический и синтаксический анализ, полнотекстовый поиск, распознавание и синтез звука и т.п.
С точки зрения пользователя смысл реализации в электронном словаре всех этих технологий состоит в том, что становится возможным быстро получить информацию, которая содержится где-то в недрах словаря и непосредственно отвечает тому запросу, который сформулирован пользователем в удобной для него форме. При традиционном подходе минимальной единицей доступа является лексема (имя словарной статьи): мы должны прочитать всю статью, чтобы определить, содержится ли в ней ответ на наш запрос. Для таких словарей, как оксфордский, это представляет серьезную проблему. Например, глагол set имеет там 400 только основных значений (и у многих из них имеются подзначения).
Пользователь хотел бы, чтобы словарь максимально локализовал релевантную информацию. При этом речь не идет об автоматическом выборе переводного эквивалента (если мы говорим о переводном словаре). Специфика словарного ответа в том, что он дает весьма разнообразную информацию о слове или словосочетании, а не просто переводное соответствие, предполагает активный выбор пользователя из нескольких возможных хорошо обоснованных альтернатив. Однако, попытка решить проблему адекватной реакции словаря на запрос неизбежно наталкивается на сопротивление самого словарного материала, перенесенного из бумажного словаря.
Новое противоречие
Итак, мы видим новое противоречие: между новыми языковыми компьютерными технологиями и старым традиционным словарным содержанием, не позволяющим воспользоваться этими технологиями в полном объеме. Иными словами, новые мехи требуют нового вина!
Источник этого противоречия тоже ясен: словарь представляет собой модель языка, устроенную на совершенно иных принципах, чем те формальные модели, которые лежат в основе этих технологий. И если в области морфологии противоречие еще не очень существенно, то в области синтаксиса и семантики оно становится почти непреодолимым.
Действительно, технология морфологического анализа всего лишь позволяет установить соответствие между исходной формой слова из текста и множеством лексем (словарных входов), для которой такая форма возможна. Синтаксический анализ позволяет сделать то же самое для словосочетаний, являющихся отдельными словарными входами. Однако, для всех этих технологий само словарное содержание является "непрозрачным", полностью ими игнорируется. Заглянуть "внутрь" словарной статьи позволяет только полнотекстовый поиск. Однако этот мощный инструмент работает со словарным содержимым как с текстом на естественном языке, что резко ограничивает его возможности. Первый и очевидный шаг, на который уже идут создатели электронных словарей, это первичная разметка словарной статьи, формализация той внутренней структуры, которая в той или иной мере имеется в хороших бумажных словарях. В результате полнотекстовый поиск может различать, к примеру, переводы, примеры использования и комментарии, что принципиально усиливает его возможности с точки зрения пользователя. Однако все эти меры являются поверхностными. Ясно, что задача состоит в том, чтобы единицей описания было отдельное лексическое значение, и технологии анализа могли бы устанавливать соответствие между исходным запросом и теми лексическими значениями, которые релевантны для этого запроса по синтаксическим и семантическим критериям.
В качестве иллюстрирующего примера можно привести практически любой глагол, принадлежащий ядру языка. Например, глагол "развести" может встретиться в таких контекстах:
разводитьруками; разводить спирт водой; разводить супругов; разводить мосты; разводить баранов; разводить дерущихся; разводить пилу; разводить/разбивать сады (английские эквиваленты: bring; conduct; part, separate; mix; dissolve; divorce; breed; plant, etc...)
Задача создания такого словарного содержания, которое позволило бы сделать единицей анализа отдельное лексическое значение, а не морфологическую лексему, видится нам наиболее перспективным направлением в компьютерной лексикографии. Ясно, что для ее решения требуется "синхронизация" словарных описаний и формальных моделей, используемых технологиями анализа. В пределе это должно быть единое интегральное лексико-синтактико-семантическое описание.
Читатели и писатели
Интегральный подход к лексическим описаниям позволяет также решить и проблему "монофункциональности" бумажных словарей. К примеру, особенностью большинства бумажных переводных словарей является ориентация описания структуры лексического значения в исходном языке на лексическую систему языка перевода и на реализацию ровно одной функции - собственно перевода с языка А на язык Б в предположении, что язык А является иностранным, а язык Б - родным. Нечего и говорить, что такое ограничение делает словарь исключительно неудобным при необходимости перехода от пользовательской модели Читатель к модели Писатель.
<>
Проблема актуальности
Коснемся проблемы актуальности словарного содержания. Как уже указывалось, фундаментальные (лучшие!) бумажные словари - неизбежно словари устаревшие. Особенно это характерно для разговорной лексики, в частности, ненормативной. В этой области отечественные классические словари предстают не только устаревшими, но попросту ханжескими. Функции фиксации текущего состояния языка берут на себя растущие, как грибы после дождя, небольшие словарики, обычно весьма коньюнктурные и поверхностные. Новые значения в них оторваны от своих языковых корней, плохо или произвольно объяснены.
Для массовых программных продуктов, каковыми являются электронные словари, характерны частая смена версий и наличие постоянной обратной связи с тысячами пользователями. Поэтому компьютерная лексикография - это неизбежно актуальная лексикография. Жизнь электронного словаря должна быть похожа на нелегкую жизнь других программных систем: с маниакальным стремлением особо вредных пользователей обнаружить очередную ошибку или лакуну, и, с другой стороны, с возможностью и необходимостью поправить дело сейчас, а не через десятилетия. Такой подход всего лишь фиксирует естественное положение дел: коллективное авторство на словарное содержание принадлежит всем носителям языка, задача лексикографа - фиксация языковых фактов и их методически правильное описание.
Соответствие уровню достижений лингвистической науки
Отрыв лексикографической теории от лексикографической практики велик. Это должно быть особенно обидно для российской лингвистической науки, в которой лексическая семантика занимает особое место. Достаточно назвать такие имена, как Мельчук, Апресян, Падучева и многие другие.
<>
При этом в массовых бумажных словарях никаких следов этих идей вы не обнаружите. И именно в развитии этих идей мы видим будущее практической компьютерной лексикографии.
В этой статье мы не можем подробно анализировать теоретические концепции, являющиеся одновременно и практически полезными. Укажем лишь на следующие:
Понятие "лексической функции", позволяющее систематически описывать несвободную сочетаемость слов. Например, то, что "войну ведут", а "экзамен - держат", что "теории выдвигают", а "мысли подают" и т.п.
Описание семантики и практической реализации грамматического словоизменения и словообразования. Каждый язык имеет свои собственные способы грамматического кодирования смысла. И эти способы никогда не описывается в массовых словарях систематически. Например, как передать по-английски смысл "довыпендриваться", даже если знаешь как передать "выпендриваться"?
Синтаксические описания. Здесь ситуация наиболее печальна, поскольку в массовых словарях не существует даже системы понятий, с помощью которой синтаксическая информация могла бы быть доведена до обычного читателя. Идея, что за составление предложения ответственна грамматика, изложенная в справочнике, а словарь обеспечивает перевод отдельных слов, не выдерживает критики с точки зрения современных представлений о центральной роли слова в синтаксисе.

Выход из этой печальной ситуации уже указан. Будущее лексикографии за интегральными словарными описаниями, основанными на формальных моделях, учитывающих упомянутые научные результаты. На этих же моделях будут основываться технологии доступа к словарному содержанию.
Заключение
Пару лет назад накануне 1 апреля подписчикам сетевой лексикографической конференции было разослано следующее сообщение, которое мы оставим без комментариев:
Поскольку число слов в английском языке продолжает увеличиваться, словари становятся все толще, а издательские издержки стремительно растут - лексикографы всего мира предложили революционное решение этой проблемы. На очередной встрече Ассоциации Творческих Лексикографов, ее члены единогласно проголосовали за 15-процентное сокращение всех словарей. Сокращение будет произведено пропорционально для всех букв и на всех уровнях словаря. Таким образом, к 2002 году каждый вновь выходящий словарь, от школьных до академических, будет урезан на 15% Президент Асоцциации Харли Лайкли определил это решение как "экологически корректное", указав, что меньшие по объему словари сберегают леса. Дело за малым: определить, что именно следует выкинуть.
(Селегей В. Электронные словари и компьютерная лексикография URL [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])


Стернин И.А.
Понятие коммуникативного поведения и проблемы его исследования
<>
В исследовании национального коммуникативного поведения ставятся следующие основные задачи:
Сформировать научное представление о коммуникативном поведении как компоненте национального поведения лингвокультурной общности.
Определить в первом приближении терминологический аппарат описания коммуникативного поведения.
Описать основные методы и приемы исследования и описания коммуникативного поведения народа.
Разработать модель описания коммуникативного поведения лингвокультурной общности.
Показать применимость разработанной модели к описанию основных черт коммуникативного поведения определенной лингвокультурной общности.
Определить дидактическую ценность описания коммуникативного поведения для обучения языку как иностранному, сформулировать основные задачи, методы и формы использования описания коммуникативного поведения народа при обучении языку данного народа как иностранному.
Мы рассматриваем коммуникативное поведение как один из аспектов владения и овладения иностранным языком, наряду с такими аспектами как говорение, чтение, письмо, аудирование и перевод.
Коммуникативное поведение в самом общем виде определяется нами как совокупность норм и традиций общения народа.
Описание коммуникативного поведения народа сейчас, в конце ХХ- начале ХХI века, стало весьма стало актуальным в силу ряда объективных причин:
Расширились межнациональные контакты, поэтому сейчас накоплено много фактов, требующих обобщения;
Активно развивается коммуникативная и антропоцентрическая лингвистика, поставившая в центр внимания проблему “Язык и человек”;
Активизировались контрастивные, сопоставительные и межкультурные исследования;
Активизировался интерес к межкультурной коммуникации и межкультурному пониманию, национальной самобытности разных народов;
Увеличивается число межэтнических конфликтов, требующих урегулирования, что повышает важность исследований в сфере межкультурной коммуникации;
Психолингвистика предлагает новые экспериментальные методы исследования, эффективные при изучении, в частности, коммуникативного поведения.
Все сказанное свидетельствует о том, что назрела научная систематизация фактов в области национальной специфики общения.
<>
Систематизация фактов, касающихся национальной специфики общения того или иного народа, оказывается <> весьма нелегким делом, поскольку еще нет научных традиций подобных описаний:
нет достаточно четкого определения самого явления – коммуникативное поведение, не описана его структура;
отсутствует разработанный терминологический аппарат системного описания;
нет модели системного описания коммуникативного поведения – неясно, что и в какой последовательности, в какой форме надо описывать, чтобы получить комплексное, системное описание коммуникативного поведения народа;
не разработаны методы и приемы изучения коммуникативного поведения.
Коммуникативное поведение характеризуется определенными нормами, которые позволяют охарактеризовать конкретное коммуникативное поведение как нормативное или ненормативное.
О нормах коммуникативного поведения можно говорить в четырех аспектах: общекультурные нормы, групповые нормы, ситуативные нормы и индивидуальные нормы.
Общекультурные нормы коммуникативного поведения характерны для всей лингвокультурной общности и в значительной степени отражают принятые правила этикета, вежливого общения. Они связаны с ситуациями самого общего плана, возникающими между людьми вне зависимости от сферы общения, возраста, статуса, сферы деятельности и т.д. Это такие ситуации, как привлечение внимания, обращение, знакомство, приветствие, прощание, извинение, комплимент, разговор по телефону, письменное сообщение, поздравление, благодарность, пожелание, утешение, сочувствие, соболезнование. Это – стандартные ситуации. Общекультурные нормы общения национально специфичны. Так, у немцев и американцев при приветствии обязательна улыбка, а у русских – нет. Благодарность за услугу обязательна у русских, но не нужна в китайском общении, если собеседник – ваш друг или родственник. При приветствии коллег у немцев принято рукопожатие, а у русских оно не обязательно и т.д.
Ситуативные нормы обнаруживаются в случаях, когда общение определяется конкретной экстралингвистической ситуацией. Такие ограничения могут быть различны по характеру. Так, ограничения по статусу общающихся позволяют говорить о двух разновидностях коммуникативного поведения – вертикальном (вышестоящий – нижестоящий) и горизонтальном (равный – равный). Граница между различными типами подвижна, она может нарушаться. Кроме того, здесь также наблюдается национальная специфика: так, общение мужчины и женщины в русской культурной традиции выступает как горизонтальное, а в мусульманской – как вертикальное; общение старшего с младшим у мусульман гораздо более вертикально, чем у русских и т.д.
Групповые нормы отражают особенности общения, закрепленные культурой для определенных профессиональных, гендерных, социальных и возрастных групп. Есть особенности коммуникативного поведения мужчин, женщин, юристов, врачей, детей, родителей, гуманитариев’, технарей’ и т.д.
Индивидуальные нормы коммуникативного поведения отражают индивидуальную культуру и коммуникативный опыт индивида и представляют собой личностное преломление общекультурных и ситуативных коммуникативных норм в языковой личности. Подлежат описанию также нарушения общих и групповых норм, характерные для данного индивида.
Наука о коммуникативном поведении, как представляется, имеет в своей структуре три основных аспекта: теоретический (теория науки, терминологический аппарат), описательный (конкретное описание коммуникативного поведения того или иного народа) и объяснительный (объяснение выявленных закономерностей и особенностей национального коммуникативного поведения).
К коммуникативному поведению примыкает социально и коммуникативно значимое бытовое поведение – совокупность предметно-бытовых действий людей, получающих в данном обществе, в данной лингвокультурной общности смысловую интерпретацию и тем самым включающихся в общий коммуникативный процесс и влияющих на поведение и общение людей. Это своеобразный язык повседневного поведения’ [Формановская Н.И. Речевой этикет и культура речи, М., 1989, с. 123] или социальный символизм.
Социальный символизм – это отражение в сознании людей семиотической функции, которую приобретает в той или иной культуре определенное действие, факт, событие, поступок, тот или иной элемент предметного мира. Все эти явления приобретают в сознании народа и определенный символический смысл, характерный и единый для всего данного социума или для какой-то определенной социальной группы. Социальный символизм является компонентом национальной культуры.
Социальный символизм зачастую не замечается членами социума, хотя довольно строго соблюдается’ – то есть используется, интерпретируется в межличностных отношениях. Символический смысл того или иного явления может быть совершенно не воспринят в другой культуре, не понят, а может и получить там самую неожиданную интерпретацию, что может привести инокультурного человека к прямому конфликту с представителями домашней’ культуры.
Так, убирание немецкой хозяйкой вина, принесенного гостями в качестве подарка, рассматривается русскими как проявление жадности, скупости; в немецкой же культуре вино в таком случае рассматривается как сувенир. Таким образом, один и тот же факт значащего’ бытового поведения получает разную коммуникативную интерпретацию в разных культурах.
Русская студентка в Париже принесла на свадьбу своей французской подруги белые хризантемы, которые приносят во Франции на похороны.
Цветы считаются вежливым, интеллигентным и этикетным подарком у русских, а у китайцев они не имеют такого значения.
Прием гостя на кухне – символ дружеских доверительных отношений в России, приглашение к доверительному общению; в других культурах прием на кухне такого смысла не несет.
Четное число цветов в букете символизирует у русских траурное назначение букета, а у многих других народов – нет.
По американским представлениям, сильно накрашенная женщина может быть только проституткой. Если от женщины ощутимый запах духов, то, по мнению немцев, она вульгарна, не умеет себя вести.
Вытряхивание скатертей, ковриков из окна на улицу – проявление крайнего бескультурья у русских и совсем не является таковым у немцев.
Подача холодного ужина немцами рассматривается русскими как проявление лени немецких хозяек и неуважение к гостям, в то время как у немцев это просто национальная традиция.
Подобные примеры могут быть приведены во множестве.
Символические смыслы могут участвовать в коммуникативном акте как непосредственно – провоцировать речевую реакцию, вопрос, эмоциональную реплику, коллективное обсуждение и т.д., так и опосредованно, косвенно: участники общения в процессе коммуникации имплицитно интерпретируют, учитывают те или иные действия, поступки собеседника, предметную деятельность друг друга, язык’ социальных символов собеседника и принимают эту информацию к сведению, интерпретируют эти символы как информационный компонент ситуации. Информация социальных символов включается в невербальную информацию, получаемую и используемую коммуникантами в процессе общения.
Социальный символизм подлежит описанию в рамках невербального коммуникативного поведения народа.
Необходимо также иметь в виду, что социальный символизм многих явлений и предметов быстро меняется – например, символы моды, социальной принадлежности, зажиточности и др. Не так давно символом зажиточности в России был автомобиль и дача, в настоящее время – иномарка и коттедж, каракулевая шапка и кожаное пальто перестали быть символами зажиточности, а сотовый телефон стал и т.д.
<>
Необходимо также остановиться на соотношении понятий коммуникативное поведение и речевой этикет. Коммуникативное поведение – более широкое понятие, чем речевой этикет. Последний связан, в основном, со стандартными речевыми формулами в стандартных коммуникативных ситуациях, отражающими категорию вежливости, а коммуникативное поведение описывает тематику общения, восприятие тех или иных коммуникативных действий носителями языка, особенности общения в больших коммуникативных сферах типа семья, коллектив, иностранцы, знакомые, незнакомые и многих других. Коммуникативное поведение описывает не только вежливое, эталонное общение, но и реальную коммуникативную практику. Коммуникативное поведение включает речевой этикет как составную часть.
<>
Теоретический аппарат описания коммуникативного поведения может быть представлен следующим образом.
Коммуникативное поведение – совокупность норм и традиций общения определенной группы людей.
Национальное коммуникативное поведение – совокупность норм и традиций общения определенной лингвокультурной общности.
Лингвокультурная общность – народ, объединенный языком и культурой; единство народа, его языка и культуры.
Коммуникативная культура – коммуникативное поведение народа как компонент его национальной культуры; фрагмент национальной культуры, отвечающий за коммуникативное поведение нации.
Коммуникативное мышление народа – устойчивая совокупность мыслительных процессов, обеспечивающих национальное коммуникативное поведение.
Коммуникативные нормы – коммуникативные правила, обязательные для выполнения в данной лингвокультурной общности (знакомого надо приветствовать, за услугу благодарить и т.д.).
Коммуникативные традиции – правила, не обязательные для выполнения, но соблюдаемые большинством народа и рассматриваемые в обществе как желательные для выполнения (спросить старика о здоровье, поинтересоваться успеваемостью школьника, предложить помощь женщине и др.).
Коммуникативный шок – осознание резкого расхождения в нормах и традициях общения народов, возникающее в условиях непосредственной межкультурной коммуникации, сопровождаемое неадекватной интерпретацией или прямым отторжением коммуникативного явления представителем гостевой лингвокультурной общности с позиций собственной коммуникативной культуры.
Вербальное коммуникативное поведение – совокупность норм и традиций общения, связанных с тематикой и особенностями организации общения в определенных коммуникативных условиях.
Невербальное коммуникативное поведение – совокупность норм и традиций, регламентирующих требования к организации ситуации общения, физическим действиям, контактам и расположению собеседников, невербальным средствам демонстрации отношения к собеседнику, мимике, жестам и позам, сопровождающим общение и необходимым для его осуществления.
Стандартная коммуникативная ситуация – типовая, повторяющаяся коммуникативная ситуация, характеризуемая использованием стандартных речевых средств (знакомство, приветствие, прощание, извинение, соболезнование и др.).
Коммуникативная сфера – область действительности, в которой коммуникативное поведение человека имеет относительно стандартизованные формы (общение с незнакомым, общение с коллегами, общение в школе и вузе, общение в транспорте, поликлинике, ресторане и кафе и т.д.). Это в широком смысле коммуникативная ситуация.
Социальный символизм – совокупность смыслов (символических значений), приписываемых действиям, поступкам, явлениям и предметам окружающей действительности той или иной лингвокультурной общностью.
Инокультурные информанты – принадлежащие к иной коммуникативной культуре, нежели исследуемая, но знакомые с исследуемой культурой в той или иной форме и способные высказать о ней суждение.
Гетерокультурные информанты – принадлежащие к исследуемой коммуникативной культуре.
Коммуникативное действие – единица описания коммуникативного поведения, отдельное типовое высказывание, речевой акт, невербальный сигнал, комбинация вербального и невербального сигналов и т.д. – в рамках того или иного коммуникативного параметра.
Параметр коммуникативного поведения – совокупность однородных, однотипных коммуникативных признаков, характеризующих коммуникативное поведение народа.
Коммуникативный факт – отдельная, конкретная особенность коммуникативного поведения народа, выделяющаяся в рамках определенного коммуникативного параметра, некоторое коммуникативное правило, действующее в коммуникативной культуре (знакомых надо приветствовать, о зарплате можно спросить).
Коммуникативный признак – отдельная черта коммуникативного поведения (коммуникативное действие или коммуникативный факт), выделяющаяся как релевантная для описания в условиях сопоставления коммуникативных культур.
Коммуникативные обстоятельства – совокупность признаков коммуникативной ситуации, влияющих на коммуникативное поведение участников общения (беседа на улице или в помещении, на ходу или сидя, при свидетелях или без и т.д.).
Коммуникативный фактор – совокупность сходных коммуникативных параметров, наиболее обобщенная единица описания коммуникативного поведения.
Активные коммуникативные действия – действия, предпринимаемые по инициативе говорящего.
Реактивные коммуникативные действия – действия, предпринимаемые в качестве ответной реакции на коммуникативные действия собеседника.
Аспект коммуникативного поведения – совокупность однородных коммуникативных параметров (вербальный, невербальный аспекты).
Коммуникативное мышление народа – мыслительные стереотипы, обеспечивающие коммуникативную деятельность народа. Представляет собой вид мышления (в одном ряду с такими видами мышления, как образное, предметное, профессиональное и др.).
Менталитет – совокупность стереотипов восприятия и понимания действительности народом.
Продуктивное коммуникативное поведение – вербальные и невербальные действия коммуникатора в рамках национальных норм и традиций общения.
Рецептивное коммуникативное поведение – понимание и интерпретация вербальных и невербальных действий собеседника, принадлежащего к определенной лингвокультурной общности.
Нормативное коммуникативное поведение – поведение, принятое в данной лингвокультурной общности и соблюдаемое в стандартных коммуникативных ситуациях большей частью языкового коллектива.
Ненормативное коммуникативное поведение – поведение, нарушающее принятые нормы.
Коммуникативные табу (жесткие и мягкие) – коммуникативная традиция избегать определенных языковых выражений или затрагивания определенных тем общения в тех или иных коммуникативных ситуациях; соответственно, табу будут речевыми (при женщинах не использовать нецензурных слов) и тематическими (секс при детях не обсуждать).
Жесткие описываются предикатом нельзя, нежесткие – не принято, не рекомендуется, лучше не надо. Нарушение жесткого императива может потребовать объяснения (почему не поздоровался), может повлечь за собой общественные санкции.
Коммуникативные императивы: жесткие (здороваться со знакомыми) и мягкие (спросить ребенка, как учится; сделать хозяйке комплимент по поводу приготовленных блюд) – коммуникативные действия, необходимые в силу принятых норм и традиций в конкретной ситуации общения.
Жесткие императивы описываются предикатом принято, нежесткие – обычно принято.
Существуют тематические императивы – темы, которые надо затронуть (со стариком о здоровье).
Коммуникативные допущения – коммуникативные факты, признаки или действия, недопустимые в одной коммуникативной культуре, но возможные (хотя и не обязательные) в другой. Допущением русской коммуникативной культуры является, к примеру, возможность вопроса о личных доходах.
Необходимо различать теорию и прикладное описание коммуникативного поведения.
Теория коммуникативного поведения призвана определить само понятие, выявить структуру и основные черты коммуникативного поведения, разработать понятийно-терминологический аппарат и методику описания коммуникативного поведения.
Прикладное описание коммуникативного поведения выполняется прежде всего с культурологическими и лингводидактическими целями и должно дополнить обучение устной иноязычной речи.
Основными принципами описания коммуникативного поведения народа являются следующие.
Принцип системности
Коммуникативное поведение той или иной лингвокультурной общности должно быть описано целостно, комплексно, как система. Для этого должна быть разработана модель описания коммуникативного поведения, включающая совокупность факторов и параметров, отражающих коммуникативное поведение любого народа. Такая модель должна включать вербальное, невербальное коммуникативное поведение и социальный символизм.
Принцип контрастивности
Адекватное описание коммуникативного поведения возможно только на базе некоторого сравнения. Имплицитно любое описание будет контрастивным: большинство характеристик коммуникативного поведения оказывается параметрическими – часто – редко, интенсивно – мало, громко – тихо, быстро – медленно и др. Без сопоставления их описание просто невозможно. Фоном всегда выступает какая-либо конкретная коммуникативная культура, известная описывающему.
Наиболее эффективно бикультурное описание – русское коммуникативное поведение на фоне английского, немецкого, американского, французского, китайского, японского и т.д.
Наилучшие результаты дает не сопоставительный (автономное описание двух коммуникативных культур с последующим сопоставлением), а именно контрастивный подход (систематическое рассмотрение отдельных фактов родного коммуникативного поведения в сопоставлении со всеми возможными способами выражения данного смысла в сопоставляемой культуре). Самые надежные результаты дает сопоставление родной коммуникативной культуры исследователя с изучаемой.
Контрастивный принцип позволяет наиболее надежно выявить и описать как общие, так и несовпадающие признаки коммуникативного поведения народов.
Контрастивное описание коммуникативного поведения того или иного народа позволяет выявить несколько форм проявления национальной специфики коммуникативного поведения той или иной коммуникативной культуры:
Отсутствие национальной специфики:
Те или иные коммуникативные признаки обеих культур совпадают.
Например, во всех европейских культурах знакомого надо приветствовать, уходя прощаются, за причиненное неудобство надо извиниться.
Наличие национальной специфики:
а) несовпадение отдельных характеристик коммуникативных признаков , действий в сопоставляемых культурах.
Например, жест большой палец’ есть в большинстве европейских культур, но в русском общении он выполняется более энергично; поза нога четверкой’ имеет развязный характер в русском коммуникативном поведении и нейтральный – в европейском, вступление в разговор с незнакомым типа У вас плащ запачкался’ рассматривается как благожелательность в русском общении и нарушение дистанции и анонимности на Западе, в русском общении часто заговаривают с незнакомыми, в западном – редко и т.д.
б) эндемичность коммуникативных признаков для одной из сопоставляемых культур (то или иное коммуникативное явление может присутствовать только в одной из сравниваемых коммуникативных культур).
Например, только немцы стучат по столу в знак одобрения лекции, только русские немотивированными аплодисментами захлопывают’ оратора или спрашивают незнакомого собеседника о зарплате.
в) коммуникативная лакунарность – отсутствие того или иного коммуникативного признака или факта в данной культуре при наличии ее в сопоставляемой.
Так, в русском коммуникативном поведении нет такого коммуникативного явления как политическая корректность’, нет гендерной специализации всех языковых форм.
Использование нежесткого (ранжирующего) метаязыка
Описание коммуникативного поведение в жестких терминах, как правило, оказывается невозможным – обычно большинство коммуникативных параметров не поддается жесткому ранжированию. Контрастивный характер описания также побуждает использовать такие единицы метаязыка как больше, чаще, меньше, реже, интенсивней чем
В связи с этим описание коммуникативного поведения целесообразно осуществлять при помощи ранжирующих единиц метаязыка: обычно, чаще всего, как правило, сравнительно редко, обычно не встречается, допускается, как правило не допускается и т.д. При этом могут называться конкретные коммуникативные культуры, относительно которых характеризуется тот или иной коммуникативный признак (чаще, чем в английском и немецком коммуникативном поведении, сравнительно редко по сравнению с англичанами и т.д.).
Разграничение и учет общественной нормы и общественной практики
Во многих случаях наблюдается такая картина: коммуникативная норма в обществе есть, ее знают, но она сплошь и рядом не выполняется. Особенно это характерно для русской лингвокультурной общности.
Не обсуждая здесь причины этого (это отдельный вопрос, связанный с отношением русского сознания к нормам и правилам), отметим, что описанию должны быть подвергнуты как норма, так и практика.
Если норма осознается как таковая, как образец (надо так...), она описывается, но описываются и отклонения от нее, обусловленные теми или иными ситуативными, возрастными, культурными и т.д. условиями. Причины несоблюдения коммуникативных норм могут означать как недостаток культуры, так и происходящий сдвиг в норме, зону развития коммуникативного правила, зону подвижки, переходную форму. Описание будет иметь следующий вид: часто (иногда, участились случаи, когда) мужчины, молодежь и т.д. эту норму нарушают и делают так-то.
Источники изучения коммуникативного поведения
Источниками материала при изучении коммуникативного поведения являются:
Публицистические источники
Страноведческие очерки журналистов-международников
Путевые очерки, заметки путешественников
Воспоминания дипломатов
Путевые заметки писателей
Телевизионные передачи о разных странах
Художественная литература
Анализ текстов художественной литературы
Фольклорные произведения
Анализ кино- и видеофильмов
Специальная литература
Страноведческие словари
Энциклопедические словари
Страноведческие и этнографические публикации
Культурологические публикации
Фольклористика
Психологическая литература
Учебная литература
Видеокурсы различных языков
Национально ориентированные учебники и учебные пособия
Переводные, фразеологические словари
Сборники пословиц и поговорок
Анализ языковых средств
Данные контрастивной лингвистики
Паремиология
Результаты опросов
Результаты опроса носителей коммуникативной культуры
Результаты опроса лиц, контактировавших с описываемой коммуникативной культурой
Результаты психолингвистических экспериментов
Результаты включенного наблюдения
Коммуникативное поведение
как аспект обучения иностранному языку
Систематическое описание коммуникативного поведения того или иного народа имеет важную лингводидактическую сторону.
Обучение коммуникативному поведению должно осуществляться наряду с обучением собственно языковым навыкам при изучении иностранного языка. Коммуникативное поведение – такой же важный аспект обучения языку, как и другие: обучение чтению, письму, говорению, пониманию и переводу.
Необходимо обучать коммуникативному поведению – в рецептивном аспекте – в полном объеме (иностранец должен понимать коммуникативное поведение страны изучаемого языка).
Что же касается продуктивного аспекта, то здесь необходим дидактический отбор материала.
Видимо, необходимо учить коммуникативному поведению в стандартных коммуникативных ситуациях (речевой этикет). а также коммуникативному поведению в тех коммуникативных сферах, где реализация тех или иных норм связана с понятием вежливого, статусного общения. Необходимо обучать национально-специфическим приемам аргументации и убеждения.
В невербальном аспекте продуктивный аспект будет значительно меньше – пальцевый счет, жестовое изображение цифр на расстоянии, жесты привлечения внимания и некоторые побудительные жесты (остановка такси), регулирование дистанции и физических контактов, контакт взглядом. Остальные невербальные средства могут быть усвоены рецептивно. Важно также обратить внимание на этикетное, культурное невербальное поведение, чтобы научить учащихся избегать неадекватного или оскорбительного для другого народа невербального поведения.
<>
(Стернин И.А. Понятие коммуникативного поведения и проблемы его исследования Русское и финское коммуникативное поведение. Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. С. 4-20. URL http://commbehavior.narod.ru/RusFin/RusFin2000/Sternin1.htm)



 Стернин И.А.
Cоциальные факторы и развитие современного русского языка

<>
Специфика нынешнего состояния языковой ситуации в России в том, что подавляющее большинство изменений в языке связано с изменениями в обществе, точнее, основные изменения в языке и общении являются прямым следствием общественных изменений. <>
Основными социальными факторами, определяющими на настоящий момент развитие и изменения в русском языке, являются следующие.
- Современное российское общество - это общество, в котором реально осуществлены принципы политической свободы.
Исчезла жесткая регламентация жизни членов общества со стороны государства, административно-командной системы. Мышление и политическая деятельность человека раскрепощены, существуют возможности для самостоятельной и независимой общественной и политической деятельности всех членов общества. Все слои общества получили возможность активно проявить себя в политических организациях, в рыночных отношениях, люди проявляют активность в общественной жизни. Это проявляется в активизации политического дискурса, развитии полемических форм диалога, плюрализации коммуникативного поведения людей, возрастании роли публичной и вообще устной речи, существенных изменениях в языке публицистики и многом другом.
- С другой стороны, подавленная ранее тоталитарным государством активность большинства членов общества в период реформирования страны нашла взрывной выход, что привело к выбросу не только активности (деловой и политической), но и к выбросу у части общества агрессивности и грубости. Сдерживавшаяся ранее активность многих членов общества выплеснулась наружу, в том числе и в форме агрессивности, грубости, вызывающего, неконтролируемого поведения.
Другим поводом для выброса агрессивности в современном российском обществе оказался возникший страх перед рынком, утрата людьми чувства тотальной пожизненной государственной защищенности, боязнь безработицы, нехватка средств к существованию. <> В сфере языка это проявляется в росте агрессивности диалога, увеличении удельного веса оценочной лексики в речи, росте вульгарного и нецензурного словоупотребления, жаргонизации речи отдельных слоев населения и т.д. Следует также отметить, что агрессивизация общения может быть в немалой степени объяснена логическим смешением в сознании значительной части российского общества двух традиционно трудных для дифференциации русским сознанием понятий: свобода и воля. Свобода (делай, что хочешь, но не мешай при этом другим’) смешивается с волей (делай, что хочешь’). В силу этого реализация свободы приобретает у отдельных лиц форму анархического игнорирования прав и свобод других членов общества, что характерно для молодой демократии. В общении это ведет к снижению культуры речи, игнорированию правил речевого этикета, проявлениям грубости и вульгарности в общении и поведении. Период освоения обществом свободы неизбежен, уже налицо положительные сдвиги в общественном сознании в этом направлении, однако этот период в стране еще далек от завершения и протекает он весьма неравномерно.
- Свобода слова стала наиболее заметной политической реальностью в современном российском обществе. Ликвидация цензуры, реальный политический плюрализм, расширение доступа людей к информации, независимость средств массовой информации, разнообразие печатной продукции, радио и телепрограмм в стране, расширение прямого эфира на радио и телевидении, возвращение ранее запрещенных авторов в научный и культурный обиход - несомненные приметы сегодняшней России.
В языковом плане это приводит к значительному расширению тематики устного общения, расширению активного словарного запаса значительного круга людей, совершенствованию навыков неподготовленной устной речи, ускоренному развитию устной формы существования языка, расширению функций устной и разговорной речи.
Растет внимание людей к устному слову, навыкам устной публичной речи. Возрастает диалогичность общения [Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995) / Под ред. Е.А.Земской. М., 1996. С. 12], происходит своеобразная диалогизация социальной жизни общества. Резко возрастает удельный вес устной публицистики, она становится более импровизационной, раскованной и эмоциональной. С апреля 1995 г. в штате ОРТ и РТВ больше нет дикторов - только ведущие, комментаторы и журналисты.
Изменения затрагивают и письменную публицистику - она тоже становится более разговорной, эмоциональной, раскованной. Сокращается объем письменного межличностного общения, предпочтение отдается устным формам. Это, кстати, приводит к снижению уровня владения людьми монологической речью - при том, что потребность во владении монологом, особенно публичным, возрастает.
В условиях свободы слова значительно расширился доступ людей к информации. Расширение доступа к информации приводит к увеличению словарного запаса людей во всех возрастных категориях (хотя, как показывают исследования, многие новые слова, особенно иностранного происхождения, пополняющие словарный запас людей, понимаются ими неточно или даже ошибочно). Вместе с тем, наблюдаются черты информационной усталости, что проявляется в тенденции ограничивать получаемую человеком информацию определенными источниками, отвечающими конкретным социальным, эстетическим или политическим ориентациям человека
- Отмена политической цензуры привела и к исчезновению языковой цензуры, что, в свою очередь, привело к проникновению в печать, на экраны телевизоров, на радио, в кино и литературу большого объема сниженной, жаргонной, вульгарной и даже нецензурной лексики. Это связано также со смешением в массовом сознании понятий свобода слова (говори, что хочешь’) с понятием свобода речи (говори, как хочешь’), что, разумеется, не одно и то же. Подобное смешение, существующее в настоящее время в повседневном сознании многих носителей языка, приводит к заметной и неоправданной либерализации отношения к нормам языка, и прежде всего - в сфере культуры речи и культуры общения.
Значительно увеличилась в сознании людей степень публично допустимого в разговорной речи, сплошь и рядом используются слова и выражения, ранее никогда публично не произносившиеся, расширяется психологическая готовность носителей языка позволить себе речевые вольности’ вплоть до грубой и нецензурной лексики. Увеличивается доля людей, считающих для себя возможным пренебрежительно относиться к нормам речевого этикета. Заметно увеличилась частотность использования обращения на ты’ к незнакомым людям, особенно в крупных городах, наблюдается тенденция к формированию у людей мнения об условности’ речевого этикета, его ненужности в современном общении. Свобода речи’ заметно расшатывает систему тематических табу, существовавших в русском коммуникативном поведении - так, стали публично обсуждаться темы секса, противозачаточных средств, гомосексуализм и др.
Возросла частотность употребления людьми грубой и нецензурной лексики, в определенных социальных слоях формируется привыкание к подобной лексике, и она утрачивает характер табуированной, что не может не вызывать беспокойства. Резко упала культура речи и общая культура работников средств печати, радио и телевидения. В прямом эфире допускаются многочисленные речевые ошибки, грубые отклонения от норм культуры речи. Ставшее модным раскованное поведение в эфире в языковом плане приводит к повышенной громкости, убыстренному темпу речи, повышенной напряженности артикуляции и чрезмерной эмоциональности диалога со зрителем, а также нередко к использованию ненормативной лексики, рискованных речевых эпитетов и метафор, сомнительных речевых приемов поддержания внимания.
Уровень культуры речи упал во всех социальных и возрастных группах. <>
Получает в обществе распространение и волюнтаристское речетворчество. Множество частных фирм выбирают в качестве собственных названий, фирменных знаков или обозначений товаров неудобопроизносимые языковые единицы, неудачные как в лексическом, так и в фоносемантическом отношении; различные ведомства вводят в документации образцы и правила заполнения бланков, противоречащие лексическим и орфографическим нормам русского языка. Компьютерный набор и компьютерная верстка печатных изданий, в особенности газет, приводит к грубейшим ошибкам в сфере переносов, что создает у населения устойчивое мнение, что правила переносов сегодня отменены.
- Политический плюрализм в обществе, демократизация общественно-политической жизни в стране, реальная политическая борьба партий и отдельных кандидатов на выборах в органы власти различных уровней - примета сегодняшней обстановки в стране. Это приводит к существенному обновлению, пополнению и структурной перестройке политического лексикона в русском языке, и в конечном итоге - к формированию особого подъязыка - подъязыка политической деятельности, причем этот подъязык в нынешних условиях формируется и развивается по плюралистической модели: вырабатывается особый политический язык тех или иных партий, организаций и отдельных политических деятелей. Возникает также политический жаргон.
У кандидатов на выборные должности возникает потребность развивать и совершенствовать свои речевые и ораторские навыки, развивать навыки ведения политического диалога, дискуссии, проведения пресс-конференций, поведения во время интервью. Развивается наука о политической рекламе и имидже, прикладная наука - политическая риторика.
Речевая деятельность политиков персонифицируется, приобретает индивидуальные черты, которые становятся важным элементом в предвыборных выступлениях.
В обществе возрастает внимание к речевой стороне выступлений политических деятелей, их речевые ошибки подмечаются и высмеиваются в печати, выступлениях писателей-сатириков, становятся расхожими шутками. Это побуждает политических деятелей нового поколения ответственнее относиться к своей речи, работать над ней.
- Развитие в стране рыночной экономики приводит к появлению новых сфер экономической и финансовой деятельности, возникновению новых и восстановлению старых, дореволюционных учреждений. Возникают понятия, характеризующие различные аспекты рыночных отношений, что приводит к активному заимствованию современной рыночной терминологии, активизации историзмов, активным семантическим процессам в лексике.
Развитие конкуренции, бизнеса, торговли, реорганизация системы сервиса в направлении к потребителю, клиенту ведут к диалогизации общения, увеличению роли диалога в общении. Развивается подъязык делового общения, система деловой документации, формируются устные и письменные деловые речевые шаблоны, деловой речевой этикет.
Интенсивно формируется реклама как отрасль бизнеса, развивается рекламная индустрия, что ведет к формированию подъязыка рекламы, стандартов рекламного текста, развитию рекламы как прикладной науки. Язык рекламы оказывает заметное влияние на общество - рекламные лозунги и призывы, реплики героев рекламных роликов становятся известными поговорками и прибаутками, широко цитируются, становятся компонентами анекдотов и юмористических рассказов.
- Открытость российского общества связана прежде всего с развитием широких контактов россиян с зарубежными странами. В настоящее время в стране работает множество иностранных фирм, большое количество зарубежных специалистов; значительно упростился выезд российский граждан за рубеж; открыт доступ к зарубежной книжной продукции, публицистике, кино и видеопродукции, интернету; значительно выросли возможности личных контактов россиян с зарубежными гражданами - для российских граждан стал возможен зарубежный отдых, свободное общение с иностранцами в своей стране и за рубежом, учеба и стажировка в зарубежных странах.
Открытость общества приводит к значительному расширению кругозора и объема знаний россиян, к значительному улучшению знаний в области иностранных языков. В стране быстро и резко возрастает число граждан (особенно молодых), свободно или уверенно владеющих иностранными языками, причем прежде всего - в устной форме. Организовано множество специальных курсов, групп и классов углубленного изучения иностранных языков с использованием учебников, аудио- и видеопособий из стран изучаемого языка. Увеличилось число надписей на иностранном языке, иностранной литературы, газет и технической документации. Резко увеличилось число иноязычных заимствований в русском языке, особенно из английского языка. Это объясняется, с одной стороны, действием общемировой тенденции к интернационализации лексического фонда развитых языков, с другой - потребностями в номинации новых предметов и понятий, вошедших в российскую жизнь в период перехода к рынку. Иностранная киновидеопродукция, контакты с иностранными гражданами приводят к заимствованию некоторых оборотов речи, ранее несвойственных русской коммуникации - типа окей, это твои проблемы, ты в порядке?, в этой стране, заниматься любовью и др.
- Нестабильность в политическом и экономическом положении страны, низкий уровень жизни значительной части населения, инфляционные процессы, безработица и дороговизна в России переходного периода являются причинами стресса, в котором живут сегодня многие россияне самых различных социальных и возрастных групп. Рост употребления спиртных напитков и рост агрессивности общения - следствия вышеназванных процессов. Агрессивность, как уже отмечалось, является, в частности, реакцией на страх перед изменениями в окружающем мире, перед неизвестностью будущего. Речевая агрессивность проявляется в увеличении громкости и эмоциональности диалога, увеличении количества оценочных слов в диалоге, количества грубых и нецензурных выражений, в росте удельного веса конфликтного общения во многих группах; в пренебрежении нормами речевого этикета и культуры общения, в росте фамильярности в обращении незнакомых граждан друг к другу. Речевая агрессия в адрес оппонентов стала привычным компонентом предвыборной политической борьбы. Телевидение и кино в целях реалистического показа жизни сплошь и рядом демонстрируют агрессивные бытовые и семейные диалоги, тем самым фактически приучая аудиторию к агрессии, формируя представление об агрессивном общении как о некоей стандартной норме современного общения, как о признаке силы, решительности, бескомпромиссности.
- Социальная, политическая и имущественная поляризация общества, наблюдающаяся в современной России, также приводит к росту агрессивности общения. Нормой становится повышенная речевая агрессивность в отношении политических противников, отдельных политических лидеров, лиц другого социального слоя, беженцев и переселенцев. Малообеспеченность большинства пенсионеров способствует созданию среди части из них агрессивной речевой среды.
Материальные трудности сокращают людям доступ к газетам и журналам - теперь мало кто выписывает больше одной газеты, в основном местной, а многие семьи перестали выписывать газеты вообще. Сократилось письменное общение, короче стали телефонные разговоры - и то, и другое, прежде всего, из-за их подорожания.
Поляризация общества ведет к повышению доли оценочной лексики в речевом потоке, причем возникает внутриязыковая оценочная антонимия - когда одни и те же понятия оцениваются диаметрально противоположно в разных идеологиях (ранее такое явление носило исключительно межъязыковой характер:марксистское [ у нас] - буржуазное [ у них] ’).
- Интенсивное техническое перевооружение быта россиян может быть названо технической революцией, и связано оно, прежде всего, с широким распространением в повседневной жизни сложной бытовой и офисной техники, преимущественно зарубежного производства. Компьютеры, видеомагнитофоны, видеокамеры, телевизоры нового поколения, факсы, копировальная и множительная техника, бытовая техника, зарубежные автомобили - все это способствует появлению в русском языке множества новых понятий и слов, преимущественно заимствованных. Вместе с тем, разнообразные инструкции к импортной технике на иностранном языке, надписи на органах управления техникой стимулируют изучение иностранного языка, преимущественно английского. Распространение видеопродукции американского производства также способствует широкому распространению английских заимствований и целых речевых оборотов.
Высококачественная современная связь - мобильные телефоны, компьютерная связь, факсы, пейджеры и др. - приводит к сокращению традиционной письменной формы общения (особенно в межличностной сфере), увеличивается доля телефонного общения и общения при помощи технических средств. Уменьшение объема письма и чтения, которым предпочитается телевизор, магнитофон, видеомагнитофон, приводит к снижению грамотности населения, особенно молодежи. Сокращается по этой же причине объем чтения художественной литературы, особенно высокохудожественной. Увеличение доли общения со средствами массовой информации (радио, телевидение) ведет к преобладанию у современного человека восприятия информации на слух и ослаблению навыков понимания и интерпретации письменного текста.
Обобщая основные тенденции развития современного русского общения и языка, можно отметить следующее:
- В современном российском обществе происходит смена общественно-политической парадигмы, то есть системы понятий, определяющих господствующую в обществе систему политических ценностей. Старая общественно-политическая парадигма разрушена, новая же еще не создана и представлена в настоящий момент мозаичным, эклектичным переплетением различных политических течений и доктрин, которые конкурируют друг с другом в острой политической борьбе.
- В российском обществе произошла смена коммуникативной парадигмы, то есть доминирующего в общественной практике типа общения. На смену монологической коммуникативной парадигме тоталитарного общества (один говорит, все слушают и выполняют’) пришла диалогическая парадигма плюралистического общества. Смена коммуникативной парадигмы является следствием смены общественно-политической парадигмы. В отличие от последней, смена коммуникативной парадигмы в российском обществе завершена.
Наиболее заметными последствиями смены коммуникативной парадигмы в обществе являются несколько взаимосвязанных друг с другом процессов, возникших в русском языке. Эти процессы таковы: орализация общения; диалогизация общения; плюрализация общения; персонификация общения.
Орализация общения проявляется в значительном возрастании роли устной речи, расширении ее функций, увеличении ее удельного веса в общении и повышении значимости устной речи как формы существования языка.
Диалогизация общения проявляется в увеличении удельного веса диалога в общении, повышении роли диалога в процессе коммуникации, расширении функций диалогической речи в структуре общения, развитии новых видов и форм диалога, расширении потребности общества в диалоге, формировании новых правил диалогического общения, увеличении общественной эффективности диалогического общения по сравнению с монологическим.
Плюрализация общения проявляется в формировании традиции сосуществования разных точек зрения при обсуждении той или иной проблемы, в демократическом, толерантном сосуществовании дискурсов различного типа.
Персонификация общения заключается в росте индивидуальной неповторимости личностного дискурса, в формировании непохожести выражения и оформления сходных идей и мыслей разными людьми, в увеличении числа индивидуально неповторимых личностных дискурсов в коммуникативном пространстве языка.
Указанные процессы оказывают определяющее воздействие на процессы развития русского языка и приводят к многочисленным частным следствиям и изменениям. Характеризуя с этой точки зрения систему русского языка в целом, можно констатировать, что она претерпевает в ряде аспектов существенные количественные, качественные и функциональные изменения, однако не претерпевает каких-либо революционных изменений (тем более ведущих к ее разрушению или распаду), сохраняя системную и структурную целостность, устойчивый характер функционирования и внутреннюю идентичность.
Можно выделить некоторые точки роста’ современного русского языка, в которых наблюдаются наиболее заметные и интенсивные изменения. Это, прежде всего, область лексики и фразеологии; в рамках лексико-фразеологической системы языка - это тематические сферы рыночная экономика, политика, шоу-бизнес и бытовая техника. Основные изменения происходят именно в этих тематических сферах, и обусловлены эти изменения преимущественно экстралингвистическими факторами, отражающими социальные изменения в российском обществе.
Изменилось коммуникативное ядро русского лексикона. Под коммуникативным ядром лексикона понимается совокупность наиболее частотных и коммуникативно значимых лексических и фразеологических единиц, употребительных во всех коммуникативных сферах (и в первую очередь, в бытовом общении и публицистике), денотативно значимых для говорящего коллектива и отражающих актуальную действительность.
Изменения в коммуникативном ядре лексикона происходят под влиянием экстралингвистических факторов и осуществляются в форме активизации, стабилизации и пассивизации лексических единиц. Активизировалась, в основном, лексика рыночной экономики, политическая лексика, лексика шоу-бизнеса и криминально-правоохранительная лексика. Стабилизировалась демократическая’ и, частично, коммерческая лексика; пассивизации подвергся тоталитарный общественно-политический лексикон и лексика перестройки.
Увеличилась проницаемость лексико-фразеологической системы русского языка для заимствований. Исключительно широкий размах приобрело заимствование иноязычной лексики, которое наблюдается преимущественно в названных выше тематических сферах. Процесс заимствования дополняется интенсивным процессом калькирования, посредством которого образуются как многочисленные новые значения русских слов, так и новые словосочетания и фразеологизмы. Основная масса заимствований и калек восходит к английскому языку.
Пополнение лексического состава русского языка происходит преимущественно за счет заимствований и устойчивых словосочетаний.
Основные изменения в русском дискурсе связаны с появлением и быстрым развитием рекламного и коммерческого дискурса, исчезновением тоталитарного дискурса, радикальными изменениями в публицистическом и политическом дискурсах. Существенные изменения затрагивают русский бытовой дискурс, который стал диалогичнее, эмоциональнее, экспрессивнее и оценочнее, стал допускать более широкое использование единиц сниженных стилистических разрядов.
В общественном сознании произошла либерализация понятия языковой нормы, норм культуры речи, в результате чего значительно расширился круг допускаемых общественным мнением отклонений от языковых норм. Это обусловливает необходимость принятия мер по поддержке языковых норм и норм культуры речи.
Происходит перестройка в системе форм существования русского языка. Устная форма существования языка на данном этапе развивается интенсивнее, чем письменная, возрастает роль устной формы существования языка, расширяются ее функции. Письменная форма существования языка дифференцируется по коммуникативным сферам, возрастает специфика письменного текста в различных профессиональных областях, в особенности - в коммерческой корреспонденции. Интенсивные процессы происходят во второстепенных формах существования языка - жаргонах. Жаргоны (молодежный, музыкантский, уголовный) активизируются в структуре общения, возникают новые жаргоны - коммерческий, компьютерный.
В стилистической системе русского языка образуется новая функционально-стилистическая подсистема - общенациональный сленг, занимающий место между разговорной и сниженной лексикой. Расширяется пласт межстилевой лексики.
В целом, для русского языка конца ХХ века характерны следующие обобщенные тенденции развития:
- интенсивность и быстрота изменений в языке;
- определяющее влияние общественно-политических процессов на языковое развитие;
- преобладающие изменения происходят в лексике и фразеологии;
- количественные изменения преобладают над качественными;
- функциональные изменения преобладают над системными.
Изменения в языке проявляются в его развитии и эволюции. Эволюция отражает изменения, происходящие внутри языка по его собственным законам; развитие отражает приспособление языка к изменяющимся (под влиянием внешних факторов) условиям его функционирования.
Анализ современного состояния русского языка с точки зрения соотношения процессов эволюции и развития свидетельствует, что основные изменения, происходящие в нем, могут быть классифицированы как развитие. К явлению эволюции может быть, по-видимому, в какой-то мере отнесено формирование сленга как заполнение лакун в стилистических парадигмах языка; остальные изменения на современном этапе попадают под определение развитие’.
Анализ состояния русского языка 2000-го года показывает, что период интенсивного развития в настоящее время прошел свой пик и постепенно идет на убыль. Налицо снижение агрессивности диалога, явные признаки стабилизации стилистической нормы, уменьшение объема заимствований и активное освоение заимствованной лексики. Можно предположить, что в течение двух-трех ближайших лет русский язык ожидает период стабилизации.
(Стернин И.А. Cоциальные факторы и развитие современного русского языка // Теоретическая и прикладная лингвистика. - Вып. 2. Язык и социальная среда. - Воронеж, 2000. С. 4-16. URL [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])




Стернин И.А.
Улыбка в русском коммуникативном поведении

Почему русские мало улыбаются? Этот вопрос мы часто слышим от наших иностранных коллег, и это вопрос абсолютно справедливый. Русские действительно значительно меньше улыбаются, чем большинство народов Запада и Востока.
Дело в том, что для русского коммуникативного поведения характерна бытовая неулыбчивость, которая выступает как одна из наиболее ярких и национально-специфических черт русского общения.
Анализ показывает, что можно выделить по крайней мере следующие национальные особенности русской улыбки.
Улыбка в русском общении не является сигналом вежливости.
В американском, английском, немецком, финском коммуникативном поведении улыбка – прежде всего сигнал вежливости, поэтому она обязательна при приветствии и в ходе вежливого разговора. Русские писатели не раз обращали внимание на отличие русской и американской улыбки, характеризуя американскую улыбку как странную для русского человека и искусственную. Сатирик М.Задорнов называл американскую улыбку хронической, а М.Жванецкий писал, что американцы улыбаются, как будто включены в сеть. М.Горький писал, что у американцев на лице прежде всего видишь зубы.
На Западе улыбка при приветствии означает прежде всего вежливость приветствия. Чем больше человек улыбается при приветствии, чем более он приветлив в этот момент, тем больше вежливости к собеседнику он демонстрирует таким своим поведением.
Взаимные улыбки в процессе диалога с собеседником также сигнализируют о вежливости к собеседнику, о том, что участники вежливо слушают друг друга.
Улыбка в сфере сервиса на Западе (и на Востоке) также прежде всего выполняет функцию демонстрации вежливости. Ср. китайскую поговорку: Кто не может улыбаться, тот не сможет открыть лавку. В Японии девушки у входа на эскалатор в больших универмагах улыбаются и кланяются каждому покупателю, ступающему на эскалатор – 2500 улыбок и поклонов в день.
В международных отелях системы “Интерконтиненталь” клерк, оформляющий постояльца, в течение 5-6 минут обучен улыбнуться не менее 6 раз.
Улыбка вежливости в некоторых культурах имеет смысл предохранения собеседника от огорчения в связи с восприятием рассказываемого. Так, И.Эренбург в своих воспоминаниях рассказывает о китайце, который с улыбкой сообщил ему о смерти своей жены. Но эта вежливая улыбка, как пишет И.Эренбург, означала: “вы не должны огорчаться, это мое горе”.
В русском коммуникативном поведении улыбка для вежливости’ или из вежливости’ просто не принята, и даже наоборот – к чисто вежливой улыбке собеседника, если она опознана как таковая, русский человек обычно относится настороженно или даже враждебно: русская фраза “он из вежливости улыбнулся” содержит неодобрительное отношение к улыбнувшемуся.
Постоянная вежливая улыбка называется у русских дежурной улыбкой’ и считается плохим признаком человека, проявлением его неискренности, скрытности, нежелания обнаружить истинные чувства. “Уберите свою дежурную улыбку!” – говорили в Воронеже русской преподавательнице английского языка, которая все время по-американски держала улыбку’.
2. В русском общении не принято улыбаться незнакомым.
Улыбка в русском общении адресуется в основном знакомым. Именно поэтому продавщицы не улыбаются покупателям – они же их не знают. Знакомым покупателям российские продавщицы будут улыбаться.
3. У русских не принято автоматически отвечать на улыбку улыбкой.
Американец писал в Известиях: “Почему-то, когда мы смотрим на таможенников, проверяющих наши паспорта, и улыбаемся им, мы никогда не получаем улыбки в ответ. Когда мы встречаемся глазами на улице с русскими людьми и улыбаемся им, мы никогда не получаем улыбки в ответ”. Это наблюдение верное: если русскому человеку улыбнулся незнакомый, это скорее побудит русского искать причину адресованной ему улыбки, чем побудит ответить незнакомцу улыбкой. Часто в таких ситуациях следует вопрос: “А мы что, знакомы?”
На улыбку знакомого человека у русских тоже далеко не всегда следует автоматически улыбка, скорее это рассматривается как приглашение вступить в контакт, в разговор.
4. В русском общении не принято улыбнуться человеку, если случайно встретился с ним взглядом.
Американцы в таких случаях улыбаются, а у русских принято, наоборот, отвести взгляд.
5. У русских не принято улыбаться, совместно глядя на маленьких детей или домашних животных.
У американцев это принято, а у русских – нет.
6. Улыбка у русских – сигнал личного расположения к человеку.
Русская улыбка демонстрирует тому человеку, которому она адресована, что улыбающийся человек относится к нему с личной симпатией. Улыбка демонстрирует личное расположение. Поэтому и улыбаются русские только знакомым, поскольку к незнакомому нет личного расположения. На улыбку незнакомому может тоже последовать реакция: “Разве мы с вами знакомы?”
7. У русских не принято улыбаться при исполнении служебных обязанностей, при выполнении какого-либо серьезного дела.
Таможенники не улыбаются, поскольку заняты серьезным делом. Продавцы, официанты – тоже. Это особенность русской улыбки уникальна. В Чейз Манхэттен Бэнк в Нью-Йорке висит объявление: “Если наш оператор вам не улыбнулся, заявите об этом швейцару, он вам выдаст доллар”.
Не принято, чтобы дети улыбались на занятиях. Русские взрослые учат детей: не ухмыляйся, будь серьезен в школе, во время приготовления уроков, когда с тобой разговаривают взрослые. Одно из самых распространенных замечаний учителя в российской школе: что улыбаешься, пиши.
Улыбка обслуживающего персонала при исполнении служебных обязанностей в России всегда отсутствовала – приказчики, продавцы, официанты, слуги были вежливы, предупредительны, но не улыбались. Улыбку в сфере сервиса у русского персонала надо вырабатывать как профессиональное требование, сама она не появляется.
8. Русская улыбка призвана быть только искренней, она рассматривается как искреннее выражение хорошего настроения или расположения к собеседнику.
В русском коммуникативном сознании существует императив: улыбка должна являться искренним отражением хорошего настроения и хорошего отношения. Не принято улыбаться просто так’, чтобы поднять настроение собеседника, чтобы сделать приятное, чтобы поддержать человека – этих функций у русской улыбки нет. Чтобы иметь право на такую улыбку, надо действительно хорошо относиться к человеку или реально быть в хорошем, приподнятом настроении.
9. Улыбка русского человека должна иметь вескую причину, известную окружающим, только тогда человек получает на нее право’ в глазах окружающих. Если русскому человеку причина чьей-либо улыбки оказывается непонятной, это может вызвать у него серьезное беспокойство.
Так, одна продавщица попала в психбольницу: “что-то мне директор улыбается, наверняка у меня недостача”; преподавательница вуза в свое время написала на ректора института жалобу в партком – “он надо мной издевается – всегда улыбается, когда мы с ним встречаемся”.
В русском языке есть уникальная поговорка, отсутствующая в других языках: “Смех без причины – признак дурачины”. Логику этой поговорки не могут понять люди с западным мышлением. Один немецкий преподаватель, которому объяснили смысл этой поговорки, (“Если человек без причины смеется, у него не все в порядке с головой”) никак не мог понять и все спрашивал: “А почему это из этого следует?”
Причина улыбки человека должна быть прозрачной, понятной для окружающих.
Если причина непонятна или считается недостаточно уважительной для окружающих, могут прервать улыбку, сделать замечание – чего улыбаешься?
Например, привычно улыбчивую американку в Ленинграде в 1991 году незнакомая старушка схватила за рукав и воскликнула: “Чего ты лыбишься?” Американка была в шоке еще и потому, что не нашла это слово в своем карманном словаре.
10. Достойной (и фактически единственной) причиной для улыбки в русском общении признается текущее материальное благополучие улыбающегося.
Призыв Д. Карнеги “Улыбайтесь” приводит обычно в русской аудитории к реплике: “Чему улыбаться-то? Денег не платят, вокруг одни проблемы, а вы – улыбайтесь”. Обращает на себя внимание употребление местоимения чему: русское сознание не воспринимает улыбку, как адресованную кому, как бы не видит в ней коммуникативного смысла, воспринимая ее как отражательный, симптоматический сигнал настроения-благополучия в материальном плане.
11. В русской коммуникативной культуре не принято улыбаться для поднятия настроения собеседника либо для самоподбадривания.
Если нет хорошего настроения или благополучия, русский человек скорее всего не будет улыбаться.
В японском документальном фильме о вынужденной посадке самолета было показано, как улыбалась стюардесса всем пассажирам перед аварийной посадкой, и как после посадки она упала и забилась в истерике – она выполнила свой профессиональный долг, успокоила пассажиров.
Общественное мнение в России осуждает и улыбку самоподбадривания: “ее муж бросил, а она ходит улыбается”, “у нее семеро детей по лавкам, а она ходит улыбается” и т.д.: все эти фразы содержат осуждение улыбки женщины, которая старается не сдаваться в трудной ситуации.
12. В русском сознании улыбка как бы требует определенного времени для своего осуществления. Она рассматривается как некий самостоятельный коммуникативный акт, который как таковой в большинстве случаев излишен.
Ср. русскую поговорку: делу время, потехе час.
Учителя очень часто делают замечания детям: “потом будешь улыбаться, работай”.
В свое время на аналогичную проблему в сатирической форме указывал А.Райкин: “Смеяться надо в специально отведенных для этого местах!”
13. Улыбка должна быть уместной с точки зрения окружающих, соответствовать коммуникативной ситуации.
Большинство стандартных коммуникативных ситуаций русского общения улыбку не санкционируют. Не принято улыбаться в напряженной ситуации – “не до улыбок”. Не принято улыбаться, если рядом есть люди, о которых известно, что у них серьезные огорчения, кто-то болен, озабочен личными проблемами и т. д.
14. У русских наблюдается нечеткое различие между улыбкой и смехом, на практике часто эти явления отождествляются, не различаются, уподобляются одно другому.
Ср. реплику учителя улыбающимся детям: “Что за смех? Я ничего смешного не сказал!” Вообще, улыбающимся людям в России часто говорят: “Не пойму, что здесь смешного!” или “А что я смешного сказал?”.
Таковы основные особенности русской улыбки.
Особенности русской улыбки, бытовая неулыбчивость русского человека (именно неулыбчивость, а не мрачность – русские люди в своем большинстве веселые, жизнерадостные и остроумные) поддерживается и русским фольклором, где мы находим массу поговорок и пословиц “против” смеха и шуток. Ср. список таких единиц только из словаря В.Даля Пословицы русского народа <>
Бытовая неулыбчивость русского человека может быть объяснена следующими причинами.
Для русской коммуникативной культуры характерна искренность и открытость; соборность, коллективность бытия русского человека предполагает, что все должны все друг о друге знать, не должно быть особых секретов от окружающих. Отсюда – стремление и привычка не скрывать своих чувств, своего настроения.
Повседневный же быт русского человека, его повседневная жизнь были на протяжении многих веков тяжелой борьбой за существование; жизнь рядового русского человека была крайне тяжелой, и озабоченность закрепилась как нормативная бытовая мимика русского человека. Улыбка же отражает в этих условиях исключение из правила – благополучие, достаток, хорошее настроение, а все это может быть у немногих и в исключительных случаях, это всем заметно и может вызвать вопросы, зависть и даже неприязнь – “чего разулыбался?”.
Отметим, что рыночные отношения в нынешних условиях являются стимулом, с одной стороны, к еще большей озабоченности русского человека, а с другой стороны – стимулом к появлению профессиональной, коммерческой’ приветливости, что не может не сказаться, в конечном итоге, на таком невербальном компоненте русского коммуникативного поведения, как улыбка.
<>
(Стернин И.А. Улыбка в русском коммуникативном поведении // Русское и финское коммуникативное поведение. Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. С. 53-61. URL http://commbehavior.narod.ru/RusFin/RusFin2000/Sternin4.htm)

 Толстая Т.
Политическая корректность

"Президент принял делегацию чучмеков" - невозможный заголовок в газете. "Выдающееся бабье в русской культуре" - немыслимое название для книги. Это всем понятно: в первом случае задеваются лица некоторых национальностей (расистское высказывание), во втором - лица женского пола (высказывание сексистское). Понятно, что напечатать или публично произнести подобное было бы оскорбительным хамством, хотя непонятно почему: ни в слове "чучмек", ни в слове "баба" вроде бы не слышится ничего специфически оскорбительного, но так уж исторически сложилось. Обидно.
Слово "чурка" еще обиднее, чем "чучмек": предполагает тупость, дубовые мозги (я вот умный, а они все тупые). "Косоглазый" - оскорбление: предполагает отклонение от некоторой нормы. То же "черномазый" - имплицитное утверждение, что белое лучше черного; а почему это. собственно?
Однако если вы скажете: "эбеновая кожа" или "миндалевидные глаза", то отмеченные наружные признаки прозвучат как комплимент, ибо в рамках нашей культуры эбеновое и миндальное деревья имеют положительные коннотации (в отличие от дуба).
Недоказуемые утверждения, что белая раса выше черной или желтой, что женщины хуже мужчин, звучали слишком часто в истории человечества, а, как всем известно, от слов люди всегда переходили к делу и угнетали тех, кого считали хуже и ниже. Прозрев и раскаявшись в этом варварском поведении, цивилизованная часть человечества восприняла идеи равенства и братства и как может воплощает их в жизнь. И старается исправить не только дела, но и слова, ибо слово это и есть дело. И слово проще исправить. Выражаться и мыслить надо политически корректно.
Так ловлю себя за руку: одну политическую некорректность в этом тексте я уже допустила: употребила слово "братство". Вот к чему приводит многовековое угнетение со стороны патриархата! Жалкая, слепая жертва фаллоцентризма, неспособная сбросить с себя путы мужского свинского шовинизма (male pig chauvinism), я кооперируюсь с угнетателями, сотрудничаю с агрессорами! Я переметнулась на сторону врага. Я должна была употребить слово "сестринство", невзирая на то, что его нет в русском языке. А теперь пусть будет. Ведь язык - тоже средство угнетения, потому-то этого слова в нем и нет. Язык слишком долго был орудием мужчин, в нем отразилась их многовековая власть над женщинами, это они не допустили слово "сестринство" в словарь. Доказательств сколько угодно. Человечество по-английски mankind, почему не womankind? То-то. Да ведь и само слово woman - производное от слова man, и с этим можно и нужно бороться. Например, принять написание womyn (во множественном числе wimyn), чтобы хотя бы на письме сбросить с себя унизительные путы родовой зависимости. Или слова "семинар", "семинарий", которые происходят от слова semen, "семя" - вопиющий фаллоцентризм. Введем слова "оварий", или - вариант - "овуляр", обозначать они будут то же, зато явятся женским вкладом в культуру. (По-русски - яйцарий. "Научный яйцарий по проблемам освоения космоса"? Глупо, но корректно.)
Засилье политически корректного языка и соответственно выражаемых этим языком политически корректных мыслей и понятий захлестнуло современную американскую культуру. (Вышеприведенные примеры - womyn, ovarium - не продукт моего натужного остроумия, как может подумать не знакомый с американскими реалиями читатель, а взяты из существующих текстов: ими предложено пользоваться, и некоторые уже пользуются.) Идеология политической корректности требует, чтобы любое публичное высказывание и публичное (а в ряде случаев и частное) поведение соответствовало неким нормам, в идеале, выражающим и отражающим равенство всего и вся. Во многом эти требования исходят со стороны агрессивного феминизма, но не только. Есть расовая политическая корректность (political correctness или. сокращенно, PC - "пи-си"), экологическая, поведенческая, ценностная, какая угодно. Упрощая (но не слишком), можно сказать, что она базируется на следующем современном мифе: белые мужчины много веков правили миром. угнетая меньшинства, небелые расы, женщин, животных, растения. Белый мужчина навязал всему остальному миру свои ценности, правила, нормы. Мы должны пересмотреть эти нормы и восстановить попранную справедливость.
Мысль, не лишенная наблюдательности, конечно, и всякий может привести массу примеров, ее подтверждающих. Нерешенным, правда, остается вопрос, отчего же так произошло - по природе вещей или по зловредности и в результате заговора? Свойственна ли мужчине агрессивность от рождения или навязана ему культурой свинского самцового шовинизма? Сволочь ли самец павлина с его роскошным хвостом, в то время как его самка выглядит так непритязательно? Кроме шуток: можно ведь утверждать, что самцы павлинов на протяжении вековой эволюции заклевали и истребили тех самок, у которых было чем похвастаться в смысле оперения, оставив для размножения лишь чахлых и бледных дурнушек, дабы надмеваться над ними, держать их в подчинении и постоянно указывать им своим внешним видом, кто тут, собственно, начальник.
То же и куры. Докажите, что это не так. В обратном же случае, когда самки красивее самцов, результат тоже может свидетельствовать о злостном эгоизме направленности мужского отбора: молодых и симпатичных они выбирали, а старых и уродливых отбраковывали (ср.: люди). Куда ни кинь, всюду клин (желающих всюду прозревать фрейдистские аллюзии просят порадоваться этой плохо завуалированной фаллоцентрической поговорке). Можно утверждать, что мужчина всегда морально дурен - агрессивные феминисты (-ки) это постоянно и делают.
Например: нашей современной культуре навязана идея так называемой "красоты", то есть представление о том, что люди неравны в отношении внешней притягательности. Это грех "смотризма" (lookism). Феминистка Наоми Вульф (сама молодая и красивая) разоблачила негодяев: она открыла, что идея "красоты" возникла с развитием буржуазного, индустриального общества, где-то в XVIII веке. Женщинам внушили, что красота - это ценно, что красиво то-то и то-то, наварили кучу косметики и всяких притирок и через рекламу вкомпостировали все это в мозги. Женщины попались на удочку, отвлеклись от борьбы за свои права и по уши ушли в пудру и помаду, а тем временем мужчины захватили рабочие места и успели на них хорошо укрепиться. Когда одураченная женщина кончила выщипывать брови и спохватилась - глядь, все уже занято. Просвистела, бедняжка, свои исторические шансы. (В частности, из этого следует, что настоящая феминистка не должна ничего себе ни брить, ни выщипывать, а настоящий феминист должен принимать ее как она есть и "полюбить ее черненьую".)
Примеры "смотризма" в русской литературе:

Для вас, души моей царицы,
Красавицы, для вас одних...

(Автор-мужчина прямо сообщает, что его текст не предназначается для уродок, старух, меньшинств, инвалидов; доступ к тексту - выборочный; это недемократично.)

Как завижу черноокую -
Все товары разложу!

(Это еще хуже: это называется preferencial treatment, то есть предпочтение, предпочтительное обслуживание; хорошо, если не сегрегация! Он не хочет обслуживать категории населения, не соответствующие его понятию о красоте, хотя в его коробушке "есть и ситец и парча"; в результате нечерноокие потребители не смогут осуществить свое право на покупку. Дальше в тексте, кстати, открыто описывается обмен товаров на сексуальные услуги: "только знает ночь глубокая, как поладили они". Нужны ли более яркие иллюстрации свинско-самцового шовинизма?)
<>
К греху "смотризма" тесно примыкает и грех "возрастизма" (ageism). Это когда неправильно считается, что молодость лучше старости.
Примеры "возрастизма":
Старость - не радость.

(Просто лживое утверждение, окостенелый стереотип.)

На что нам юность дана?
Светла как солнце она...

Это еще слабая степень оскорбления, ведь можно оспорить утверждение, что солнце лучше. скажем, луны и что тем самым здесь выражено возрастное предпочтение. Тем более что врачи сообщают: солнце вредно, излишнее пребывание в повышенной зоне ультрафиолетового излучения вызывает предрак кожи. А вот хуже:

Коммунизм - это молодость мира.
И его возводить молодым.

Здесь прямо, внаглую содержится требование отстранить от рабочих мест лиц среднего и старшего возраста. За такие стишки можно и в суд. Называть старика стариком обидно. Старики в Америке сейчас называются senior citizens (старшие граждане), mature persons (зрелые личности); старость - golden years (золотые годы).
И наконец, совсем возмутительные стихи, наводнившие всю Россию:

Под насыпью, во рву некошенном.
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном.
Красивая и молодая.

Здесь и смотризм, и разнузданный возрастизм, и любование поверженностью лица женского пола, и выдавание тайно желаемого за действительное: он представляет ее мертвой, так как мужчины ненавидят женщин и желают им смерти, что опять-таки символически выражается в сексуальном акте, который всегда есть насилие, порабощение и в конечном счете уничтожение. Не пропустите ключевые слова: автор символически помещает ее в ров, то есть в яму, могилу, а сверху еще примысливает насыпь, т. е. слой земли. Убил, в землю закопал, и надпись написал: вот что он сделал. Упоминаются косы, т. е. устаревший стереотип женской привлекательности. (М. б., намек: "волос долог - а ум короток"?!) "Платок" - то же самое. "Цветной" - не расовый ли намек? Предлагаю следующую, политически правильную редакцию строфы:

На насыпи, в траве подстриженной,
Живой и радостный на вид,
Стоит свободный, не униженный,
Достойный, зрелый индивид.

Sizeism ("размеризм", что ли?) - предпочтение хорошей фигуры плохой, или, проще, худых толстым. Он же fatism ("жиризм"), weightism ("весизм").
Страшный грех. Попробуйте не взять человека на работу за то, что он толстый - засудят. Есть комитеты, борющиеся за права толстяков. Если раньше толстяк назывался в лучшем случае oversized person, то есть предполагалось, что есть размер (size) нормальный, а есть и другие, сверх нормы, то теперь надо говорить full-figured, что есть маленькая сладостная месть худым: у жиртреста, получается, фигура полноценная, а у доходяги - нет. Недотягивает. Худые пока не протестовали.
Пример феминистского прочтения: Талия в рюмку.
Всмотритесь в это выражение. Сопоставляются и оцениваются позитивно центральная зона женского туловища и стеклянная емкость для приема алкоголя. Женщина приравнивается к посуде и их функции отождествляются. Хвать - и опрокинул. Здесь, разумеется, выражено пренебрежительное отношение к женщине: она воспринимается лишь как объект удовольствия.
Нехорошо оскорблять человеческую внешность. Мы ведь не виноваты в том, что родились такими, а не другими. Надо избегать обидных слов и выражений. Скажем, уродился человек маленького роста - не называть же его коротышкой (short person). Мягче будет vertically challenged (трудно перевести, нечто вроде "вертикально озадаченный"). Плешивый - hair disadvantaged, folliculariy challenged.
В целом первая задача политической корректности - уравнять в статусе (за счет подтягивания) отставших, обойденных, вышедших за рамки так называемой нормы. Считается, что низкая самооценка вредна для индивида, а стало быть, и для общества в целом. Оскорбление же направлено на понижение статуса оскорбляемого (дурак, дубина, мордоворот, рожа неумытая, засранец, мудила гороховый, жиртрест, промсосискакомбинат, осел, свинья, козел, корова, сука, пидарас, очкарик, жертва аборта, чурбан, чучмек, чурка, черножопый, деревня, скобарь, дерьмократ и многое, многое другое). Поэтому необходимо поднять самооценку и запретить любые оскорбления. С этим можно было бы согласиться, но беда в том, что, раз начав, трудно остановиться и провести границу.
Вряд ли женщине приятно, если ее назовут "коровой" или "мочалкой". Это понятно. Труднее понять, когда американские феминистки оскорбляются, услышав слова "honey", "sugar", "sweetie", которые все соответствуют нашему "милочка" и обозначают мед, сахар, сладкое. Но подумайте сами: подобными словами мужчина указывает женщине на вторичность, униженность ее социального статуса, он как бы посылает ей сигнал о ее неполноценности: она призвана "услаждать" мужчину и не более того. Столь же оскорбительно считается подать женщине пальто (что она, инвалид, что ли? Сама не управится? Чай, не безрукая), открыть перед ней дверь, уступить место в транспорте, поднести тяжелую вещь. В газетах даются советы девушкам, как постоять за себя, когда услышишь такое непрошеное обращение: надо повернуться к обидчику и строго указать: я тебе не "honey", а такой же индивид, как ты... ну и так далее.
Почти правильная модель поведения:
Сняла решительно пиджак наброшенный (молодец, женщина: символическая акция избавления от вековой патриархальной зависимости),
Казаться сильною хватило сил (поправочка: надо не казаться, а быть; как известно, женщина может делать все то, что умеет мужчина, и еще сверх того),
Ему сказала я: "Всего хорошего" (а вот это зря: сейчас нас учат не сдерживаться, а прямо лепить, что думаешь, то есть выявить в себе внутреннюю стерву, to discover your inner bitch),
А он прошения не попросил (все они свиньи, что хоть и общеизвестно, но всегда нелишне напомнить).
В русском обществе, конечно, тоже существует представление о политической корректности, хотя и слабое. В шестидесятые годы продавали "Печенье для тучных", кто помнит. Покупавший чувствовал себя сильно уязвленным, хотя, думаю, это был не недосмотр, а неловкая попытка избежать слова "толстый", воспринимавшегося именно как обидное. Сейчас подобные продукты уклончиво именуются "диетическими", так как слово "диета" стало в основном связываться с положительным процессом потери веса [несмотря на то, что диеты бывают всякие: бессолевые, для диабетиков и даже для прибавки веса). Кстати, выражение "лица, страдающие ожирением" тоже политически некорректное: я не страдаю, я поперек себя шире и тем горжусь. Не смейте меня виктимизировать! (Victim - "жертва".) Если бы в XIV веке, когда появилась фамилия Толстой, существовало понятие политической корректности, то этот номер у россиян не прошел бы и семья, чей основоположник изволил быть преизрядного весу, получила бы иное прозвание:

Лев Полновесный
"Анна Каренина"
роман в 8 частях

В советской печати уже возражали против употребления слова "больной" в применении к пациентам, или, лучше сказать, к посетителям медицинских учреждений: слово это оскорбляет здоровых, закрепляет за истинно больными ярлык неизлечимости, неприятно напоминает о страданиях. Слово "прислуга" несет оттенок сервильности ("служить бы рад, прислуживаться тошно") и давно заменено "домашней работницей". Продавец у нас становится работником прилавка или товароведом. Все эти труженики полей, машинисты доильных аппаратов, операторы подъемников (вместо крестьян, дояров и лифтеров) - попытка повысить статус малопрестижных профессий. Царя ведь никто не назовет "работником престола". А следовало бы, по справедливости.
Умение прозревать в языке следы угнетения со стороны эксплуататоров достигло в академических кругах Америки виртуозности. Можно попробовать на русском примере: отчего в официальном, бюрократическом языке ваша зарплата называется "оклад"? Оттого, очевидно, что она не "зарплата": вы гораздо больше "зар", чем вам выплатили. Чтобы скрыть несоответствие затраченного вами труда мизерной выплате, употребляется слово "оклад": сколько вам положе-но-накладено, столько и берите, не более. "Зар" соответствует вашей активности, "клад" несет оттенок решения свыше. А если вы работаете сдельно, то это уже будет "заработок". Так, вглядевшись в слово, как в магический кристалл, и прозрев в нем скрытые пружины управления миром, вы найдете и опознаете своего агрессора и можете захотеть предпринять какие-то политические меры, чтобы изменить соотношение сил в обществе. В значительной степени именно через слово, через заложенные в нем сигналы различные группы американского общества добиваются тех или иных политических урегулирований.
В одном американском университете разразился расовый скандал. Белый студент спал в своей комнате в общежитии. Ночью под окно пришла группа развеселых студенток (в дальнейшем оказавшихся чернокожими), буянила, визжала и хохотала. Рассвирепевший студент, которому не давали спать, - а ему с утра на занятия, - распахнул окно и заорал на одну из резвушек: "Что ты орешь, как водяной бык?! (waterbuffialo)". Вместо ожидаемой реакции вроде "Ой, извините" или "Сам такой" девушки усмотрели в высказывании (выкрикивании) студента расовое оскорбление и обратились к начальству.
Начальство восприняло инцидент всерьез, - а попробуй не восприми, тебе же достанется, запросто потеряешь работу и другой не найдешь. Клеймо расиста смыть с себя невозможно. Слово за слово, разбуженному зубриле грозило отчисление. Конечно, защитники Первой Поправки к Конституции (свобода речи) тоже не дремали: свободный американский гражданин спросонья может кричать что угодно. Но и защитники меньшинств (чернокожих) не сдавались. Как это всякая сонная дрянь будет безнаказанно сравнивать черты лица представительницы угнетенной в прошлом расы с безобразным животным! Кажется, студент победил: его адвокаты сослались на то, что во-первых, на улице было темно и цвет кожи был не виден, а во-вторых, животное waterbuffalo водится только в Азии, а стало быть, сравнение шло не по внешности, а по звуку: голос барышни вызвал у студента соответствующие ассоциации, а Африка здесь ни при чем.
Пример двусмысленности высказывания на русском материале:

Не нужен мне берег турецкий.
И Африка мне не нужна.

С одной стороны, автор вроде бы отказывается от территориальных притязаний и отрицает империалистическую экспансию, это хорошо. С другой стороны, он вроде бы отказывает в праве приема на работу мигрантам из стран Ближнего Востока (немецкие чернорубашечники и по сей день терроризируют семьи турецких иммигрантов) и отказывается признать вклад африканских народов в мировую культуру (в лучшем случае), а то и солидаризируется с ку-клукс-клановцами.
Расовый вопрос в Америке - заминированная территория. Достаточно сказать, что, с одной стороны, существует квота при приеме на работу, и так называемые афро-американцы, женщины, другие меньшинства должны получать, по крайней мере. теоретически, предпочтение. С другой стороны, политическая корректность требует "цветовой слепоты" (color blindness), неразличения цвета кожи: равенство так равенство. Как быть? Вот нерешаемый вопрос: если в театре лучшие роли должны доставаться лучшим актерам, а при приеме на работу должно соблюдаться расовое равенство, то допустимо ли, чтобы роль Отелло досталась корейцу, а Дездемона была черной? Если в репертуаре только Шекспир, то что делать актерам азиатского происхождения?
Президент одного колледжа сообщил, что зал, предназначавшийся для торжественного выпуска студентов, закрывается на ремонт. Студенты огорчились. "Что ж делать, - вздохнул президент, - у меня самого был черный день, когда я об этом узнал* (black day). "Ax, черный день?! Черный?! - возмутился чернокожий студент. - Что это за расистское отношение? Как плохой - так сразу черный. Слово черный для вас связано только с отрицательными эмоциями!" Долго извинялся и каялся напуганный президент: оговорился, больше не буду, простите и так далее. Отбился, могло быть хуже.
Но как же быть? Куда девать выражения "черная овца", "черная метка", "черная оспа", "черный список"? Неужели из боязни задеть чьи-то чувства, из желания быть деликатным и вежливым надо портить, менять, искажать английский язык?
Надо! - считают приверженцы Пи-Си. Так, американские феминисты (-ки) усмотрели в слове history (история) слово his (его), и предложили историю женщин называть herstory, хотя слово history- греческого происхождения и к современному английскому притяжательному местоимению his никакого отношения не имеет: мало ли какие буквы сойдутся на письме. Неважно. О слове womyn я уже говорила. В параллель к слову hero (герой) предложено употреблять слово shero. Председатель, заведующий всегда был chairman. Теперь часть завкафедрами в университетах (женщины) совершенно официально называют свою должность chairwoman, а если, скажем, нужны выборы заведующего и будущий пол кандидата неизвестен, то годится нейтральный термин chairperson. Это создает известную путаницу: некоторые женщины плевать хотели на Пи-Си и хотят продолжать называться chairman, других это оскорбляет, и как к ним обращаться, предварительно не выяснив их предпочтений, неизвестно. Приходится осторожно выяснять стороной, а то ведь сделаешь faux pas.
Можно себе представить, сколько шуток и насмешек прозвучало из несгибаемого лагеря ревнителей традиции! Предлагали тогда уж переименовать остров Манхэттен (Manhattan, индейское слово) в Personhattan, mailmen (почтальоны, в слове слышится male, мужчина) в регsonpeople, и тому подобное.
Конечно, "herstory" и "оварий" - это смешно. Это как если бы мы, носители русского языка, прозрели в слове "баобаб" слово "баба", возмутились бы и стали заменять его на "баожен", "баодам", или, в неопределенно-нейтральном ключе, "баочеловек". Вместо "Бабетта идет на войну" - "Человетта идет на войну". Что было бы со словами "ондатры", "бабахнуть", "сегодня", "лемур"?.. Вместо бабочек порхали бы индивидочки, а что стало бы с Баб-эль-Мандебским проливом, даже выговорить страшно.
С расовой чувствительностью хуже. По-русски слово "негр" звучит нейтрально, по-английски - политически двусмысленно. Очень малая часть населения хочет называть себя negro, большая часть не переносит этого слова и хочет быть black. Но из-за неприятных оговорок типа "черный день" был найден нейтральный вариант: Afro-American. Хорошо? Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, как вздыхает русский народ на завалинках. Если араб из Египта, что в Африке, переселился в Америку, может ли он считаться Afro-American? Нет, ведь он белый. А как называть черное население в Африке?
Тоже Afro-Americans? Даже если они ногой в Америку не ступали? А Пушкин, наш Пушкин! Неужели и он, невыездной рабовладелец, тоже афро-американец?
Предлагались варианты "non-white" (не-белый) и "people of color" (именно не "цветные люди", а "люди цвета", почему-то это ласкает чей-то чувствительный слух.) Опять-таки сразу набежали насмешники и пародисты и предложили называть женщин "person of gender".
<>
Теоретически это смешно и нелепо. Но вот в американских супермаркетах вас часто обслуживают дауны: помогают укладывать купленные вами продукты в пластиковые пакеты. Болезнь Дауна - генетическая, у даунов лишняя хромосома. Они опять-таки не виноваты, они эту хромосому не заказывали. Милые, доброжелательные, с раскосыми глазками, блаженной полуулыбкой и замедленными движениями, дауны всегда и всюду почему-то делают одно и то же: на дно пакета укладывают помидоры или персики, а сверху - тяжелые консервные банки. Если бы так сделал нормальный продавец ("работник прилавка"), то вы бы возмутились: "Какой идиот...?!" А тут это сделал именно идиот, которого вам так называть совершенно не хочется. Он вам мил, вам его жалко, его дружелюбные глазки и плоский затылочек заставляют сжиматься ваше сердце, и когда вы вспомните, что о нем вам предложено думать, что он "альтернативно одарен", то это уже не кажется вам глупым, вы благодарны политической корректности за то, что она подыскала для вас термин, чтобы адекватно выразить ваши чувства. Вы начинаете представлять себе, как он, даун, должно быть, воспринимает этот странный мир. Наверное, ему, как резвящемуся дитяти, нравится сначала взять в руки вот эти теплые круглые помидоры или мягкие румяные персики, а уж потом прикоснуться к неинтересным холодным жестянкам, - сначала живое, а потом мертвое. И в этом есть глубокий альтернативный смысл и чистая внутренняя свобода.
Нет, политическая корректность не так глупа, как кажется. И когда видишь заботу об инвалидах (которых, правда, нельзя так называть), все эти расширенные дверные проемы, специальную подножку в автобусах для подъема инвалидного кресла, особые туалеты, пандусы, скаты, дорожки, когда узнаешь, что есть закон, по которому ты, делая ремонт в квартире, обязан переделать санузел так, чтобы в него свободно въехала коляска с альтернативно одаренным индивидом, хотя бы ты был бирюк и родную сестру не пускал на порог, - зауважаешь, ей-богу, и корректность, и ее применение, и трижды подумаешь, прежде чем ляпнуть:

Ну, я похромал,
или:
Горбатого могила исправит,
а то и:
Что я, рыжий, чтобы на них горбатиться?
<>
И наконец, корректность экологическая. Теперь мы знаем - и убедились на примерах, - что белый мужчина написал огромное количество текстов, в которых он ловко продернул свою эксплуататорскую мысль о своем прирожденном праве господства над противоположным полом и небелыми расами. В этом мы. феминисты (-ки), немного разобрались, посмотрим глубже. Самозванный "царь природы", негодяй поставил в подчиненное положение и животных. Он проявляет к ним то же снисходительное, патерналистское отношение, что и к женщинам.
Он, собственно, ставит женщин и животных на одну доску (примеры из русского языка: "цыпа", "киса", "голубка", "зайка"). По-английски домашнее животное - от игуаны до сенбернара - называется pet (что-то вроде "любимчик").
Политическая корректность требует, чтобы к этим "любимчикам" относились как к равным и называли animal companions ("животные товарищи"). Соответственно как только гуппи и хомячки повышены в статусе, к ним начинают применяться критерии человеческого общества. Домашние животные обязаны вести себя в соответствии с законами, писаными для людей, и это уже отражено в американском законодательстве. Так, собака не имеет права лаять и кусаться, кот - царапаться и воровать рыбу-мясо. Газетное сообщение: некий кот, уже неоднократно до того причинявший беспокойство соседям, забрался в студенческое общежитие и, в отсутствие хозяев, наелся чем бог послал и что ему приглянулось. Вернулись студенты и попросили кота выйти вон. (Это важный юридический момент: если бы студенты сразу схватили кота, это было бы нарушением котовых прав; нет, студенты сделали устное заявление: вербально УКАЗАЛИ коту, что желательно было бы обойтись без его присутствия).
Высказанное пожелание не имело воздействия; кот не внял. Студенты перешли ко второй фазе и стали отлавливать кота. Тварь не покидала помещения и вела себя агрессивно. Фаза третья: была вызвана полиция. Кот был отловлен, судим, найден виновным в неоднократном нарушении общественного порядка (то есть у него уже был привод) и приговорен к смертной казни. К счастью для преступника, на выручку пришло Общество защиты животных: кот был взят Обществом на поруки (на полапы?) и помилован.
"Не знаешь - научим; не хочешь - заставим" - эта советская максима успешно применяется к животным в Америке. Существует специальный пистолет, принципа действия не знаю, что-то вроде инфразвука, - который применяется к лающим собакам. После неоднократного наказания (залаял - стреляю) собака, в соответствии с учением Павлова, лаять перестает навеки. Той же цели служит невидимый забор, окружающий участок: ваш пес, пережив неприятные ощущения, связанные с попыткой бежать из зоны, "оставляет надежду навсегда". Но кому много дано, с того много и спросится: так, собака, которая поцарапала девочку в штате Нью-Джерси (после того как девочка ударила спящую собаку палкой), была, опять-таки, арестована, судима и приговорена к смертной казни. Семья девочки истратила около 25 000 долларов на адвоката, пытаясь отбить собаку у системы правосудия; год животное содержали в тюрьме: всего штат истратил около 40 000 долларов на содержание собаки; нелепая история попала в газеты. Чем дело кончилось - не знаю, как-то упустила, но не сомневаюсь, что то же Общество защиты животных играло большую роль в этой истории. Совсем недавнее сообщение: раскрыты подпольные петушиные бои в штате Нью-Йорк, где они запрещены как жестокое обращение с животными.
Петухов специально выращивают, кормят отборной пищей, учат яриться; перед боем им вкалывают наркотики и обезболивающие средства, а к ногам привязывают острые стальные шпоры. Собираются посмотреть сотни людей. Петухи дерутся насмерть, забивая друг друга смертельными шпорами; люди делают ставки, проигрывают или выигрывают большие деньги, болеют за петухов, падают в обморок. Вот полиция выследила петушистов и сделала налет на место боя.
Зрители и владельцы бойцов были арестованы, а петухов отняло все то же Общество защиты животных, возмущенное мучительством. Однако, так как петухи ничего, кроме как драться, не умели и исправлению не подлежали, они были ("к сожалению") уничтожены работниками Общества (безболезненно) и захоронены.
Вот типичное применение идеологии Пи-Си. Люди решают за петуха, приписывая ему свою человеческую мораль, свои понятия о нравственности. Кто заглянул в темную куриную душу, кто точно знает, что петуху лучше скончаться от старости в кругу родных кур и яиц (артрит, глаукома, старческое дрожание лап), нежели погибнуть в сексуально-агрессивной схватке с достойным соперником - с адреналином в крови и огнем в глазах ("есть упоение в бою")?
Отмечен ли случай, когда петух с горькой усмешкой на устах (клюве) сам отстегнул бы бритвенно-острые шпоры и покинул бы ринг, покачивая головой и сожалея о заблуждениях человечества и птичества. и ушел бы в поля, покусывая травинку в глубокой думе, или же занялся продуктивным сельским трудом, или кукарекал проповеди заблудшим, или организовал группу взаимной поддержки по 12-ступенчатой системе для ветеранов боя, или продал свои воспоминания Голливуду, - то, что сделали бы люди?
Пример правильного отношения к животным:

Приди, котик, ночевать,
Нашу деточку качать.
Я за то тебе, коту,
За работу заплачу:
Дам кувшин молока
И кусок пирога.

Честный труд за честную плату, как говорится и поется в Америке. Партнерство и равенство.
Примеры неправильного отношения к животным:
Пой, ласточка, пой,
или:
Ну, тащися. Сивка!
или:
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
так как это harassment, принуждение.
Принуждением являются и такие возмутительные строки, как:

Не спи, не спи, художник.
Не предавайся сну,
а также:
Не спи, вставай, кудрявая,
а также:
Любите живопись, поэты;
а нижеследующее являет собой сексуальное принуждение, за которое получают тюремный срок:
Поцелуй меня,
Потом я тебя,
Потом вместе мы Поцелуемся!

Частный случай - вмешательство в личное пространство человека, которое у американцев составляет что-то около полутора метров окружающего человека воздуха (у супругов меньше}, а у некоторых средиземноморских наций – ни одного. Если человек может разговаривать с вами, только приблизив лицо вплотную, или тыкая кулаком в плечо, или вертя вашу пуговицу, то он нарушает ваше личное пространство. У русских, очевидно, это пространство тоже небольшое, что знакомо каждому, на чьей спине лежали россияне в очереди в кассу в полупустом магазине. Нарушением являются также слишком личные вопросы. Примеры:

Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей,
Ты куда, куда летишь,
Где всю ночку пропоешь?
(Да какое тебе дело?!)

О чем задумался, детина?
или:
Что ты жадно глядишь на дорогу?

Задание: определить, является ли текст
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет

политически корректным или же нет? Варианты ответов:
1. Да, так как описывает женщину, преодолевшую стереотип "чисто мужской" или "чисто женской" профессии.
2. Нет, так как описывает вмешательство в частную жизнь животного, а также непрошеное нарушение (unsolicited trespassing) приватности (privacy) частного жилища.
Политически корректное поведение в теории требует признания всеобщего равенства, установления справедливости, опоры на собственные силы, предпочтения богатого внутреннего мираиндивида случайным чертам его внешности; требует быть внимательным к любым меньшинствам и при этом не унижать их жалостью, требует бережно охранять окружающую среду и не уничтожать из пустой прихоти мир животных и растений; требует иметь в здоровом теле здоровый дух, не пить - не курить и питаться свежими овощами и экологически чистой водой - все это не вызывает возражений, разве что вызывает в памяти подозрительно знакомые, еще не отшелестевшие в залетейские пространства конструкты: человек будущего, строитель коммунизма, дружба народов, свинарка и пастух, внучата Октября. Но ведь для того. чтобы успешно построить светлое будущее, кто-то должен бдить. "Спи. Светлана! Папа с трубкой...", а в американском варианте мама с трубкой и небритыми из принципа ногами не спит и несет свою бессонную службу, как опричник. Из программ университетов, колледжей, школ изымаются политически некорректные тексты, написанные "мертвыми белыми мужчинами": хватит, попили нашей Kpoвушки. Неизъятые тексты прочитываются с точки зрения угнетенных и клеймятся. В книжных обзорах, в рецензиях авторов хвалят за тему, за правильно выбранных персонажей: пара лесбиянок, усыновляющая корейского ребенка, больной СПИДом, вегетарианец. китайский иммигрант, требующий признания вклада китайцев в строительство американских железных дорог в ХIХ веке. Хвалят и автора, если он родился с церебральным параличом или совсем без головы. При этом больных желательно не называть больными, а считать здоровыми: они просто немножко другие. Но не хуже вас.
Дж. Ф. Гарнер, автор "Политически корректных сказок", пересказал классические, всем известные сказки на феминистско-экологический манер.
Получилось, по-моему, не очень смешно, хотя и познавательно. Гарнеру, мне кажется, не хватило смелости и артистизма, чтобы создать полноценную сатиру на Пи-Си. Он остановился на полпути, словно бы боясь возмущенной реакции задетых. Если так, то напрасно: идти, так идти до конца, все равно он уже заклеймен. Либеральная жандармерия, политический РАПП лучше знает, на три метра под землей видит.
Тем не менее это полезное чтение. Желающие посмеяться посмеются, желающие обратиться в феминистскую веру найдут для себя полезные указания, в каком направлении двигаться. Надеюсь, что и мой скромный труд тоже не пропадет даром: желающие перечесть русскую литературу с подозрением, вызванным вновь вскрывшимися обстоятельствами, теперь знают, как пользоваться политически корректной, вечнозеленой идеологической метлой. С Новым 1948-м или 1984-м годом, дорогие товарищи.
<>
(Толстая Т. Политическая корректность //Наталья Толстая, Татьяна Толстая "Двое: разное" М., Подкова, 2001. URL http://thelib.ru/books/tolstaya_tatyana/chetire_stati-read.html)


 Турунен Н.
Русский характер и коммуникативное поведение в восприятии финнов

При проведении факультативного курса по межкультурной коммуникации для студентов, изучающих русский язык в университете Ювяскюля, мы обсуждаем со студентами их коммуникативный опыт, полученный в общении с русскими в период трехмесячной стажировки в Cанкт-Петербурге. Обобщение впечатлений студентов позволяет составить мнение о восприятии финнами русского коммуникативного поведения в его наиболее ярких (для финнов) чертах.
<>
В условиях обучения русскому языку в Финляндии важно строить процесс обучения таким образом, чтобы преодолевать негативные стереотипы и формировать у студентов навыки объективного восприятия русских партнеров в условиях межкультурной коммуникации. С этой целью в университете Ювяскюля на кафедре русского языка проводится курс для студентов продвинутого и высшего этапа, которые уже прошли двух-трех месячную языковую практику в России. Цель курса заключается в ознакомлении учащихся с проблематикой межкультурного общения. Особое внимание обращается на анализ личного опыта и представлений учащихся, что в свою очередь способствует активизации когнитивных навыков и умений при овладении иностранным языком как средством общения.
Курс начинается вводным этапом (6 часов), в течение которого рассматриваются понятия, связанные с изучением языка и культуры.
В экспериментальном обучении понятие культура’ рассматривалось в широком значении, как система принятых в определенной лингвокультурной общности ценностей, норм и правил, определяющих поведение и действия представителей определенного народа<>. На основе данного определения авторы эксперимента стремились выявить особенности, проявляющиеся при общении финских студентов-русистов с носителями русского языка. Под русской культурой в данном случае понимается культура русскоязычного населения, проживающего на территории Российской Федерации.
В течение эксперимента учащиеся фиксировали и анализировали опыт собственного общения с русскими. Особое внимание обращалось на так называемые критические ситуации’, т.е. ситуации, в которых студенты чувствовали себя неловко или неудобно [Salo-Lee L. (toim.) Kieli ja kulttuuri oppimisessa ja opetuksessa. Jyvдskylдn yliopiston viestintatietieden laitoksen julkaisuja. 1995. С.82].
Студенты получили задание назвать и показать на примерах черты характера, которые, по их мнению, наиболее свойственны русским. Помимо этого, каждый студент получил задание взять тематическое интервью у 2-3 финнов, не говорящих по-русски, и у 1-2 проживающих в Финляндии носителей русского языка. Один из учащихся получил задание найти среди материалов современной финской прессы (за полугодовой период) статьи и сообщения, рассказывающие о событиях в России.
Представления финских студентов-русистов о русских были проанализированы на основании подготовленных ими письменных ответов, сделанных на основании личного опыта общения с русскими, полученного во время языковой практики в России.
Приведем наиболее интересные результаты исследования. Какими же представляются русские финнам, побывавшим в России?
По мнению финских студентов, русские веселые и умеют наслаждаться жизнью:
“Веселы, даже если дела идут плохо. По-моему эта черта характера часто отсутствует у финнов”.
“Не понимаю, как люди могут быть веселы и приятны в общении, хотя общая ситуация так тяжела и будущее ничего хорошего не сулит. Финны бы не смогли этого выдержать, мы ведь жалуемся уже по пустякам”.
“По-моему, русские умеют радоваться маленьким удачам. Они любят хорошую еду, напитки и приятное общество. Во время языковой практики я заметила, что русские считают важным дни рождения: к ним готовились тщательно, готовили вкусную еду и заботились о том, чтобы ничто не помешало празднеству. На дне рождения всем хотелось повеселиться и расслабиться”.
Русским присуща эмоциональность и открытое проявление чувств:
“Часто в России можно заметить, что к делам не относятся рассудочно, а эмоционально. Личные симпатии и антипатии решают и в таких вопросах, к каким финн не привык относиться подобным образом”.
“Русские выражают свои чувства очень открыто, и умеют как сами реагировать на проявление сочувствия по отношению к себе, так и оказывать его другим. Я нигде не встречала людей, которые бы так прямо высказывали свои мысли, как в России”.
Русские, по мнению студентов, беспечны, до наивности оптимистично относятся к будущему и часто суеверны:
“По-моему, к одной из доминирующих черт русского характера относится беспечность, надежда на авось’. Отношение русских к разным неприятностям довольно гибкое. Они не так сильно реагируют на трудности как, например, финны – ведь для финнов даже отход от привычного расписания может стать большим потрясением. Русские могут реагировать на неприятности даже очень сильно, но не держат их в голове долго, а умеют относиться к ним по принципу “завтра все, наверное, изменится к лучшему”. Эта черта характера проявляется, например, в отношении к деньгам: русские могут нерационально тратить деньги, хотя их едва хватает на самое необходимое”.
“Многие русские верят в приметы. Они рассказывают о своих снах и верят, что приметы влияют на их жизнь. Так, нельзя перешагивать через ползающего по полу ребенка, потому что он перестанет расти. Нельзя дарить ножи, но если от получателя подарка получить небольшие деньги, то эта примета прекращает свое действие”.
Русские грубы и безразличны к незнакомым, но приветливы к друзьям:
“Люди могут быть грубы, например, в магазинах или на улице, в метро или автобусе, но когда с ними познакомишься, то легко подружишься: тебя будут останавливать на улице и расспрашивать о делах и семье, обнимать, знакомить с другими, приглашать в гости и принимать как родную’”.
Русские ценят родственные связи:
“Отношение русских к родным – это особое явление. Тещи и свекрови, тести и свекры, сестры и крестники – обо всех заботятся и со всеми поддерживают отношения, думают о будущем своих близких, размышляют над настоящим и с добрыми намерениями вмешиваются в дела друг друга. Родственные связи, по-моему, значат намного больше для русских, чем для финнов, у которых в семью включается отец, мать, дети, бабушки и дедушки, но не входят, например, двоюродные братья и сестры как близкие родные”.
Русских нашли внимательными и приходящими на помощь, однако интерес к представителю иной культуры можно объяснить и любопытством:
“Люди, с которыми я подружилась, приходили на помощь и были внимательны. Они показывали нам дорогу в первые дни пребывания в городе и помогали приспособиться к новым условиям. Я заметила, что они были очень заинтересованы во мне и хотели знать, какая жизнь в Финляндии, что я делаю, где живу и т.д.”
По наблюдениям практикантов, русские гостеприимнее, чем финны:
“Русское гостеприимство и щедрость, на мой взгляд, даже нельзя сравнить с финским. Когда я приехала в Россию, у меня с собой был только один чемодан, а когда я уезжала оттуда – два огромных чемодана и много пластиковых пакетов с кабачками, салатом, вареньем, а также коврики, кассеты и наверняка килограммов на 20 книг и других сувениров. Иногда я даже себя неудобно чувствовала, когда принимала эти подарки, но несмотря на мои протесты, мне приходилось все брать, так как это наш русский обычай’”.
Обратила на себя внимание подчеркнутая женственность в одежде:
“Летний Петербург может неоднократно причинить финскому парню вывих шеи. Обычно все женщины и подростки ходят в узеньких и коротеньких юбочках и шортах. Как правило, все женщины стройны и длинноноги на своих высоких каблуках. Иностранная студентка чувствует себя бесполой Золушкой в своем спортивном костюме. Мое первое впечатление было, что все петербургские женщины готовы продаться за деньги, но когда я увидела матерей, несущих сумки с едой и ведущих детишек, я поняла, что это просто такой стиль одеваться – женственно и соблазнительно”.
Финские учащиеся нашли русских неорганизованными:
“На мой взгляд, русские неорганизованные. Много раз я замечала, что у них отсутствует способность думать целесообразно. Во время языковой практики я заметила, что, например, в квартире, где я жила, все всегда в ужасном беспорядке. Когда что-то было кому-то нужно, то это начинали искать в последнюю минуту и не могли найти. Такую же неорганизованность можно там часто наблюдать в быту. Дела не решаются целесообразно, а все накапливается”.
“Широта натуры и беспечность видны также в отношении к чистоте в квартирах и вообще к чистоплотности. Из-за отсутствия строительных материалов дома в России нуждаются в ремонте, но ведь чистоту можно поддерживать. Многие финны считают, что карелы более чистоплотны, чем русские. Если сравнить несколько домов и окружающих их дворов, где я побывала, то я сама заметила это, хотя, конечно, многое зависит от характера и отношения конкретных хозяев. Я наблюдала как нечистоплотность людей, так и помещений. Летом проблему с чистотой усугубляло, конечно, отсутствие горячей воды во всем городе”.
Русские непунктуальны и нерационально используют рабочее время:
“Некоторые русские очень пунктуальны и никогда не опаздывают. Другие же могут забыть, какой сегодня день недели. На каждом рабочем месте установлены часы работы и график рабочих смен. Но может оказаться, что тот, кто по графику должен работать, вообще не появится или придет в вечернюю смену вместо утренней”
Как явно негативное качество, финские студенты отметили в русских леность:
“Я не имею в виду то, что часто называют русской ленью’, а определенное безразличие у русских к материальным ценностям. Если ручка двери оторвалась, то и пусть, если лифт не работает, то и пусть, если кран течет, то и пусть себе течет. Дело не в том, что исправление неполадок требовало бы невероятных усилий, а в том, что это является для русских второстепенным. Особенно все, что находится в совместном пользовании, может спокойно приходить в упадок. Если терпение людей иссякает и вопрос становится для них важным, то тогда не жалеют ни времени, ни усилий, чтобы исправить положение”.
“Большинство молодых ставит бизнес превыше всего, так как с его помощью надеются сколотить огромные богатства, не прилагая к этому никаких усилий. Каждый мечтает о западной машине последней модели, собственном доме и даче. Все это должно появиться само собой, как по мановению волшебной палочки. Никто не хочет работать честно. Даже богатая русская культура теряет свое значение”
Студенты, у которых был контакт с русскими в сфере бизнеса, считали общение с русскими проблематичным и объясняли этот факт тем, что в России еще не разрешены этические проблемы лояльности и дисциплины в бизнесе. По мнению многих, русские необъективны по отношению к людям:
“Обычно закон одинаков для всех, а параграфы трактуются в зависимости от ситуации. В России обо всем можно договориться: чьей-то жене нужна новая шапка, в машине нужно заменить масляный фильтр или у внучки день рождения Милиция совершенно произвольно может назначить вам штраф: сегодня это две банки пива, завтра внушительная сумма денег”
Кроме анализа русского характера и менталитета, студентам предлагалось описать черты русского коммуникативного поведения, которые привлекли их внимание.
Финские студенты подчеркивают, что общение в сфере обслуживания в России у них вызывает шок. Продавцы и кассиры не улыбаются и кажется, не хотят обслуживать покупателей. В чем же здесь дело? Конечно, легче всего сказать, что в России был коммунистический режим, в период которого критерии обслуживания резко отличались от критериев, существующих в других странах, поэтому от русских в этой сфере не следует ожидать широкой американской улыбки. Но только ли в этом дело? Не закрепит ли такое объяснение бытующий негативный стереотип о русских как о невежливых и невоспитанных людях? А как же то, что русские такие теплые и милые люди в кругу родных и друзей? Попробуем разобраться в этой ситуации.
Во-первых, у русских, действительно, не принято улыбаться незнакомым людям. Улыбка отнюдь не атрибут вежливого общения, не показатель расположения к собеседнику, желания установить с ним контакт. Это дополнительный внешний элемент в общении, который не всегда бывает уместен и необходим. Русские не улыбаются при исполнении служебных обязанностей, т.к. в сознании русских улыбка не совместима с серьезной работой и даже может произвести негативное впечатление в некоторых ситуациях делового общения (например, деловой разговор) [Стернин И.А. Улыбка в русском общении // РязаР. 1992. 2. С.54-57]. Улыбается как дурак; смех без причины – признак дурачины – довольно распространенные русские выражения. Улыбка требует особого момента и времени, отдельного случая, это отражение внутреннего состояния человека. Искренняя, доброжелательная улыбка показывает личное расположение к знакомому собеседнику, а не просто выступает как дань вежливости. Улыбка из вежливости характеризуется как неестественная, искусственная, дежурная’, даже лицемерная. Она не одобряется, может даже осуждаться, потому что не отражает истинные чувства.
Как же реализуется категория вежливости в общении русских? Прежде всего с помощью вербальных средств, определенных языковых формул вежливости, сопровождаемых соответствующей интонацией, которая, безусловно, играет огромную роль в коммуникации. Интонация является базовым фактором в установлении тональности общения в устной речи. По сравнению с русским, в финском языке интонационный рисунок другой, менее разнообразный и более монотонный. Это приводит к недопониманию и недооценке учащимися значения интонации, а, следовательно, может привести и к коммуникативной неудаче. Вежливая улыбка финна вызывает удивление у русского продавца, т.к. не ассоциируется с одним из способов выражения вежливости и с трудом поддается интерпретации. Конечно, сегодня в России ситуация меняется, перенимаются многие западные образцы коммуникативного поведения, но все-таки стереотипы меняются медленно.
Этот пример наглядно демонстрирует, что такая универсальная общечеловеческая категория вежливости по-разному реализуется в той или иной культуре. Стратегия поведения, формулируемая как “Я твой друг, не враг”, имеет свои вербальные и невербальные способы выражения, в чем-то сходные, а в чем-то отличные в каждой из культур. <>
В дальнейшем у учащихся негативное отношение к привычным для них формам поведения уже будет погашено, и им не надо будет мучиться над вопросом: “Почему они не любят меня? Ведь я только хотела что-то купить”
Возьмем другой пример. Учащиеся говорят, что поведение русских кажется им непоследовательным, спонтанным, даже в какой-то степени шизофреническим. Сначала они сталкиваются с неулыбчивостью, с недружелюбием русских, а потом вдруг резкий переход: полная открытость, откровенность вплоть до интимности. Например, только что познакомились с человеком в поезде, а он уже рассказывает детали своей личной жизни, говорит о чем-то сокровенном, может пожаловаться, попросить совета. В чем здесь дело?
Следует сказать, что у русских нет традиции западного светского общения’. Говорить на общие темы не принято, т.к. разговор воспринимается как бессодержательный, как нежелание собеседников быть откровенными, как пустая трата времени. Сама церемония знакомства не важна для русских, они сразу стремятся перейти барьер искренности, поговорить по душам’ и ожидает этого же от партнера. И вообще, все события общественной жизни русские проецируют на себя: что-то произошло в государстве, а что со мной, с моей семьей будет в этой ситуации? Поэтому неофициальное общение у русских имеет очень личностный характер. В этом большое отличие русских от финнов, которые не привыкли изливать душу незнакомым людям. Они проявляют искренность другими средствами: задают вопросы, которые, на их взгляд, уместны в данной ситуации с точки зрения их социокультурных норм.
Рассмотрим еще одну ситуацию. Финские учащиеся отмечают, что русские стремятся доминировать в беседе, не дают партнеру вставить слово, говорят без пауз. Действительно, в русской культуре речевого общения пауза некоммуникативна, она может расцениваться как признак неуверенности даже, возможно, глупости, как тот факт, что собеседникам больше не о чем говорить. Когда наступает пауза, разговор повисает в воздухе’, и русские испытывают неловкость, стремятся сразу же найти какую-то новую тему, чтобы разговор продолжался. Поэтому если один из собеседников менее разговорчив или подолгу молчит, то другой берет на себя всю инициативу. В финской же культуре пауза коммуникативна, она является составным элементом дискурса. Вот почему финны, привыкшие к паузации, воспринимают русскую речь как слишком напористую, агрессивную, а отношение к себе русских во время беседы как недоброжелательное.
Разговор в русской культуре – это средство самовыражения. Русский человек много рассказывает о себе, о своих детях, всегда выражает собственное мнение и собственные оценки, хочет быть выслушанным и понятым. Как правило, русский стремится быть замеченным, быть в центре разговора, блеснуть знаниями, компетентностью, остроумием, ответить на все вопросы. В споре для русских характерна бескомпромиссность, стремление во что бы то ни стало доказать свою точку зрения, убедить собеседника, привлечь его на свою сторону. Это тоже непонятно финнам, потому что для них, наоборот, характерно стремление к консенсусу, к компромиссу.
Финские учащиеся также отмечают, что в разговоре русские могут повторять сказанное несколько раз, что воспринимается, с точки зрения финна, как недооценка умственных способностей собеседника (“Они считают меня глупой”, – думает студентка). По-видимому, здесь дело в мимике. Финн показывает свое понимание, внимательно слушая собеседника, в то время как русский о своем внимании и заинтересованности сигнализирует поддерживающими репликами, мимикой и жестами (например, кивает или качает головой, поднимает брови, широко открывает глаза, пожимает плечами и т.п.). Поэтому русским трудно оценить, понимает ли их собеседник, если они не видят никакой реакции не свои слова. Чтобы достичь желаемого результата, они могут повторить сказанное еще раз. Таким образом, одна и та же идея - умение вести беседу – воплощается в разных культурах, исходя из их специфических коммуникативных норм, знание которых опять же помогает предотвратить коммуникативную неудачу.
Таким образом, в ходе спецкурса учащиеся осмысливают свое и иноязычное коммуникативное поведение и черты национального характера. Важно, что это делается не только теоретически, но и увязывается с личным коммуникативным и поведенческим опытом студентов. Такой вид работы формирует у студентов наблюдательность, толерантность, привычку видеть другое как просто другое’, а не враждебное’, плохое’ и так далее, что чрезвычайно важно для эффективного межкультурного общения.
Интересно отметить, что при описании культурно специфических черт русских обычно после негативного комментария следовало более мягкое’ разъяснение, в котором делалась попытка дать рассматриваемым явлениям возможное объяснение как с точки зрения родной культуры, так и с точки зрения данных примеров из художественной и научной литературы (в частности, по этнологии и истории). К концу семестра обнаружилось, что учащиеся больше не считали свои оценки характера русских абсолютно и объективно истинными, нередко сомневались в своих способностях правильно’ (т.е. с точки зрения правил и конвенций чужой культуры) оценивать факты и наблюдения, полученные в результате общения с русскими.
Картина русского человека, создавшаяся на основании тематических интервью и по материалам современной финской прессы, была почти полностью негативной. Россия характеризуется как нищая, отсталая и грязная страна с высокой преступностью. Русские преуспевают в спорте и в отдельных областях искусства, но отстают в вопросах экономики, охраны окружающей среды и трудообеспечения.
Общая негативная окраска полученных характеристик удивила многих участников курса, и в своих комментариях они объясняли такое отношение историческими факторами (войны, Карельский вопрос), в качестве одной из причин называлась также финская пресса. Многие студенты задумывались над вопросом, как в будущем можно найти работу, например, место преподавателя, если отношение к России и к русским в стране такое негативное. Учащиеся также искали ответ на вопрос о том, что положительного можно рассказать финнам о России и каким образом эту информацию лучше представить.
Важно также подчеркивать студентам, что не все люди ведут себя одинаково – как в России, так и в Финляндии, иначе в процессе занятий может произойти зарождение новых стереотипов, которые станут новыми барьерами в межкультурном общении.
Работа, которая проводится в рамках курса по межкультурной коммуникации, на наш взгляд, помогает учащимся преодолевать негативные стереотипы по отношению к представителям другой культуры, осознавать различия в коммуникативном поведении между представителями разных стран, анализируя свое поведение в контексте как родной, так и изучаемой культуры. Такая работа созвучна глобальному подходу к обучению, ставящему цель развития гуманной, эмпатичной личности, способной сотрудничать и обогащать как свой опыт, так и опыт своего партнера.
На основании полученных данных можно заключить, что были достигнуты положительные результаты: по окончании курса у многих студентов представления о понятии культура’ углубились и расширились. К концу семестра обнаружилось, что у учащихся появился более объективный и критический подход как к родной, так и к русской культуре, и многие сомневались в абсолютности сделанных в начале курса заключениях о русских и русской культуре.
С развитием компетенции межкультурного общения многие, даже студенты высшего этапа обучения, отметили упущения в своей коммуникативной подготовке. Вот как оценивают ситуацию общения с русскими одна студентка:
“Интуитивно чувствуешь, что говоришь или делаешь что-то не совсем адекватно ситуации, но зачастую не знаешь, как должно быть Например, как надо обращаться, приветствовать или прощаться в различных ситуациях, какие стратегии надо использовать с русскими в разговоре по телефону – ведь они так легко бросают трубку, или как надо вербально реагировать, если мужчина-преподаватель хвалит цвет новой блузки студентки”
Экспериментальный курс показал, что знание русской культуры у учащихся было весьма поверхностное, хотя русский язык изучался уже не один год и была пройдена трехмесячная языковая практика в России. Продуктивность личного опыта и наблюдений учащегося возможна только при условии, что учащийся способен самостоятельно интерпретировать полученную информацию. Если опыт, полученный в процессе конкретного общения с представителями другой культуры, не осмысливается, негативные представления могут укорениться в подсознании и в будущем оказывать негативное влияние на деятельность.
Различия в культуре не следует преувеличивать, но важным остается фактор их осмысления. Поэтому создание оптимальных условий для овладения учащимися межкультурной и языковой компетенцией и осознания национально-культурных различий следует начинать уже на ранней стадии обучения.
Представляется, что наиболее важным при сопоставительном изучении коммуникативного поведения является не подчеркивание различий, а выявление сходств, т. е. фокусирование внимания на таких общечеловеческих, универсальных чертах поведения, которые свойственны каждой культуре.
<>
(Турунен Н. Русский характер и коммуникативное поведение в восприятии финнов // Русское и финское коммуникативное поведение. Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. С. 25-37. URL http://commbehavior.narod.ru/RusFin/RusFin2000/Turunen1.htm)


Хауген Э.
Лингвистика и языковое планирование
<>
Можно с уверенностью сказать, что до XIX в. вся лингвистика была нормативной. Так, многочтимый Панини, деятельность которого служила задачам религиозного сообщества, был подлинным законодателем языка. Греческие и латинские грамматисты были авторами учебников, желавшими установить непоколебимые нормы письменной и устной речи на этих языках - ius et norma loquendi. Быть может, именно поэтому, говоря об их трудах, обычно добавляют уничижительный эпитет "донаучный". Но и в XIX в. многие весьма достойные основатели новой лингвистической науки глубоко входили в проблемы языковой нормализации.
<>
Выдающийся лингвист, основатель фонетики англичанин Генри Суит чуть ли не всю жизнь активно участвовал в работе Ассоциации реформы правописания. В XX в. эта проблема детально разрабатывалась Антуаном Мейе<>, а Отто Есперсен полностью посвятил "эталонам правильности" две главы своей книги "Человечество, нация, индивид и язык" [O. Jespersen. Menneskehed, Nasjon og Individ i Sproget. Oslo, 1925. English version: "Mankind, Nation and Individual from a Linguistic Point of View". London, 1946; Bloomington, Ind., 1964]. Есперсен принимал также активное участие в работе по созданию международных вспомогательных языков и создал свой собственный язык, называемый новиаль.
<>
У нас в стране этой проблемой очень интересовались два весьма знаменитых лингвиста - Эдуард Сэпир и Леонард Блумфилд. Сэпир работал в Международной ассоциации вспомогательных языков <>. Блумфилд написал статью "Грамотная и неграмотная речь" <>и посвятил несколько страниц своей книги "Язык" (1933) приложению языкознания к решению вопроса о правильности и кодификации языка, а также к английскому правописанию и международным языкам. Книга "Язык" заканчивается такими словами: "И хотя сейчас это только мечта, можно надеяться, что в недалеком будущем изучение языка поможет нам понимать поступки людей и управлять этими поступками". Даже антинормализаторские заявления Роберта Холла-младшего свидетельствуют об активной заинтересованности проблемами нормативной лингвистики. Его призывы к людям "оставить свой язык в покое" <> или не трогать пиджин-инглиш - "руки прочь от пиджин-инглиш" <>есть не что иное, как оценка противоборствующих тактик с учетом языковых инноваций. Углубляясь в эту проблему, мы постараемся не быть ни про-, ни антинормализаторами, но обязательно настаиваем на том, что проблема языковой правильности есть проблема лингвистическая и в этом своем статусе она достойна того, чтобы привлечь внимание лингвистической науки. Установка на антинормализаторство отнюдь не есть продукт собственно американской лингвистики. Уже в XIX в. лингвисты начали проводить ныне принятое всеми различие между лингвистикой описывающей и лингвистикой предписывающей: Эсайяс Тегнер, шведский языковед, <> писал, что задача лингвистов - "не предписывать языку законы, а описывать их". Однако ясно, что граница между этими двумя видами деятельности зыбкая. В нашу же эпоху, эпоху социальных наук, описание норм и ценностей, а также описание того процесса, посредством которого они создаются, нельзя считать совершенно ненаучной проблемой. И наша сегодняшняя задача - как-то разграничить и определить эти виды деятельности и посмотреть, что могут дать им лингвистическая наука и лингвисты. Даже если это будет и не вполне чистая наука, все же, бесспорно, это одна из областей применения лингвистической техники, классифицируемая, таким образом, как одна из отраслей прикладного языкознания.
Характер языкового планирования
<>
Нормативную, или предписывающую, лингвистику можно рассматривать как некий вид управления (или манипулирования) языком, предполагающий существование того, что я буду здесь называть "языковым планированием" (в дальнейшем сокращенно - ЯП). Планирование - это один из видов человеческой деятельности; он возникает из потребности найти решение некоторой проблемы. Деятельность эта может быть абсолютно неформальной и ad hoc, но может быть организованной и преднамеренной. Она может осуществляться как частными лицами, так и официальными учреждениями. Социальное планирование в нашем обществе - это деятельность с весьма определенными задачами, хотя разные страны находят ее приемлемой в специфических сферах в самой разной степени. Коль скоро планирование осуществляется, оно непременно должно включать следующие этапы: сбор материала в широких масштабах, рассмотрение альтернативных планов действия, принятие решений и, наконец, их внедрение самыми различными методами.
<>
Такая модель применима и к ЯП. Всюду, где существуют языковые проблемы, требуется ЯП. Если языковая ситуация по каким-то причинам ощущается как неудовлетворительная, возникает необходимость в осуществлении программы ЯП. В одной из своих предшествующих работ я определял ЯП как "деятельность по подготовке нормативной орфографии, грамматики и словаря, которыми будут руководствоваться в своей письменной и устной речи члены неоднородных речевых коллективов"<>. Теперь я считаю, что это только один из возможных выходов ЯП, только часть воплощения решений, принимаемых теми, кто занимается планированием языка. Душой ЯП является скорее то, что я определил бы как "вынесение суждения в форме одной из нескольких имеющихся языковых форм". И даже еще короче - я думаю, мы можем определить ЯП как оценку языкового изменения. <>
Разумеется, поскольку лингвистика с такой гордостью заявляет о том, что она наука описательная, можно и отрицать всякую научную ценность процесса оценки и выбора. Не углубляясь в проблемы детерминизма и свободы воли, мы можем, однако, сказать с полной уверенностью. что вопрос о выборе в языке продолжает оставаться открытым. Тот факт, что каждый человек должен учить язык с азов и при этом никогда не выучивает в точности тот язык, на котором говорят его учителя, а также тот факт, что люди могут и действительно меняют в течение жизни свой язык, - достаточная гарантия того, что должна быть какая-то область, где есть место выбору. И коль скоро такая область существует, мы можем говорить о ЯП как о попытке повлиять на этот выбор. Как и всякая оценка, ЯП предполагает, что существуют некоторые стандарты, на фоне которых оцениваются различные языковые инновации.
<>
Однако не следует априори утверждать, что мы знаем, что это за стандарты. В задачи ЯП не входит поощрение или предотвращение языковых изменений. В его задачи не входит защита единообразия или разнообразия речи отдельных говорящих или групп говорящих. В его задачи не входит противодействие или содействие процессу межъязыкового заимствования: оно может лишь работать на пурификацию или гибридизацию. Оно может защищать или расширение, или ограничение ресурсов языка. В его задачи не входит повышение эффективности в ущерб красоте; оно может развивать как точность, так и выразительность языка. В его задачи не входит даже сохранение того языка, для которого оно предназначено: ЯП может быть направлено на сдвиг данного языка в сторону другого.
Представляя нижеследующий системный обзор ЯП, мы примем план, который подсказывается общим подходом теории решений. Изучение способов принятия решения - одно из излюбленных занятий социологов наших дней; несомненно, что общая модель принятия решения годится и для ЯП. <> Мы рассмотрим здесь проблемы, которые порождают ЯП, тип принимающих решение лиц, которые связаны с ЯП, альтернативы, которые были предложены, и их ограничения, принципы оценки, которые при этом применялись, и, наконец, методы проведения языковой политики. В такой небольшой работе, как настоящая статья, мы можем дать лишь самый краткий очерк этой весьма обширной темы.
Прежде чем начать рассмотрение проблем, порождающих ЯП, необходимо установить соотносительные роли речи и письма. Если мы будем придерживаться обычного взгляда лингвистов, выраженного в знаменитом афоризме Блумфилда о том, что письмо - "всего лишь способ фиксации языка с помощью видимых знаков", <> мы не сможем даже приблизиться к этой теме. Агрессивно пейоративная форма этого утверждения понятна в свете общедидактических идей Блумфилда. Конечно, никто не станет отрицать исключительной важности для лингвистической науки того факта, что письмо вторично - как в историческом плане, так и при обучении и в жизни каждого индивида. И все же при изучении ЯП нам придется перевернуть это отношение: нам придется считать письмо первичным, а речь вторичной. Может быть, это одна из причин, почему языковеды сравнительно мало интересуются ЯП, - это переворачивает все их представления о языке. То, что лингвисты считают первичным, в ЯП рассматривается как вторичное, а за тем, что лингвисты считают лишь тенью действительности, признается определенная ценность. Причина этой перестановки - в функционировании письма, являющегося средством общения для говорящих, разделенных временем и пространством. Важность письма для общества, длительная сохраняемость письменных текстов позволяют и требуют трактовать письмо не просто как записанную естественную речь. Письмо перестает быть просто записью, оно создает свой собственный код, способный оказывать воздействие на речь языкового коллектива.
Отношение письменного языка к идиолектным кодам его носителей можно анализировать путем двойного перевода. Начав с любого данного идиолекта, лингвист может применить доступную ему технику описания и представить точную и исчерпывающую запись идиолекта в форме стандартного лингвистического описания. Эту точную фиксацию идиолекта можно назвать графолектом говорящего. Между идиолектом и графолектом даже в самом благоприятном случае будут ощутимые расхождения. Графолект отличается от идиолекта следующим: он а) отредактирован, б) расчленен, в) задержан, г) стабилизирован. Отредактирован - это значит, что в нем не содержится никаких не поддающихся учету непредсказуемых ошибочных фраз и фальстартов, характерных для реальной речи <>. Расчленен означает то, что такие сукцессивные единицы, как фонемы и слова, разъединяются, вместо того чтобы оставаться слитными: так, /wayncha telmiy/ в любой мыслимой английской орфографии предстанет в виде пяти или шести сукцессивных единиц: Why didn't you tell me? "Почему ты не сказал мне?" Под задержанностыо графолекта мы понимаем тот факт, что он выучен, как учат второй язык, и потому требовал большего обдумывания и больших усилий, чем идиолект. Графолект стабилизирован, то есть он обладает большей потенциальной емкостью и несущей силой, что способствует регулярности и стабильности его форм. Таким образом, применив эти принципы к идиолекту, лингвист переводит его в новое средство общения с вытекающим отсюда изменением техники исследования и некоторой потерей информации. То же самое делает носитель графолекта, когда он учится читать и писать.
Но Графолект - это еще не орфография. Для этого должен обязательно осуществиться второй перевод, который приспособит. его к нуждам других идиолектов - короче говоря, создаст некий компромисс графолектов. Как указывал Мартин Йоос, <> идеальная орфография должна обеспечивать некоторую степень морфемной стабильности, будучи сама морфонологической. Это значит, что она должна допускать такую альтернативную интерпретацию символов, чтобы самые различные идиолекты смогли обнаружить в ней присущие именно им звуки. И в то же время она должна быть настолько единообразной, чтобы в нее можно было перевести самые различные речевые навыки. Но это означает, что стандартная орфография в определенной степени независима от речевых навыков тех, кто ее употребляет; она становится как бы "языком в себе", а не только отражением речи. Поэтому лица, изучающие орфографию, сталкиваются с двойной проблемой - разрывом между речью и письмом (в смысле использования разной техники кодирования) и разрывом между их собственными идиолектами и воплощением этих идиолектов на письме. Именно этот второй разрыв может привести к фактическому языковому изменению под влиянием письма, поскольку письменные тексты, читаемые вслух, могут порождать свою собственную речь. Применяя выученные им правила перевода, человек, читающий текст, может создать идиолект, отличный от его собственного - в той степени, в какой данный графолект не совпадает с его собственным графолектом. Это возможно в любом случае - независимо от того, насколько орфография данного языка близка к фонетике. Однако на самом деле полностью фонетическая орфография обеспечит большее единство произношения, так что орфографическое произношение скорее характерно для немецкого, чем для английского языка. <>
При рассмотрении ЯП существенна также проблема языкового стиля. <>Мы можем назвать <> некоторые виды общения, требующие соблюдения определенной языковой формы, даже в обществах, не имеющих письменности. Такова сфера законности, ритуалы и эпос. Язык, функционирующий в этих сферах, отличается от языка повседневной жизни тем, что он более величествен, более отчетлив и больше запоминается. Причина этого очень проста: сообщения, которые делаются в таких ситуациях, настолько важны для жизни общества, что их запоминают и передают от поколения к поколению, сохраняя неизменными. Эти тексты вверяются судье, священнослужителю и барду, которые становятся, таким образом, хранителями традиций и в то же время потенциальными творцами инноваций. Этот язык, приходящий из прошлого такими путями, - это язык общественный и официальный, в то время как повседневная речь таковой не является. Этот язык базируется на ситуации, когда один говорящий обращается ко многим и от имени многих - это как бы голос самой группы. Если все это справедливо для общества еще дописьменного, то это еще более справедливо для общества, имеющего письменность, поскольку письменность колоссально расширяет объем памяти и повышает ее точность. Было бы странно, если бы это не вело к увеличению разрыва между небрежной и официальной речью при весьма высоком уровне стабильности словаря <>.
<>Итак, установив примат письма над звуковой речью для целей ЯП, сформулируем общее положение: ЯП относится прежде всего к официальным, а не к неофициальным языковым стилям, особенно в их письменной форме. Всякое воздействие официального стиля на неофициальный является вторичным, первичная же цель - влиять на официальный стиль посредством изменений в письменной форме его выражения. Это и есть обстановка и фон для любого ЯП.
<>Проблемы языкового планирования
<>Если мы рассмотрим теперь первый аспект ЯП, то возникающие при этом проблемы будут особыми случаями проблемы нон-коммуникации. ЯП в принципе возникает повсюду, где есть разрыв (failure) коммуникации. Но разрыв не следует понимать как подразумевающий одинарное решение (или - или) - здесь имеется в виду целая шкала, отмечающая все случаи: от полного осуществления коммуникации до ее полного отсутствия. Если мы возьмем два крайних значения и среднее значение этого параметра, то сможем установить три вида коммуникативных ситуаций: 1) первичный речевой коллектив, где единственные различия между говорящими - это идиосинкратические, или, в лингвистических терминах, идиолектные; 2) вторичный речевой коллектив, в котором имеется частичное взаимопонимание, и 3) третичный речевой коллектив, в котором понимания нет, так что требуются переводчики. Среди политических объединений примером первичного языкового коллектива может служить Исландия, вторичного - Англия, третичного - Швейцария. Мы не можем заниматься здесь подробно пересечением этих понятий, укажем только, что вторичный речевой коллектив вполне созрел для национального языка, а третичный - для международного, или вспомогательного, языка. Оба они являются примерами ситуаций, когда на помощь следует призвать ЯП. В самом общем виде, каждый из этих речевых коллективов нуждается в некотором общем коде, вспомогательном языке, который позволил бы всем желающим осуществлять общение с членами других первичных коллективов <>.
<>Подчеркивая важность устной формы языка и отдельного информанта, лингвисты выделяют в качестве своего специфического объекта именно первичный речевой коллектив. Для такого коллектива ЯП излишне, так как нужные коррективы вносятся в индивидуальную анархию уже непосредственными потребностями общения. Всякого, кто обучается языку, тут же поправляют его товарищи или старшие, с кого он всегда брал пример, часто пуская в ход горькое лекарство насмешки, пока он не овладеет языком как и они, максимально использовав все свои возможности. Языковой код усваивается каждым членом коллектива. Таким образом, та интерференция с коммуникацией, которую называют "кодовым шумом", сводится к минимуму. Мне представляется, что данная модель, базируясь на теории информации, которую мы считаем наиболее адекватно описывающей ситуацию прямого общения в первичном речевом коллективе, вполне применима и ко вторичным и даже к третичным коллективам. Mutatis mutandis, чем обширнее речевой коллектив, в котором осуществляется коммуникация, тем лучше он обслуживается общим кодом. Этому коду не хватает непосредственности речевой ситуации; он должен оформляться более сознательно и, поскольку сюда включается и письмо, здесь достаточно простора и для ЯП. Главное, письменному языку не хватает самокорректировки устной речи, поэтому он нуждается в особой группе опекунов для осуществления этого терапевтического воздействия.
<>На практике все эти проблематические ситуации разнообразны и широко варьируются. На одном конце шкалы находится бесписьменное население, не имеющее ни письменной традиции, ни какого-либо централизованного управления - количество таких ситуаций во всем мире теперь быстро сокращается. Там, где появилась письменность, можно установить ряд четко различающихся ситуаций. Фергюсон [Ch. A. Ferguson. The language factor in national development. "Anthropological Linguistics", 1962, 4 : 1, 23-27.]. предложил шкалу для описания этих ситуаций, используя обозначения П0 - П12 для фиксирования степени распространения Письменности и обозначения Ст0 - Ст2 - для фиксирования степени Стандартизации. П2 представляет языки, на которых "регулярно публикуются оригинальные исследования в области физических наук", а Ст2 - языки, обладающие "единственной и широко распространенной нормой, которая лишь с самыми минимальными модификациями или вариациями представляется пригодной для всех целей, в которых используется язык". Но даже и эти "идеальные состояния" очень различны и нуждаются в субклассификации; например, шведский язык, который Ферпосон считает образцом Ст2, покрывает ареал, в котором существуют живые диалекты, носители которых не понимают друг друга, а их в свою очередь не понимают люди, говорящие на литературном языке. Для жителей Далекарлии есть много ситуаций, когда шведский язык ощущается как неподходящий. Страны типа США или Исландии (если специально взять для примера большую и маленькую страну) оказываются гораздо ближе к "идеальному состоянию" Ст2 [H. Benediktsson. Icelandic dialects. "Islenzk Tunga", 1962, 3, 72-113.]. Всюду, где ситуация связана с письменностью или стандартизацией, возникают проблемы для тех, кто занимается ЯП.
<>Для языка бесписьменного существенна проблема создания орфографии. Если же данный язык имеет орфографию, она может быть (или стать) неадекватной для тех, кто его пользуется; наконец, возможно соперничество разных орфографий. Даже в том случае, когда данная орфография вполне адекватна или так прочно утвердилась, что нет никакого резона ее менять, То всегда в пределах стандарта могут существовать варианты, подлежащие оценке. Такому варьированию могут подвергаться произношение, грамматика, синтаксис или лексика. По поводу того, является ли какой-нибудь вариант желательным (и потому его нужно поддерживать) или нежелательным (и тогда его нужно изгонять), мнения могут расходиться. По-видимому, такие суждения оценочного характера делаются во всех речевых коллективах - от самых простых до наиболее сложных. Причем они не ограничиваются лишь коллективами, имеющими письменность. Так, Блумфилд, к своему большому изумлению, обнаружил, что его информанты из племени меномини (штат Висконсин) имели весьма четкие представления о качестве языка, употребляемого их соотечественниками [L. ВlооmfieId. Literate and illiterate speech. "American Speech", 1927, 2, 432-439]. Он заключает, что, "соединяя в себе черты явного превосходства как в характере, так и в положении, равно как и в языке - некоторые лица расцениваются как лучшие образцы поведения и речи, чем другие".
<>Роль нормализатора языка
<>
Это предположение подводит нас к рассмотрению самого нормализатора - человека, принимающего решения. <>
Латинские и греческие грамматики появились, как показывают расчеты, много лет спустя после классического периода этих языков и были по существу кодификацией уже принятых норм. Кодификация обычно считается одной из примет стандартизованного языка, но при этом отличают простое описание лингвистом уже принятой нормы, например в литературе или речи образованных людей, от попыток утвердить или даже создать эту норму. Слово "кодификация" обозначает, попросту говоря, открытое утверждение некоторого кода в форме правописания, грамматики и словаря. Однако отношение к кодификатору, а также его собственное отношение к своей роли с течением времени сильно изменились - как изменилось и значение слова "код". Для тех, кто считал язык божественным творением, кодификатор был жрецом, возвещавшим людям полученную от бога истину. Впоследствии код рассматривался как закон, а кодификатор - как законодатель, затем как этикет, а кодификатор - как законодатель мод и хорошего тона, и, наконец, как национальный символ, а кодификатор - как национальный герой. Для эстетиков кодификатор был поборником красоты языка, для логиков - приверженцем строгой рациональности, для философа - истолкователем законов мышления. Теперь, когда теория информации дала нам новое значение термина "код", мы готовы считать кодификатора технологом языка, Но мы, будучи социологами, должны признать, что все указанные выше значения кода и роли кодификатора продолжают существовать и входят в комплексную функцию языкового планирования в человеческом обществе.
<>
Стоит обратить внимание на тот факт, что появление первых грамматик и словарей современных языков совпало по времени с ростом богатства и могущества их стран, приходящимся на XV - XVI вв. Характерный пример этого - первая испанская грамматика Небрихи 1492 г. "Grammatica de la lengua Castellana", посвященная автором королеве Изабелле и названная им "спутником империи" ("companero del imperio") [А. Dаube. Der Aufstieg der Muttersprache im Deutschen Denken des 15. und 16. Jahrhunderts. (=Deutsche Forschungen, vol. 34). Frankfurt a. M., 1940. С. 31]. Частью того же процесса было и создание первой академии, миссия которой заключалась в борьбе за "чистоту" языка - в данном случае речь идет об утверждении Флоренции и ее тосканского диалекта в качестве образца для общеитальянского. Это была Академия делла Круска (1582), по образцу которой кардинал Ришелье создал в 1635 г. Французскую академию. Хитрый кардинал сам продиктовал статус Академии (несомненно, считая его частью своей общей деятельности, направленной на политическую централизацию страны), где просил ее членов "со всем возможным тщанием и терпением трудиться для того, чтобы дать точные правила нашему языку и сделать его пригодным для рассуждения об искусствах и науках" [D. M. Rоbertson. A History of the French Academy, 1635-1810. New York, 1910. С. 13]. Этому примеру последовали, среди прочих, Испания (1713), Швеция (1739) и Венгрия (1830). Главным осязаемым эффектом деятельности этих академий явились словари. Первым из них был одноязычный словарь "Vocabolario degli Accademici delia Crusca" (1612). В Англии XVII - XVIII вв. многие известные писатели - Мильтон, Драйден, Дефо, Свифт - были большими энтузиастами создания английской академии [Н. М. FIasdieсk. Der Gedanke einer englischen Sprachakademie in Vergangenheit und Gegenwart. (=Jenaer Germanistische Forschungen, 11), Jena, 1928, 471]. Но англичане яростно сопротивлялись любым французским идеям, в особенности же тем, в которых им чудился привкус абсолютизма, и в конечном счете они вместо этого приняли проекты частного лица, Сэмюеля Джонсона, чей словарь (1755) стал первым значительным руководством в области английского языка. Соединенные Штаты объявили о своей языковой независимости от Англии, выдвинув вместо Джонсона другое частное лицо - Ноаха Вебстера<>
В XIX - XX вв. требования к кодификаторам резко возросли, прежде всего в результате американской Войны за независимость и Французской революции и распространения грамотности. Проблема контакта с массами была проблемой образования, и книги были орудием обучения. Стандартизации требовали и технические нужды книгопечатания. Некоторые группы населения вдруг осознали, что их вынуждают говорить на каком-то новом языке и что они фактически являются гражданами второго сорта в своей собственной стране. Политические катаклизмы вели к возникновению новых наций или к возрождению старых, - и мы видим, как в одной стране за другой утверждаются новые языки - результат кодификаторских усилий отдельных лиц, правительственных комиссий или академий. Здесь нельзя не вспомнить такие имена, как Кораис в Греции, Аасен в Норвегии, Штур в Словакии, Мистраль в Провансе, Добровский в Чехии, Аавик в Эстонии, Яблонские в Литве. Эти люди были больше патриотами, чем лингвистами, и, рассматриваемая под углом зрения чистой лингвистики, их деятельность оставляет желать много лучшего. Однако некоторые из них внесли существенный вклад в развитие науки: Аасен. например, является также основателем норвежской диалектологии. Во всех европейских странах с системой всеобщих общеобразовательных школ министерства просвещения осуществляли контроль над орфографией и грамматикой родного языка. Так, в Турции Кемаль Ататюрк основал в 1932 г. полуофициальное Турецкое лингвистическое общество, в состав которого вошли члены его партии и школьные учителя; задачей этого общества была подготовка реформы турецкого языка, после того как Ататюрк официально заменил в стране персидское письмо латиницей [U. Heyd. Language Reform in Modern Turkey (=Oriental Notes and Studies, no. 5). Jerusalem, Israel Oriental Society, 1954]. Между крайними полюсами - частной инициативой и прямым диктатом сверху - существует целый спектр организаций, предпринимающих шаги в поддержку какой-либо языковой формы: это церковные общины, различные общества, школы в литературе и науке.
<>Альтернативный выбор и языковое планирование
<>Рассмотрим теперь некоторые альтернативные программы действия, представляющиеся при осуществлении ЯП. Мы ограничимся здесь рамками вторичного языкового коллектива, в частности - нации, поскольку, как правильно подметил Фергюсон [Ch. A. Ferguson. The language factor in national development. "Anthropological Linguistics", 1962, 4 : 1. С. 25], именно нация, объект, обычно не привлекавший внимания лингвистов, есть в конечном счете нормальная база для "коммуникативной сети, систем просвещения и языкового "планирования". При этом существуют и субнациональные группы, как валлийцы, и группы транснациональные - как евреи, которые сталкиваются с языковыми проблемами того же порядка, что и нации, но, не имея официальных органов, на которые они могли бы опереться, они вынуждены сами заниматься ЯП, насколько это в их силах. Многое из сказанного мною здесь относится и к этим группам, и только недостаток места удерживает меня от более подробного обсуждения их специфической ситуации.
<>Рассматривая программы действия, следует прежде всего обратиться к некоторым целям языкового поведения. До сих пор мы молчаливо предполагали, что эта цель - быстрая и не требующая усилий коммуникация. Однако базисная модель коммуникации, намеченная Бюлером и разработанная Якобсоном, ясно показывает, что коммуникация не ограничивается чисто референционной передачей информации. Существует также и функция выражения личности (ego), называемая Якобсоном эмотивной, а также функция обращения к слушателю, которую он называет конативной. Различаются при этом и менее значимые функции - фатическая, метаязыковая и поэтическая. Понятие "ситуации социального общения" включает сложное взаимодействие говорящего и его слушателей, которые в целом могут рассматриваться как весь речевой коллектив. Говорящий выражает себя, однако выражено может быть лишь то, что его коллектив готов воспринять. Таким образом, язык не просто средство общественного взаимодействия, но и средство индивидуального самовыражения. Первое ведет к единообразию кода, второе - к разнообразию. Фактический результат этого - зыбкое равновесие между тем и другим.
Исходя из этих доводов мы уже не можем считать, как говорилось ранее, что целью языкового планирования обязательно является построение абсолютно единообразного кода - как во времени, так и в пространстве. Именно в этом и состоит одно из заблуждений некоторых "нормализаторов": они хотят утвердить данный язык на все времена или внедрить одну-единственную норму для всех людей, говорящих на самых различных диалектах. Но планирование можно рассматривать и как замену многого одним, и как замену одного - многим. Можно планировать как разнообразие, так и унификацию, как изменения, так и стабильность. Гавранек, характеризуя стандартный язык, писал, что он обладает "стабильностью и изменчивостью" [В. Havranek. Zum Problem der Norm in der heutigen Sprachwissenschaft und Sprachkultur. "Actes du Quatrieme Congres International de Linguistes", Copenhagen, 1938. С. 151-156. ср. Р. L. Garvin. The standard language problem - concepts and methods. "Anthropological Linguistics", 1 : 3, 1959. С. 28-31]. В этом определении нет ничего специфического для стандартного языка; это - определение любой языковой нормы, даже нормы первичного речевого коллектива. Стабильность - это диахронический коррелят единообразия, а изменяемость - диахронический коррелят разнообразия. Хотя нормы живого языка по преимуществу стабильны и единообразны, они все же обеспечивают носителям языка достаточно широкое поле для варьирования. <>
<>Ограничения языкового планирования
<>Однако прежде чем принимать какое-либо из этих решений, необходимо установить границы изменения. Лицо, занимающееся ЯП, входит в ситуацию в определенной точке пространства и времени. Первая его задача - определить рассматриваемый язык, что совсем не просто. Когда реформатор норвежского языка Ивар Аасен вознамерился возродить норвежский язык из того состояния упадка, в котором он находился со времен средневековья, ему пришлось определить его как норму, существующую только в некоторых сельских диалектах, которые многие считали вырожденными разновидностями датского языка. До начала деятельности Штура (примерно тогда же) словацкие диалекты считались вариантами чешского языка - языка с гораздо более давней письменной традицией. Один из способов для нормализатора идентифицировать язык - это установить его историю. Комбинируя данные внутренней реконструкции с данными сопоставительной лингвистики, эти нормализаторы создали нормы, которые выглядят как прямые потомки более древних языков этой территории - письменных или устных. Таким образом, объединенные данные лингвистической географии и истории языка определяют рамки возможных прогнозов.
<>Для нормализаторской деятельности существует и другое ограничение. Оно определяется состоянием тех устных и письменных традиций, которые собираются реформировать. В том случае, если языковой стандарт предлагается нации, ранее не имевшей письменности, нормализатор должен учитывать лишь речевые нормы своего языкового коллектива. Если существует только одна норма, его задача (как мы уже указывали ранее) сводится к созданию орфографии, то есть это задача в значительной степени техническая. Если же норм больше, чем одна, нормализатор сталкивается уже с некоторым множеством альтернативных решений, что в свою очередь вызывает массу проблем и потребность в каком-то методе оценок (который мы вкратце рассмотрим ниже). Если к тому же в данном коллективе уже существует одна или несколько орфографий, задача нормализатора становится еще сложнее - разве что он предпочтет остановиться на одной из них и просто подлатать и подштопать ее тем или иным способом. Во всяком коллективе, обладающем письменностью, за которой стоит хоть сколько-нибудь древняя традиция, существует целая система убеждений и рассуждений относительно речи и письма, выступив против которых, нормализатор может оказаться бессильным, если только не сумеет приспособить их к своим собственным задачам. Как бы иррациональны ни казались эти убеждения, они, как правило, потом оказываются опорой и поддержкой для того, кто даст себе труд изучить традиции данного общества.
<> Эти жесткие ограничения альтернативных возможностей могли бы заставить нас усомниться в шансе провести какие-либо изменения, если бы люди и общества не менялись, а вместе с ними не менялся бы и язык. Чтобы взвесить возможные решения поставленных нами здесь проблем, необходимо располагать процедурой принятия решений, которая бы обеспечивала классификацию альтернантов. Эти альтернанты должны поддаваться классификации на основе каких-то объективных критериев - например, длинное ли это слово или короткое, старое или новое. А эти последние в свою очередь должны ассоциироваться с задачами более высокого порядка, такими, как коммуникация, самоутверждение или стабильность группы.
<>Критерии языкового планирования
<>
Большая часть этих критериев сводится к тому, что лучше назвать критерием эффективности. Самая ранняя из известных мне формулировок этого критерия (еще до Нореепа) принадлежит шведскому лингвисту Э. Тегнеру, который (находясь под влиянием современной ему науки) написал [E. Тegner. Om sprak och nationalitet. "Svensk Tidskrift", 1874, 104 ft. Reprinted in "Ur Sprakets Varld", 1922, 137], что самый лучший язык - это "тот, на котором легко выразить мысль и легко ее понять"<>. Важная сторона этого тезиса в четком осознании того факта, что интересы говорящего могут совсем не совпадать с интересами слушающего. Практически общение становится возможным благодаря достижению неустойчивого равновесия между экономией говорящего при высказывании и экономией слушающего в восприятии. Пишущий не получает непосредственных корректирующих замечаний аудитории, и потому необходимо, чтобы он умел предвидеть потребности читающего. Письму не хватает многих структур устной формы речи, обеспечивающих ясность и понятность - интонации, жестов, и потому оно вынуждено возмещать их нехватку эксплицитными письменными сигналами. Для опытного читателя некоторые из них могут сигнализироваться нефонетическим написанием слов, столь непопулярным у реформаторов орфографии и детей.
<>
Система, простая для тех, кто выучил ее, может быть чрезвычайно трудной для изучения. Те, кто знает китайские иероглифы, говорят, что читать написанные ими тексты можно гораздо быстрее, чем те же тексты, записанные в алфавитной системе репрезентации; но цена обучения им слишком высока. Английское правописание весьма несовершенно отражает какое бы то ни было английское произношение, но именно эта его "нефонетичность" обеспечивает ему морфемное тождество и облегчает усвоение английского языка другим европейцам, так как многое оказывается для них более знакомым, чем было бы при фонетическом написании. Эффективность, следовательно, нужно расценивать в зависимости от стоимости обучения (по отношению к стоимости "разучения"). Поскольку те, кому пришлось бы "разучиваться", - это обычно те люди, которые контролируют социальный аппарат, а те, кому надо учиться,- это школьники или иностранцы, ясно, что любой вид изменений встретится с сильным противодействием. Но общий принцип остается в силе: эффективна та форма, которую легко выучить и легко употреблять.
<>
Особенно следует избегать таких упрощенческих представлений, что слова короткие обязательно эффективнее длинных или что аналитическая грамматика эффективнее грамматики флективной. Как напомнил нам П. С. Рэй [Р. S. Rау. Language Standardization: Studies in Prescriptive Linguistics. The Hague, Mouton, 1963. С. 41], подлинная экономия состоит в том, чтобы максимально короткими были самые частотные слова. Именно такими обычно бывают служебные слова естественных языков. С другой стороны, редкие слова, которые обычно проходят для слушателя незамеченными, более рационально кодировать как длинные, поскольку это делает их более избыточными. Полезнее также, чтобы такие слова были сложными и, следовательно, более прозрачными в грамматическом отношении, чем слова более частотные. Такой язык, как английский, который, будучи языком индоевропейским, сохранил лишь минимум грамматических флексий, обладает, с одной стороны, чрезвычайно сложной системой предлогов, а с другой - жестким порядком слов, что требует от его письменной формы большей эксплицитности, чем для других языков той же языковой семьи. Это достигается введением таких "пустых слов-заполнителей", как do и one (I do say или the young one).
<>Устанавливая эффективность одной языковой формы по сравнению с другой, необходимо соблюдать осторожность. Вспомним, например, что в XIX в. высказывались диаметрально противоположные суждения по поводу перехода английского языка от синтетического строя к аналитическому. Романтики считали это вырождением, эволюционисты - прогрессом. Сегодня мы называем это просто изменением. Мы уже вполне усвоили тот тезис, что нельзя, изолировав какие-то факты, выхваченные из целой системы, судить по ним об эффективности всей структуры - необходимо оценивать каждую единицу в рамках этого целого, но нам еще далеко до той поры, когда наши мнения в этой области выйдут за пределы умозрительных спекуляций.
<>Существует еще один критерий, имеющий специальное отношение к ЯП, где бы оно ни осуществлялось,- критерий, который я называю адекватностью. <>
Он включает в себя то, что Гарвин вслед за Гавранеком называет "восходящей кривой интеллектуализации" [Р. L. Garvin. The standard language problem - concepts and methods. "Anthropological Linguistics", 1 : 3, 1959. С. 28-31.]. И Гавранек, и Гарвин понимали под этим прежде всего способность языка реагировать на нужды своих носителей как некий инструмент, обладающий референциопным значением. Это один из пунктов, где в игру вступает ЯП - например, при создании терминологии, отвечающей требованиям современной науки. В первичном языковом коллективе всегда можно найти средства - то ли путем заимствования, то ли используя внутренние ресурсы - для расширения словаря до такой степени, чтобы он служил повседневным нуждам речевого общения: мы все знаем, что для арабов важная вещь - верблюды, а для эскимосов - снег, и это сказалось на их словарном запасе, исключительно развитом в этих отделах лексики. Во вторичном языковом коллективе такие потребности часто стимулируются непосредственными контактами с другими нациями и переводами с их языков.
<>Но есть и другой вид языковой адекватности, культивируемый в пределах нации. Он вряд ли воздействует на чисто рациональную сферу, а скорее относится к более интимной стороне частной жизни людей. Адекватность языка возрастает не только за счет разветвленной научной и философской терминологии, но и за счет развития средств эмоциональной и поэтической выразительности. ЯП может искать поддержки в словах сельских диалектов, которые придают письменной речи живую прелесть и непередаваемый аромат родного дома. Так было в Скандинавии, где изучение диалектов долгое время считалось всеми нормализаторами основным стимулом обогащения литературной речи. Итак, правило адекватности гласит: данная форма должна передавать информацию, которую хотят передать употребляющие ее лица, с желательной для них степенью точности.
<>
Третий критерий - это критерий "приемлемости", под которым я понимаю почти то же самое, что и Рэй, когда он выдвинул критерий "языковой доступности" (linguistic commonalty). Это социологический компонент оценки. В общем виде он соответствует тому, что прежние исследователи этого предмета называли употреблением или узусом, считая его некоторой нормой корректности. Есперсен в 1925 г. указал на существование трех типов узуса: 1) употребление понятное, удовлетворяющее простейшему минимуму коммуникации; 2) употребление корректное, соответствующее всем принятым требованиям языковой нормы; 3) употребление хорошее, соответствующее неким более высоким стандартам ясности или красоты и потому вызывающее восхищение слушателей [O. Jespersen. Menneskehed, Nasjon og Individ i Sproget. Oslo, 1925. English version: "Mankind, Nation and Individual from a Linguistic Point of View". London, 1946; Bloomington, Ind., 1964. C. 133]. Эти типы различии в действительности соответствуют разным степеням приемлемости в рамках вторичного речевого коллектива. Этот коллектив, не будучи ни гомогенным, ни полностью гетерогенным, демонстрирует сложную систему расхождений в оценках, благодаря которой формируются различительные черты узуса и соответствующие сдвиги в самом языке. В этом смысле следует признать весьма полезной терминологию, разработанную Рэем для этой ситуации [Р.S. Rау. Language Standardization: Studies in Prescriptive Linguistics. The Hague, Mouton, 1963. с. 61]. Он выделяет некоторое подмножество носителей языка, называемых им "лидерами", которые рассматриваются как достойные подражания и потому обладающие "престижем". Прочие носители языка могут подражать их речи в той мере, в какой они имеют к ней "доступ", что ведет к распространению узуса лидеров.
<> Это наблюдение соответствует выводу, сделанному Антуаном Мейе [A. Meillet. Les Langues dans l'Europe Nouvelie. Paris, 1928] относительно литературных языков Европы: "Это языки, созданные элитой и для элиты". Однако в целом данная проблема очень сложна, ибо присутствие элиты (иногда даже в течение нескольких веков) не всегда приводит к победе именно ее языковой нормы. Классические языки - греческий, латинский, арабский - перемежающимися волнами омывали берега Средиземного моря, захлестывая население других языковых групп. Турецкий язык выступал почти в той же самой роли, но в конце концов отступил и оказался ограниченным относительно небольшой областью, как и греческий [L. F. Вrоsnahan. Some historical cases of language imposition. "Language in Africa", ed. by John P. Spencer, Cambridge, 1963, 7-24.]. Даже в древности некоторые народы оказывали сопротивление экспансии больших языков. В новое время это сопротивление получило поддержку со стороны растущего языкового национализма. Хотя Мейе сокрушался по поводу того, что он называл "языковой балканизацией" Европы XX в., есть основания думать, что языковой национализм является одной из наиболее привлекательных сторон национализма. Переоценка национализма как такового возникла, по-видимому, в среде молодых американских ученых, которые начинают понимать, что скорее национализм есть шаг на пути к интернационализму, а не наоборот [С. Geertz. The integrative revolution: primordial sentiments and civil politics in the new states. "Old Societies and New States", ed. by C. Geerz, New York, 1963, 105-157]. Понимать это нужно так: национализм заставляет индивида заботиться не только о своей личной или узко местной выгоде, но и о всем том, что касается уже значительно большего коллектива. Национализм спаял воедино людей, входящих во множество первичных речевых коллективов, объединив их в речевые коллективы второго порядка, и тем нейтрализовал узко местнические тенденции первичного языкового объединения. Эта функция общенационального стандартного языка - одна из причин того, что он становится символом нации. Он становится не только орудием обращения сверху вниз - в направлении от правителей к подданным или гражданам,- но и средством общения самих граждан между собой, которые становятся компонентом более обширной сети отношений, даже если при этом им приходится поступиться какой-то частью своего языкового своеобразия.
<>В то же время стандартный язык образует канал коммуникации с внешним миром - как минимум, переводы с других языков делаются на этот язык. Даже если носитель этого языка и лишен возможности непосредственно общаться с другими нациями, он все же получает больший доступ к их культуре просто благодаря тому, что его язык способен передавать идеи других наций (быть может, более значительных, чем его собственная). Таким образом, национальный язык подвергается воздействию со стороны внешнего мира, и даже порой под угрозой оказываются его специфические самобытные черты. Подобно нации, язык двулик, он противостоит разобщенности внутри и поглощению извне.
<>Нормализатор, утверждая национальный язык или пытаясь его модифицировать, сталкивается с проблемой выбора: на чей узус ориентироваться при выборе типа речи. В большинстве европейских наций принято, что "лидеры" - это элита, отмеченная печатью богатства, или власти, или происхождения, или образования (или, возможно, всеми четырьмя преимуществами одновременно). Однако в более молодых нациях, сложившихся в более позднее время, случалось так, что элиты или нет, или она намеренно игнорируется. Так, например, сторонники демотики в Греции, гэльского языка в Ирландии, новонорвежского в Норвегии выступили против официальной элиты своих стран и образовали сами контрэлиту, опираясь в своем употреблении языка на сельские диалекты или на обиходно-разговорную городскую речь. Иногда проблема разрешается в пользу чистого количества (выбирается. более распространенный тип употребления), или качества (выбираются лучшие и наиболее исконные формы), или во имя социальной справедливости (у бедняков это ослабляет чувство обделенности образованием). Но проблема может заключаться и в столкновении географически обособленных диалектов, каждый из которых претендует на роль языка. Итак, правило "приемлемости" гласит: данная форма должна быть принята лидерами или приемлема для лидеров соответствующего социума или субсоциума.
<>В каждом конкретном случае эти три правила - эффективности, адекватности и приемлемости - могут действовать в одном направлении или в разных направлениях. Их действие до какой-то степени может совпадать и пересекаться самым различным образом, и их соотношение варьируется в зависимости от условий. Но их учет позволяет тем, кто рассматривает программу ЯП, принять определенное решение.
<>Осуществление языкового планирования
<>Для всех таких программ наконец наступает момент, когда принятые решения необходимо проводить в жизнь. Как же именно это делается? Лингвист со своей грамматикой и лексикой может предлагать что угодно, если нет методов, которые обеспечили бы внедрение его программы. Исследование этого вопроса лежит в русле действия средств массовой информации и больше подошло бы, пожалуй, специалисту в области рекламы, чем в области языка. В конечном счете решения принимаются носителями языка, последней инстанцией в этом деле.
<>Отдельные индивиды также обладают определенным весом, который определяется исключительно личным и профессиональным авторитетом. Те, кому это не нравится, называют мнение этих лиц "авторитарным", а кому нравится, предпочитают слово "авторитетный". Экономия обращения к авторитетам в тех случаях, когда решаемые проблемы слишком тривиальны, чтобы привлечь к себе внимание, весьма значительна. Отклоняющееся от нормы написание отвлекает внимание от главной темы, однако в некоторых литературных жанрах - юмористической поэзии, например, - это именно то, что нужно. Если же нормы нет, то такое отклонение теряет всякий смысл, становясь просто свободным вариантом. И Сэмюэль Джонсон, и Французская академия равно стараются стабилизовать норму, которая именно в силу своей эксплицитности придает смысл языковому поведению. Стиль можно понять только в сопоставлении с нормами - в его отклонении от норм и возникновении субнорм.
<>Правительства обладают преимуществом перед частными лицами, поскольку они контролируют систему школьного образования, посредством которой осуществляется подготовка или переподготовка населения в области орфографических навыков. Успех таких школьных программ сильно варьируется в зависимости от потребностей населения. Перемена алфавита, предпринятая Ататюрком, оказалась удачной, но когда он попытался очистить турецкий язык от арабских и персидских слов, то встретил сильное сопротивление и был вынужден "спустить на тормозах". В языках типа литовского [E. Hermann. Die litauische Gemeinsprache als Problem der allgemeinen Sprachwissenschaft. "Nachrichten der Gesellschaft der Wissenschaften zu Gottingen", 1, 1929, 65-125] или эстонского [А. Rоss. Artificial words in present-day Estonian. "Transactions of the Philological Society", 1938, 64-72] введение новых слов для обозначения явлений интеллектуального порядка было весьма успешным, в то время как аналогичные попытки в современном немецком или датском оказались безрезультатными [V. Tauli. Om sprakvardsproblemet. "Sprakvetenskapliga Sallskapets i Uppsala, Forhandlingar", Bilaga G., 1948, 113-131].
<>Если мы будем рассматривать осуществление ЯП как проблему обучения языку, то мы в конце концов придем к обычной дилемме, стоящей перед преподавателями языка. Преподавание языка обычно имеет в своем распоряжении лишь два вида средств: а) образцы для имитации в форме устных или письменных текстов, полученные от информантов, и б) набор правил, известный п