УМК по словообразованию Антипова НОВЫЙ

ГОУ ВПО «Кемеровский государственный университет»
Кафедра стилистики и риторики









Учебно-методический комплекс по дисциплине

«Современный русский язык. Словообразование»

для специальности 031001 «Филология»




















Кемерово 2008 г.




СОГЛАСОВАНО:
СОГЛАСОВАНО:

Декан ________________ факультета
Ф.И.О._________________________
«_____»__________________ 200__г.
Первый проректор КемГУ
Б.П.Невзоров___ _________________
«_____»__________________ 200__г.

УМК обсуждено и одобрено
Ученым советом ___________ факультета
Протокол №___ от «___»_________200__г.
Председатель ученого совета факультета, Декан ________________ факультета
Ф.И.О._________________________
«_____»__________________ 200__г.
УМК обсуждено и одобрено
Научно-методическим советом КемГУ
Протокол №___ от «___»_________200__г.
Председатель НМС, первый проректор КемГУ
Б.П.Невзоров ___________________
«_____»__________________ 200__г.


ОБСУЖДЕНО :
РАССМОТРЕНО:

Зав.кафедрой
Ф.И.О._________ _________________
«_____»__________________ 200__г.
Председатель методической комиссии
Ф.И.О. ___________________
«_____»__________________ 200__г.

УМК обсуждено и одобрено
На заседании кафедры
Протокол №___ от «___»_________200__г.
Зав.кафедрой (название кафедры)
Ф.И.О.______________________________
«_____»__________________ 200__г.
УМК обсуждено и одобрено
Методической комиссией_____факультета
Протокол №___ от «___»_________200__г.
































СОДЕРЖАНИЕ


стр.
Рабочая программа.... 4-24
Методические рекомендации
по изучению дисциплины. 25-26
Учебно-методические материалы 27-263
Оценочные и диагностические средства итоговой
государственной аттестации и учебно-методическое
обеспечение их проведения .. 263-275


































Федеральное агентство по образованию
ГОУ ВПО «Кемеровский государственный университет»
Кафедра стилистики и риторики




«Утверждаю»
Декан ФФиЖ Кем ГУ
к. п. н., доцент А.В. Клишин _____________________________
«____»_________________ 2008 г.



Рабочая программа
по дисциплине «Современный русский язык. Словообразование»
для специальности 031001 «Филология», ОПД.Ф.13
факультет филологии и журналистики



курс: 2 (ОЗО – 2) экзамен: 3 семестр (ОЗО – 3)
семестр: 3 (ОЗО – 3)
лекции: 36 ч. (ОЗО – 14)
практические занятия: 36 ч. (ОЗО – 10)
самостоятельные занятия: 76 ч. (ОЗО – 124)
всего: 148 ч.



Составители: д.ф.н., профессор кафедры стилистики и риторики
А. Г. Антипов







Кемерово 2008 г.





Рабочая программа дисциплины «Современный русский язык. Словообразование» федерального компонента цикла ОПД.Ф.13 составлена в соответствии с Государственным образовательным стандартом высшего профессионального образования второго поколения по специальности 031001 – «Филология» на основании типовой программы гуманитарных и социально-экономических дисциплин высших учебных заведений, рекомендованных Министерством образования Российской Федерации – М., 2001 г.

Рабочая программа обсуждена на заседании кафедры стилистики и риторики
Протокол № ___ от «___» ________ 200__ г.
Зав. кафедрой ___________________________ д.ф.н., проф. Араева Л.А.

Одобрено методической комиссией факультета филологии и журналистики КемГУ
Протокол № ___ от «___» ________ 200 __ г.
Председатель_________________________ к.ф.н., доцент Ащеулова И.В.























Пояснительная записка.
Курс «Современный русский язык. Словообразование» имеет особое значение для преподавания лингвистических дисциплин на филологическом факультете. Теоретические положения одного из наиболее молодых разделов русистики служат основой для формирования нового аспекта характеристики системы языка, тесно связанного своими межуровневыми связями как с явлениями уже изученных студентами языковых уровней (фонетикой и лексикой), так и с теми языковыми фактами, которые студентам еще предстоит освоить (морфологией и синтаксисом). Поэтому помимо основных задач формирования у студентов дериватологических представлений, курс словообразования играет важную пропедевтическую роль, подготавливая студентов к восприятию понятий морфологии и синтаксиса. Ведущее же направление осваиваемого на этом этапе лингвистической подготовки студентов анализами заключается в том, чтобы представить необходимый переход от рассмотрения односторонних единиц фонетики и семантики к тому их осознанию, которое приводит к пониманию значимости двусторонних, знаковых процессов, на которых основываются такие динамические тенденции языка, как деривационные. Отсюда внимание, уделяемое в курсе проблематике знака и тем уникальным функциям, которые выполняют единицы словообразования в представлении системных семиотических отношений в их динамическом функционировании. Кроме того, проблемы порождения знака рассматриваются в рамках курса с позиций нового для филологов понятия – структуры слова как «сгущенного пучка» признаков единиц системы и их парадигматических отношений, т.е. с точки зрения структурной выстроенности иерархических связей, обусловливающих процесс формирования системы систем. Разноаспектность подачи данного понятия обусловливает внимание к терминосистемам по меньшей мере трех самостоятельных дисциплин – морфемики, морфонологии и семантического словообразования. Изучение этих терминосистем в курсе словообразования преследует цель представить различные уровни системной мотивированности структуры слова и степени их актуальности в процессах деривации. Предлагаемое содержание вузовской дисциплины учитывает современный научный уровень развития словообразования. В частности, наряду с традиционными структурными линиями интерпретации деривационных процессов, используются новейшие, когнитивные методики ономасиологического, пропозиционального и концептуального анализа, необходимые для формирования исследовательской культуры студента.
Задачи изучения дисциплины:
совершенствовать навыки лингвистического анализа языковых знаков на основе осмысления теоретических вопросов их системной мотивированности;
выработать умение оценивать динамические явления функционирования словообразовательной системы языка с позиций актуальных направлений дериватологии;
сформировать навыки морфемного, морфонологического и словообразовательного анализа.

2. Тематическое планирование.
Тематический план
Темы
Объем часов
Лекций
Практических
Используемые наглядные методические пособия
СРС
Формы контроля

1. Основы теории
дериватологии


14
8
2
Раздаточный материал
4
Микрозачет
(сентябрь)

2. Семиотические
признаки
производного
слова
22
6
4
Раздаточный материал
12
Микрозачет
(сентябрь)

3. Словообразовательная морфемика и
морфонология
48
10
8
Раздаточный
материал
30
Контрольная работа
(октябрь)

4. Словообразовательная мотивация и
производность
64
12
22
Раздаточный
материал
30
Контрольная работа
(ноябрь-декабрь)

Итого
148
36
36

76



3. Основные знания, умения и навыки, которые должен приобрести студент, изучающий этот курс.

Содержание дисциплины
Лекционные занятия
1-2. Словообразование как особый раздел языкознания (4 часа).
Проблема выделения словообразования в качестве самостоятельной лингвистической дисциплины.
Типы деривационных связей в языке и их специфика на словообразовательном уровне. Феномен словообразовательной производности.
Межуровневая природа словообразования. Отражение в структуре производного слова системных связей словообразования с морфологией, лексикой и синтаксисом. Функции словообразования.
Морфологический, лексический и синтаксический аспекты словообразовательного анализа.
Соотношение исследовательских задач словообразования, морфемики и морфонологии.
3. Актуальные направления дериватологических исследований (2 часа).
Теоретические аспекты исследования словообразовательной системы как отражение межуровневой природы процессов деривации: словообразование морфологическое, лексическое и синтаксическое.
Вклад словообразования в исследование фундаментального семантического противоположения лексических и грамматических значений.
Семантические вопросы словообразование и ономасиологический аспект дериватологии.
Содержание пропозиционального направления дериватологических исследований.
4. Актуальные проблемы когнитивного словообразования (2 часа). Роль словообразования в формировании языковой картины мира. Соотношение ономасиологических и когнитивных задач современной дериватологии.
5. Феномен языкового знака и роль единиц словообразования в представлении его мотивационной природы (2 часа).
Спор Соссюра – Бенвениста о природе языкового знака. Концепция языкового знака Пирса – Якобсона. Иконические, индексальные и символические признаки языкового знака. Понятие мотивированного знака в семиотике Гумбольдта – Потебни. Словообразование как показатель мотивированности и мотивационных отношений в системе языковых уровней. Явления словообразовательной мотивации и производности.
6-7. Формально-семантические свойства производного слова (4 часа).
Структура производного слова как иерархическая организация знаковых планов выражения и содержания.
Отражение межуровневой природы словообразования в структуре производного слова. Уровни представления формально-семантических свойств производных знаков.
Морфологическая и словообразовательная структуры производного слова. Соотношение понятий членимости и производности. Единицы представления морфологической и словообразовательной структур. Морфемика и морфонология как особые уровни представления структуры производного слова.
Определение ономасиологической структуры производного слова. Понятия ономасиологического базиса, ономасиологического признака и ономасиологической связки.
Ономасиологическая структура и словообразовательное значение.
Семантическая и смысловая структуры производного слова.
8-9. Словообразовательная морфемика (4 часа).
Предметная область морфемики и ее место в кругу лингвистических дисциплин, изучающих структуру слова.
Морфемная структура производного слова и единицы ее представления.
Морфема как минимальная значимая единица языка: знаковая природа и функции морфемы, ее своеобразие в системе уровневых единиц языка (дифференциальные признаки морфемы в ее соотношении с фонемой, словом, предложением).
Специфика плана выражения морфемы: возможность материально выраженных и нулевых морфем, критерии установления нулевых морфем. Свойство формального видоизменения (альтернирования) материально выраженных морфем.
Парадигматическое устройство морфемы: единицы системного анализа формальных модификаций морфем (соотношение понятий морфемы, морфа, субморфа, алломорфа, варианта морфемы).
Аффиксоиды, радиксоиды и унификсы.
Специфика плана содержания морфемы: функциональная значимость морфемы, стратификация языковых значений в морфемной структуре слова.
Основания классификации морфем: по роли в организации слова (различия корневых и аффиксальных морфем), по степени свободы функционирования (разграничение свободных и связанных морфем и их основных корневых и аффиксальных разновидностей), по позиции в слове (выделение аффиксальных морфем – префиксов, суффиксов, постфиксов, вопрос об интерфиксах и конфиксах /циркумфиксах/), по функциональному типу (противопоставление словоизменительных и словообразовательных аффиксов и их основных разновидностей – флексий, собственно словообразовательных и основообразовательных аффиксов).
Морфемный анализ слова: принципы и процедуры его проведения.
Операциональный и типологический уровни морфемного анализа.
Формально-структурный и словообразовательно-семантический подходы к вычленению деривационных аффиксов.
Понятие морфемной структуры слова. Этапы установления морфемной структуры слова: а) выделение основы (определение словоизменительных аффиксов); б) членение основы: основные приемы членения основ (подбор однокорневых слов, использование словообразовательного квадрата и словообразовательных пропорций); в) типы основ по степени их членимости.
10. Пути формирования словообразовательной морфемики (2 часа).
Изменения морфемной членимости производного слова.
Изменения стратификации значений в морфологической структуре производного слова. Формирование омонимичных и полисемантичных морфем: явления декорреляции, морфологизации и реэтимологизации.
Изменения фонологической противопоставленности компонентов морфологической структуры производного слова. Семантическая «поляризация» фонологически противопоставленных вариантов морфем.
11-12. Словообразовательная морфонология как раздел языкознания (4 часа).
Определение морфонологии в современном языкознании.
Морфонология и словообразование в системе языка, их соотношение с фонологией и морфологией.
Предметная область словообразовательной морфонологии.
Изменения фонологической структуры морфемы как объект морфонологического анализа производного слова. Причины морфонологического варьирования словообразовательной структуры слова.
Морфонологическая структура производного слова и единицы ее описания. Соотношение понятий морфема – морф – субморф. Морфонема и субморф как основные единицы морфонологии.
Основные морфонологические процессы в структуре русского производного слова. Чередования фонем, их структурная классификация и системная нагрузка. Вопрос о продуктивности морфонологического чередования.
Освещение вопроса об интерфиксах в современной русистике. Интерфиксация как морфонологический процесс русского словообразования. Виды интерфиксов.
Функции словообразовательной морфонологии. Вопрос о знаковой природе морфонологических явлений. Морфологизация и семасиологизация морфонологических процессов.
13-14. Внутренняя форма производного слова и его семиотические характеристики (4 часа).
Содержание понятия «внутренняя форма» в теории лексикологии и словообразования. Инферентность производного слова как специфическое свойство внутренней формы производного знака. Функциональность компонентов иерархической структуры производного слова как отражение деривационного потенциала его внутренней формы.
Соотношение понятий членимости и производности в современной русистике.
Мотивированность и мотивационные отношения в системе языковых уровней. Понятие мотивированности в словообразовании. Словообразовательная мотивация и производность.
Словообразовательная производность как особый тип семиотической связи единиц языка. Основные признаки производного слова. Функциональные типы производных слов.
Понятие основы слова. Основы членимые и нечленимые. Разные точки зрения на членимость слова. Случаи асимметрии морфологической и словообразовательной структур производного слова. Степени членимости и словообразовательной мотивированности.
Мотивирующее слово как особый тип мотивирующих единиц. Формально-семантические критерии определения мотивирующего слова. Влияние речевых факторов на мотивацию. Нетиповые случаи мотивации. Роль аналогии.
Типы словообразовательной мотивации. Явление множественной мотивации и его роль в процессе формирования словообразовательной структуры слова. Признаки полимотивированных лексем.
Принципы и приемы словообразовательного анализа на его операциональном уровне. Цель словообразовательного анализа, его отличие от морфемного и формообразовательного. Уровни и разновидности словообразовательного анализа.
15. Единицы представления системных словообразовательных отношений (2 часа).
Комплексный характер словообразовательной структуры производного слова.
Компоненты словообразовательной структуры как единицы описания системных словообразовательных отношений.
Понятие словообразовательной системы языка. Проблема разграничения «простых» и «комплексных» единиц словообразовательной системы.
Значение иерархических связей единиц словообразовательной системы.
Представления о классификационной системообразующей значимости комплексных единиц словообразования.
Формально-семантические специфика основных единиц словообразовательной системы (способа словообразования, словообразовательной категории, словообразовательного типа и словообразовательного гнезда).
16-18. Словообразовательная семантика как особый тип языкового содержания (6 часов).
Ономасиологическая структура деривата как моделирование его семантического своеобразия. Особенности семантической референции и стратификация значений производной лексики.
Словообразовательное значение в общей типологии языковых значений. Отличия словообразовательных значений от лексических и грамматических.
Явление фразеологичности (идиоматичности) семантики производного слова. Факторы идиоматичности в словообразовании.
Основания классификации словообразовательных значений.
Категориальная семантика производящего и производного слов и возможности ее конкретизации. Соотношение понятий «системное» и «функциональное» при описании семантики производного слова.
Типология словообразовательных значений. Отличия мутационных и модификационных словообразовательных значений. Явление транспозиции в словообразовании.
Виды словообразовательных значений с учетом межуровневых связей словообразования с лексикой и грамматикой. Основные уровни иерархической модели словообразовательного значения Янценецкой – Араевой.
Словообразовательный тип как единица организации словообразовательной системы. Определение словообразовательного типа в современной лингвистике. Формально-семантические характеристики дериватов одного словообразовательного типа. Функции словообразовательных типов.
Системные свойства словообразовательного типа. Соотношение понятий регулярности и продуктивности. Критерии эмпирической и системной продуктивности словообразовательного типа.
Морфонологические модели и семантические образцы как единицы описания системных свойств словообразовательных типов.
Семантическая структура словообразовательного типа. Основные уровни иерархической организации словообразовательного типа как семантической микросистемы.
Основания семантической классификации словообразовательных типов по соотношению производящего и производного слов (транспозиционные и нетранспозиционные словообразовательные типы), характеру деривации (словообразовательные типы лексической, синтаксической и компрессивной деривации) и виду словообразовательного значения (модификационные, мутационные и “эквивалентностные” словообразовательные типы).
Словообразовательная парадигматика.
Морфонологическая асимметрия словообразовательных структур. Алломорфия суффикса как показатель формальных и семантических сдвигов в структуре словообразовательного типа.
Полисемия производного слова. Специфика реализации семантической структуры производного полисеманта. Функции мотивирующего и форманта в представлении семантики производного слова. Пути формирования производного полисеманта.
Синонимия производного слова. Семантические различия лексической и словообразовательной синонимии. Лексико-словообразовательный и словообразовательно-пропозициональный уровни представления семантических оппозиций синонимичных словообразовательных типов.

Практические и семинарские занятия
1. Словообразование и теория номинации (2 часа).
Проблема выделения словообразования в качестве самостоятельной лингвистической дисциплины.
Межуровневая природа словообразования.
Типы деривационных связей в языке и их специфика на словообразовательном уровне.
Функции словообразования.
Номинативная деятельность человека и роль словообразования в процессе номинации. Роль ономасиологических структур в процессе познания. Вторичная номинация как категоризация знаний человека. Словообразование как акт номинации. Ономасиологическое своеобразие производных знаков. Пропозициональная природа производного слова.
Отражение в структуре производного слова системных связей словообразования с лексикой, морфологией и синтаксисом.
Аспекты определения структуры производного слова.
2-3. Формально-семантические свойства производного слова (4 часа).
Определение языкового знака в лингвосемиотике. Иконические, индексальные и символические признаки языкового знака.
Спор Ф. де Соссюра и Э. Бенвениста о природе языкового знака.
Мотивированность как категориальное свойство системы языка.
Мотивированность и мотивационные отношения в системе языковых уровней.
Понятие мотивированности в словообразовании. Словообразовательная мотивация и производность.
Семиотические свойства производного слова.
Структура производного слова как иерархическая организация знаковых планов выражения и содержания.
Отражение межуровневой природы словообразования в структуре производного слова. Уровни представления формально-семантических свойств производных знаков.
Морфологическая и словообразовательная структуры производного слова. Соотношение понятий членимости и производности. Единицы представления морфологической и словообразовательной структур. Морфемика и морфонология как особые уровни представления морфологической и словообразовательной структур.
Определение ономасиологической структуры производного слова. Понятия ономасиологического базиса, ономасиологического признака и ономасиологической связки.
Ономасиологическая структура и словообразовательное значение.
Семантическая и смысловая структуры производного слова.
4-5. Морфологическая структура производного слова (1): Словообразовательная морфемика (4 часа).
Предметная область морфемики и ее место в кругу лингвистических дисциплин.
Морфемная структура слова и единицы ее представления.
Морфема как минимальная значимая единица языка: знаковая природа и функции морфемы, ее своеобразие в системе уровневых единиц языка (дифференциальные признаки морфемы по сравнению с фонемой, словом, предложением).
Специфика плана выражения морфемы: возможность материально выраженных и нулевых морфем, свойство формального видоизменения (альтернирования) материально выраженных морфем.
Парадигматическое устройство морфемы: единицы системного анализа формальных модификаций морфем (соотношение понятий морфемы, морфа, субморфа, алломорфа, варианта морфемы).
Специфика плана содержания морфемы: функциональная значимость морфемы, стратификация языковых значений в морфемной структуре слова.
Основания классификации морфем: по роли в организации слова (различия корневых и аффиксальных морфем), по степени свободы функционирования (разграничение свободных и связанных морфем и их основных корневых и аффиксальных разновидностей), по позиции в слове (выделение аффиксальных морфем – префиксов, суффиксов, постфиксов, вопрос об интерфиксах и конфиксах /циркумфиксах/), по функциональному типу (противопоставление словоизменительных и словообразовательных аффиксов и их основных разновидностей – флексий, собственно словообразовательных и основообразовательных аффиксов).
Морфемный анализ слова: принципы и процедуры его проведения.
Этапы установления морфемной структуры слова: а) выделение основы (определение словоизменительных аффиксов); б) членение основы: основные приемы членимости основ (подбор однокорневых слов, использование словообразовательного квадрата и словообразовательных пропорций); в) типы основ по степени их членимости.
6. Морфологическая структура производного слова (2): Исторические изменения морфологической структуры производного слова (2 часа).
Опрощение как ведущий процесс исторических изменений морфемной структуры производного слова: содержание, причины и функции.
Переразложение как ведущий процесс исторических изменений морфемной структуры производного слова: содержание, причины и функции.
Вопрос о сущности и причинах усложнения.
Этимологический анализ: задачи и методика проведения. Лингводидактическая значимость этимологического анализа в школьном и вузовском курсах русского языка.
7. Морфологическая структура производного слова (3): Словообразовательная морфонология (2 часа).
Определение морфонологии в современном языкознании.
Морфонология и словообразование в системе языка.
Предметная область словообразовательной морфонологии.
Изменения фонологической структуры морфемы как объект морфонологического анализа производного слова.
Причины морфонологического варьирования словообразовательной структуры слова.
Основные морфонологические процессы в структуре русского производного слова.
Морфонологическая структура производного слова и единицы ее описания: понятия морфонемы и субморфа.
Функции словообразовательной морфонологии. Вопрос о знаковой природе морфонологических явлений.
8. Словообразовательная структура производного слова (1): Членимость и производность (2 часа).
Мотивированность и мотивационные отношения в системе языковых уровней.
Понятие мотивированности в словообразовании. Словообразовательная мотивация и производность.
Словообразовательная производность как особый тип семиотической связи единиц языка. Основные признаки производного слова.
Соотношение признаков членимости и производности. Случаи асимметрии морфологической и словообразовательной структур производного слова.
Степени членимости и словообразовательной мотивированности.
Типы словообразовательной мотивации.
Явление множественной мотивации и его роль в процессе формирования словообразовательной структуры слова.
Признаки полимотивированных лексем.
Значимость семантического критерия в определении отношений словообразовательной производности.
9-11. Словообразовательная структура производного слова (2): Единицы представления системных словообразовательных отношений (6 часов).
Комплексный характер словообразовательной структуры производного слова.
Компоненты словообразовательной структуры как единицы описания системных словообразовательных отношений.
Понятие словообразовательной системы языка. Проблема разграничения «простых» и «комплексных» единиц словообразовательной системы.
Значение иерархических связей единиц словообразовательной системы.
Представление о классификационной значимости комплексных единиц словообразования.
Системообразующий статус комплексных единиц словообразования. Словообразовательные пары и цепи, их соотношение. Словообразовательная парадигма и ее отличие от морфологической. Строение словообразовательных парадигм. Конкретные и типовые словообразовательные парадигмы.
Способ словообразования как единица организации плана выражения словообразовательных структур. Диахронные и синхронные классификации способов словообразования.
Проблема определения семиологических функций словообразовательной категории. Словообразовательные категории разной степени абстракции.
Словообразовательный тип и словообразовательное гнездо как двусторонние единицы представления системных словообразовательных отношений. Словообразовательное гнездо, его строение. Типология словообразовательных гнезд.
12-14. Ономасиологическая структура производного слова (1): Словообразовательная семантика (6 часов).
Ономасиологическая структура деривата как моделирование его семантического своеобразия. Особенности семантической референции и стратификации значений производной лексики.
Явление фразеологичности (идиоматичности) семантики производного слова. Факторы идиоматичности в словообразовании.
Словообразовательное значение в общей типологии языковых значений. Отличия словообразовательных значений от лексических и грамматических.
Основания классификации словообразовательных значений:
Категориальная семантика производящего и производного слов и возможности ее конкретизации. Соотношение понятий «системное» и «функциональное» при описании семантики производного слова.
Типология словообразовательных значений. Отличия мутационных и модификационных словообразовательных значений. Явление транспозиции в словообразовании.
Виды словообразовательных значений с учетом межуровневых связей словообразования с лексикой и грамматикой. Основные уровни иерархической модели словообразовательного значения Янценецкой – Араевой.
Роль словообразовательной семантики в языковой категоризации мира.
15-16. Ономасиологическая структура производного слова (2): Семантика словообразовательного типа (4 часа).
Словообразовательный тип как единица организации словообразовательной системы. Функции словообразовательных типов.
Формально-семантические характеристики словообразовательного типа.
Системные свойства словообразовательного типа. Соотношение понятий регулярности и продуктивности. Критерии эмпирической и системной продуктивности словообразовательного типа.
Морфонологические модели и семантические образцы как единицы описания системных границ словообразовательных типов.
Семантическая структура словообразовательного типа. Основные уровни иерархической организации словообразовательного типа как семантической микросистемы.
Основания семантической классификации словообразовательных типов по соотношению производящего и производного слов (транспозиционные и нетранспозиционные словообразовательные типы), характеру деривации (словообразовательные типы лексической, синтаксической и компрессивной деривации) и виду словообразовательного значения (модификационные, мутационные и “эквивалентностные” словообразовательные типы).
17-18. Ономасиологическая структура производного слова (3): Асимметрия производного знака в структуре словообразовательного типа (4 часа).
Понятие асимметрии языкового знака. Структурный и функциональный аспекты асимметрии языковой системы.
Формально-семантические типы асимметрии производного знака.
Морфонологическая асимметрия словообразовательных структур. Алломорфия суффикса как показатель формальных и семантических сдвигов в структуре словообразовательного типа.
Полисемия производного и непроизводного слова. Специфика реализации семантической структуры производного полисеманта. Функции мотивирующего и форманта в представлении семантики производного слова. Пути формирования производного полисеманта.
Синонимия производного слова. Семантические различия лексической и словообразовательной синонимии. Уровни представления семантических оппозиций синонимичных словообразовательных типов.

Учебно-методические материалы по дисциплине

Список основной учебной литературы

Сведения об учебниках
Количество экземпляров в библиотеке на момент утверждения программы

Наименование, гриф
Автор
Год издания


Современный русский язык (без грифа)
под ред. В.А. Белошапковой
1977
1981
1989
1990
1999
24
77
143
96
1

Современный русский язык. Словообразование (допущено Министерством просвещения СССР в качестве учебного пособия для студентов педагогических институтов по специальности № 2101 «Русский язык и литература»)
Е.А. Земская
1973
2005



40
1

Основные вопросы словообразования в современном русском литературном языке. Учебное пособие (без грифа)
А.И. Моисеев
1987


1


Современный русский язык. Морфемика и словообразование (рекомендовано Государственным комитетом Российской Федерации по высшему образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению и специальности «Филология»)



В.Н.Немченко
1994






23

Современный русский язык. Морфология (допущено Министерством просвещения СССР в качестве учебного пособия для студентов педагогических институтов по специальности № 2101 «Русский язык и литература»)
Н.М.Шанский, А.Н. Тихонов
1981
1987



90
4


Дополнительная литература
Антипов А.Г. Алломорфное варьирование суффикса в словообразовательном типе (на материале русских говоров). Томск, 2001.
Антипов А.Г. Словообразование и фонология. Словообразовательная мотивированность звуковой формы. Томск, 2001.
Араева Л.А. Словообразовательный тип как семантическая микросистема. Суффиксальные субстантивы (на материале русских говоров). Кемерово, 1994.
Балакай А.Г. Некоторые спорные вопросы морфемного анализа в вузе и в школе // Русский язык в школе, 1990, № 4.
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Блинова О.И. Явление мотивации слов. Лексикологический аспект. Томск, 1984.
Булгакова О.А. Полисемия суффиксальных субстантивов: АКД. Томск, 1994.
Винокур Г.О. Заметки по русскому словообразованию // Г.О. Винокур. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.
Земская Е.А. Словообразование как деятельность. М., 1992.
Земская Е.А. Активные процессы современного словопроизводства // Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). М., 1996.
Земская Е.А., Китайгородская М.В., Ширяев Е.Н. Русская разговорная речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М., 1981.
Зубкова Л.Г. Категориальная мотивированность означающего и его связи с означаемым (к обоснованию принципа знака) // Актуальные направления функциональной лингвистики. Томск, 2001.
Катышев П.А. Мотивационная многомерность словообразовательной формы. Томск, 2001.
Кубрякова Е.С. Что такое словообразование. М., 1965.
Кубрякова Е.С. Теория номинации и словообразование // Языковая номинация. Виды наименований. М., 1977.
Кубрякова Е.С. Части речи в ономасиологическом освещении. М., 1978.
Кубрякова Е.С. Семантика производного слова // Аспекты семантических исследований. М., 1980.
Кубрякова Е.С. Стратификация значений в морфологической структуре слова // Морфемика. Принципы и методы системного описания. Л., 1987.
Кубрякова Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М., 1988.
Кубрякова Е.С. Морфонология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Кубрякова Е.С. Ономасиология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Кубрякова Е.С. Словообразование // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Кубрякова Е.С. Формальные и содержательные характеристики производного слова // Вопросы словообразования и номинативной деривации в славянских языках. Гродно, 1990.
Кубрякова Е.С. Возвращаясь к определению знака // Вопросы языкознания, 1993, № 4.
Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. М., 1997.
Кубрякова Е.С., Панкрац Ю.Г. Морфонология в описании языков. М., 1983.
Лопатин В.В. Так называемая интерфиксация и проблемы структуры слова в русском языке // Вопросы языкознания, 1975, № 4.
Лопатин В.В. Русская словообразовательная морфемика. Проблемы и принципы описания. М., 1977.
Лопатин В.В. Морфемика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Максимов В.И. Структура и членение слова. Л., 1975.
Милославский И.Г. Вопросы словообразовательного синтеза. М., 1980.
Общее языкознание. Внутренняя структура языка. М., 1972.
Потиха З.А. Школьный словарь строения слов русского языка. М., 1987.
Развитие словообразования современного русского литературного языка. Членимость слова. М., 1975.
Русский язык и советское общество. Словообразование современного русского литературного языка. М., 1968.
Скорнякова М.Ф. Трудные случаи морфемного и словообразовательного анализа. Свердловск, 1983.
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.
Телия В.Н. Номинация // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Тихонов А.Н. Множественность словообразовательной структуры слова // Русский язык в школе, 1970, № 4.
Улуханов И.С. Словообразовательная семантика в русском языке и принципы ее описания. М., 1977.
Улуханов И.С. Мотивация и производность (о возможностях синхронно-диахронного описания языка) // Вопросы языкознания, 1992, № 2.
Улуханов И.С. О степенях словообразовательной мотивированности слов // Вопросы языкознания, 1992, № 4.
Улуханов И.С. Единицы словообразовательной системы языка и их лексическая реализация. М., 1996.
Шанский Н.М. Очерки по русскому словообразованию. М., 1968.
Шанский Н.М. Русский язык. Лексика. Словообразование. М., 1975.
Щарандин А.Л. О некоторых вопросах словообразования в школьных учебниках и пособии «Русский язык» // Русский язык в школе, 1990, № 5.
Якобсон Р.О. В поисках сущности языка // Семиотика. М., 1983.
Янценецкая М.Н. Семантические вопросы теории словообразования. Томск, 1979.
Янценецкая М.Н., Араева Л.А. Явление множественной мотивации в русском языке // Производное слово и способы его функционирования. Кемерово, 1990.
Вопросы к экзамену
1. Словообразование как особый раздел языкознания: предметная область, задачи, аспекты исследования и место в системе лингвистических дисциплин.
2. Актуальные направления дериватологических исследований.
3. Словообразование и теория номинации.
4. Актуальные проблемы когнитивного словообразования.
5. Феномен языкового знака и роль единиц словообразования в представлении его мотивационной природы.
6. Формально-семантические свойства производного слова.
7. Морфологическая и словообразовательная структуры производного слова. Соотношение понятий членимости и производности. Единицы представления морфологической и словообразовательной структур. Морфемика и морфонология как особые уровни представления структуры производного слова.
8. Определение ономасиологической структуры производного слова. Понятия ономасиологического базиса, ономасиологического признака и ономасиологической связки.
9. Словообразовательная морфемика.
10. Морфема как минимальная значимая единица языка: знаковая природа и функции морфемы, ее своеобразие в системе уровневых единиц языка (дифференциальные признаки морфемы в ее соотношении с фонемой, словом, предложением).
11. Специфика плана выражения морфемы: возможность материально выраженных и нулевых морфем, критерии установления нулевых морфем. Свойство формального видоизменения (альтернирования) материально выраженных морфем.
12. Специфика плана содержания морфемы: функциональная значимость морфемы, стратификация языковых значений в морфемной структуре слова.
13. Основания классификации морфем.
14. Морфемный анализ слова: принципы и процедуры его проведения.
15. Понятие морфемной структуры слова. Этапы установления морфемной структуры слова.
16. Пути формирования словообразовательной морфемики.
17. Опрощение как ведущий процесс исторических изменений морфемной структуры производного слова: содержание, причины и функции.
18. Переразложение как ведущий процесс исторических изменений морфемной структуры производного слова: содержание, причины и функции.
19. Вопрос о сущности и причинах усложнения.
20. Этимологический анализ: задачи и методика проведения. Лингводидактическая значимость этимологического анализа в школьном и вузовском курсах русского языка.
21. Словообразовательная морфонология как раздел языкознания.
22. Изменения фонологической структуры морфемы как объект морфонологического анализа производного слова. Причины морфонологического варьирования словообразовательной структуры слова.
23. Основные морфонологические процессы в структуре русского производного слова. Чередования фонем, их структурная классификация и системная нагрузка. Вопрос о продуктивности морфонологического чередования.
24. Освещение вопроса об интерфиксах в современной русистике. Интерфиксация как морфонологический процесс русского словообразования. Виды интерфиксов.
25. Морфонологическая структура производного слова и единицы ее описания. Соотношение понятий морфема – морф – субморф. Морфонема и субморф как основные единицы морфонологии.
26. Функции словообразовательной морфонологии. Вопрос о знаковой природе морфонологических явлений. Морфологизация и семасиологизация морфонологических процессов.
27. Внутренняя форма производного слова и его семиотические характеристики.
28. Соотношение понятий членимости и производности в современной русистике.
29. Словообразовательная производность как особый тип семиотической связи единиц языка. Основные признаки производного слова. Функциональные типы производных слов.
30. Понятие основы слова. Основы членимые и нечленимые. Разные точки зрения на членимость слова. Случаи асимметрии морфологической и словообразовательной структур производного слова. Степени членимости и словообразовательной мотивированности.
31. Мотивирующее слово как особый тип мотивирующих единиц. Формально-семантические критерии определения мотивирующего слова. Влияние речевых факторов на мотивацию. Нетиповые случаи мотивации. Роль аналогии.
32. Типы словообразовательной мотивации. Явление множественной мотивации и его роль в процессе формирования словообразовательной структуры слова. Признаки полимотивированных лексем.
33. Принципы и приемы словообразовательного анализа на его операциональном уровне. Цель словообразовательного анализа, его отличие от морфемного и формообразовательного. Уровни и разновидности словообразовательного анализа.
34. Единицы представления системных словообразовательных отношений.
35. Системообразующий статус комплексных единиц словообразования. Словообразовательные пары и цепи, их соотношение. Словообразовательная парадигма и ее отличие от морфологической. Строение словообразовательных парадигм. Конкретные и типовые словообразовательные парадигмы.
36. Способ словообразования как единица организации плана выражения словообразовательных структур. Диахронные классификации способов словообразования.
37. Способ словообразования как единица организации плана выражения словообразовательных структур. Синхронные классификации способов словообразования.
38. Проблема определения семиологических функций словообразовательной категории. Словообразовательные категории разной степени абстракции.
39. Словообразовательный тип и словообразовательное гнездо как двусторонние единицы представления системных словообразовательных отношений. Словообразовательное гнездо, его строение. Типология словообразовательных гнезд.
40. Словообразовательная семантика как особый тип языкового содержания.
41. Явление фразеологичности (идиоматичности) семантики производного слова. Факторы идиоматичности в словообразовании.
42. Основания классификации словообразовательных значений.
43. Виды словообразовательных значений с учетом межуровневых связей словообразования с лексикой и грамматикой. Основные уровни иерархической модели словообразовательного значения Янценецкой – Араевой.
44. Словообразовательный тип как единица организации словообразовательной системы. Определение словообразовательного типа в современной лингвистике. Формально-семантические характеристики дериватов одного словообразовательного типа. Функции словообразовательных типов.
45. Системные свойства словообразовательного типа. Соотношение понятий регулярности и продуктивности. Критерии эмпирической и системной продуктивности словообразовательного типа.
46. Семантическая структура словообразовательного типа. Основные уровни иерархической организации словообразовательного типа как семантической микросистемы.
47. Основания семантической классификации словообразовательных типов.
48. Морфонологическая асимметрия словообразовательных структур. Алломорфия суффикса как показатель формальных и семантических сдвигов в структуре словообразовательного типа.
49. Полисемия производного слова. Специфика реализации семантической структуры производного полисеманта. Функции мотивирующего и форманта в представлении семантики производного слова. Пути формирования производного полисеманта.
50. Синонимия производного слова. Семантические различия лексической и словообразовательной синонимии. Лексико-словообразовательный и словообразовательно-пропозициональный уровни представления семантических оппозиций синонимичных словообразовательных типов.
Вопросы для самостоятельной и индивидуальной работы
Словообразование и языковая картина мира.
Литература: Кубрякова Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М., 1988.
Мотивированность как категориальное свойство системы языка.
Литература: Зубкова Л.Г. Категориальная мотивированность означающего и его связи с означаемым (к обоснованию принципа знака) // Актуальные направления функциональной лингвистики. Томск, 2001.
Мотивационная природа языкового знака и ее оценка в семиотике.
Литература: Якобсон Р.О. В поисках сущности языка // Семиотика. М., 1983; Кубрякова Е.С. Возвращаясь к определению знака // Вопросы языкознания, 1993, № 4.
Вариативность знака в системе сущностных детерминант языковой системы.
Литература: Зубкова Л.Г. Сущностные свойства языковой системы и вариативность ее элементов // Явление вариативности в языке. Кемерово, 1997.
Динамика словообразовательной системы: симметрия и асимметрия производного слова.
Литература: Антипов А.Г. Алломорфное варьирование суффикса в словообразовательном типе (на материале русских говоров). Томск, 2001; Антипов А.Г. Симметрия / асимметрия словообразовательной формы // Актуальные направления функциональной лингвистики. Томск, 2001.
Стратификация значений в морфологической структуре слова.
Литература: Кубрякова Е.С. Основы морфологического анализа. М., 1974; Кубрякова Е.С. Стратификация значений в морфологической структуре слова // Морфемика. Принципы и методы системного описания. Л., 1987; Кубрякова Е.С. Формальные и содержательные характеристики производного слова // Вопросы словообразования и номинативной деривации в славянских языках. Гродно, 1990.
Множественность интерпретаций морфонологической структуры слова.
Литература: Земская Е.А. К проблеме множественности морфонологических интерпретаций слова (спорные случаи членения производных слов в современном русском языке) // Развитие современного русского языка 1972. Словообразование. Членимость слова. М., 1975; Лопатин В.В. Русская словообразовательная морфемика. Проблемы и принципы описания. М., 1977.
Словообразовательная морфонология и категоризация знаний.
Литература: Антипов А.Г. Алломорфное варьирование суффикса в словообразовательном типе (на материале русских говоров). Томск, 2001.
Словообразование и номинативная деятельность человека.
Литература: Кубрякова Е.С. Части речи в ономасиологическом освещении. М., 1978; Кубрякова Е.С. Типы языковых значений. Семантика производного слова. М., 1981; Кубрякова Е.С. Ономасиология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Функциональные свойства деривационных морфем и способы словообразования.
Литература: Голев Н.Д. Логический анализ синхронной типологии русских словообразовательных формантов // Семантико-стилистические параметры исследования слова и предложения. Барнаул, 1995; Янценецкая М.Н. Семантические вопросы теории словообразования. Томск, 1979.
Пропозициональная природа словообразования.
Литература: Араева Л.А. Парадигматические отношения на словообразовательном уровне. Кемерово, 1990; Араева Л.А. Словообразовательный тип как семантическая микросистема. Суффиксальные субстантивы (на материале русских говоров). Кемерово, 1994; Янценецкая М.Н. Пропозициональный аспект словообразования // Актуальные проблемы региональной лингвистики и истории Сибири. Кемерово, 1992.
Роль словообразовательной семантики в языковой категоризации мира.
Литература: Кубрякова Е.С. Семантика производного слова // Аспекты семантических исследований. М., 1980; Кубрякова Е.С. Типы языковых значений. Семантика производного слова. М., 1981; Кубрякова Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М., 1988; Улуханов И.С. Словообразовательная семантика в русском языке и принципы ее описания. М., 1977;
Тенденции развития словообразовательной системы русского языка.
Литература: Русский язык и советское общество. Словообразование современного русского литературного языка / Под ред. М.В. Панова. М., 1968.
Актуальные процессы русского словообразования.
Литература: Земская Е.А. Словообразование как деятельность. М., 1992; Земская Е.А. Активные процессы современного словопроизводства // Русский язык конца ХХ столетия. М., 1995; Костомаров В.Г. Русский язык на газетной полосе. М., 1971; Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи. СПб., 1999.
Специфика словообразования разговорной речи.
Литература: Земская Е.А. Русская разговорная речь. Лингвистический анализ и проблемы обучения. М., 1987; Земская Е.А. Словообразование как деятельность. М., 1992; Земская Е.А., Китайгородская М.В., Ширяев Е.Н. Русская разговорная речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М., 1981; Русская разговорная речь / Под ред. Е.А. Земской. М., 1973.
Особенности окказионального словообразования.
Литература: Белова Б.А. Окказиональное слово в синонимических отношениях // Русское слово в языке и речи. Кемерово, 1977, вып. 2; Белова Б.А. Об изучении окказионализмов художественной речи (к вопросу о термине) // Семантика слова и его функционирование. Кемерово, 1981; Белова Б.А. Авторское новообразование как элемент лексического варьирования текста // Словообразовательная система русских говоров Кузбасса. Кемерово, 1992; Земская Е.А. Неузуальное словообразование в системе номинативной деривации // Словообразование и номинативная деривация в славянских языках. Гродно,1986, ч. 1; Земская Е.А. Словообразование как деятельность. М., 1992; Изотов В.П., Панюшкин В.В. Неузуальные способы словообразования. Орёл,1997; Лыков А.Г. Окказиональное слово как лексическая единица речи // Филологические науки, 1971, № 5; Лыков А.Г. Можно ли окказиональное слово назвать неологизмом? // Руский язык в школе, 1972, № 2; Миськевич Г.И. , Чельцова Л.К. Новые слова, их принятие и нормативная оценка // Актуальные проблемы культуры речи. М.,1970; Миськевич Г.И. К вопросу о норме в словообразовании // Грамматика и норма. М., 1977; Намитокова Р.Ю. Авторские неологизмы: Словообразовательный аспект. Ростов н/Д., 1986; Улуханов И.С. Окказиональные чистые способы словообразования в современном русском языке // Изв. РАН. Сер. лит. и яз., 1992, № 1; Ханпира Э.И. Окказиональные элементы в современной речи // Стилистические исследования. М., 1972.



Методические рекомендации по изучению дисциплины


Основные теоретические блоки, осваиваемые студентами в рамках дисциплины «Современный русский литературный язык. Словообразование», а также система необходимых навыков лингвистического анализа, приобретаемых на этом этапе профессиональной подготовки студентов - все это изложено в рабочей программе курса, являющейся главным методическим источником организации учебной деятельности, своеобразным «сценарием» изучаемой дисциплины. Обращение к нему студентов является необходимым элементом организации лекционных и практических занятий, выполнения основных заданий СРС, контрольных, тренинговых и экзаменационных задач.
Дополнительно к рабочей программе в качестве методических рекомендаций по изучению дисциплины можно выделить следующие:
1. Лекционные занятия.
Благодаря содержанию лекционных занятий у студента формируются основные направления теоретического изучения ключевых проблем курса, что имеет свою специфику применительно к изучаемой дисциплине.
Во-первых, особая значимость лекционных занятий для студентов, изучающих проблемы словообразовательного анализа, объясняется широтой научной проблематики разных разделов современной русистики, обобщенных в рамках одного учебного курса. Наряду со словообразованием, синхронным и диахронным, рассматриваются проблемы еще двух научных разделов – морфемики и морфонологии. Эта междисциплинарность обусловливает особую обзорность лекционного изложения, восприятие которой студентами должно быть подготовлено. Поэтому к каждой лекции студентам рекомендуется освоить («забегая вперед») один из теоретических источников научного или учебного рассмотрения обсуждаемых на лекции проблем. Такая форма работы облегчает восприятие теоретического материала.
Во-вторых, проблематика курса до сих пор остается дискуссионной вследствие разноаспектности самой дериватологии и лингводидактических традиций представления ее основных вопросов. Отсюда авторская составляющая этого курса как необходимое требование рабочей программы. Это также диктует и особое внимание студентов, которое ими должно быть уделено именно лекционным занятиям. Именно содержание лекций закрепляется на семинарских занятиях, получает специальное обсуждение в той части проблем, которые остались недо- или совсем не понятыми.
В свете этого для усвоения основных понятий лекции рекомендуется прочтение тезисов лекции, предоставляемых перед каждым лекционным занятием лектором, соответствующего раздела учебного пособия, обобщающего лекционный материал (см. данный раздел УМК), сопоставление различных точек зрения исследователей по обозначенной к лекции литературе, оформление конспектов лекций, включая составление словарей ключевых научных концептов – терминологического минимума по каждой лекции. Список этих терминов оказывается рабочим, и в конце лекции выносится для выполнения промежуточных контрольных срезов (тестовых или анкетных заданий контроля над уровнем усвоения лингвистических понятий).
2. Практические занятия.
Специфика учебно-методического обеспечения дисциплины обусловливает особый характер организации практических занятий, связанных с созданием проблемных ситуаций теоретического и описательного характера (см. раздел УМК, отражающий систему практических занятий).
Для поддержания атмосферы научной дискуссии рекомендуется использование различных форм активизации когнитивных установок студентов:
1) формирование концептуальной базы семинаров: обязательное знакомство студентов с источниками из основного и дополнительного библиографического указателя (по одному из списков учебной и научной литературы), конспектирование (тезисное или расширенное) прочитанной литературы, создание личных библиотек;
2) планирование ответов по каждому из вынесенных к обсуждению вопросов семинарского занятия (написанию тезисного плана ответа способствует обращение к логике лекционной подачи материала и основным композиционным частям используемых на семинарах учебно-методических материалов)
3) подготовка устных выступлений по проблеме, вынесенной для специального рассмотрения в рамках семинара;
4) выполнение домашних тренинговых заданий практикума, письменное оформление которых способствует формированию и закреплению на семинарах навыков анализа структуры слова в морфемном, морфонологическом и словообразовательном аспектах;
5) обсуждение спорных моментов лингвистического анализа, что способствует усвоению основных понятий курса через решение контрольно-тренировочных задач, с их анализом и рецензированием непосредственно на семинаре или в рамках организации самостоятельной работы студентов.
3. Экзамен.
Подготовка к экзамену начинается не по окончании аудиторных занятий, а в течении всего семестра.
Это главная рекомендация!
Только студент, последовательно внявший всем пожеланиям, – не имеет проблем, знает, как логически четко и непротиворечиво построить свой ответ, умеет грамотно устанавливать общие и частные закономерности, ориентируясь прежде всего на ту научную картину мира, которую он стремился создать для себя.

Учебно-методические материалы

Учебное пособие «Актуальные проблемы русского словообразования»

Оглавление


Глава 1.
Словообразование как раздел языкознания:
история формирования предметной области и актуальные направления

Глава 2.
Словообразовательная морфемика:
основные единицы описания морфемной структуры производного слова

Глава 3.
Освещение проблемы членимости слова в русистике.
Понятие шкалы членимости

Глава 4.
Исторические изменения структуры производного слова:
членимость и стратификация единиц

Глава 5.
Словообразовательная морфонология

Глава 6.
Внутренняя форма слова и его
словообразовательная мотивированность

Глава 7.
Семантика производного слова.
Проблемы и аспекты изучения








Глава 1. Словообразование как раздел языкознания:
история формирования предметной области и актуальные направления

Словообразование, этот один из самых молодых разделов грамматики, выделившийся в самостоятельное направление лингвистических исследований лишь во второй половине 20 в., представляет собой сегодня важнейшую отрасль уровневой лингвистики, наряду с фонологией, лексикологией, морфологией и синтаксисом. Благодаря осознанию системности объекта словообразовательной науки, в языкознании стало возможным выделение и пограничных со словообразованием разделов морфемики и морфонологии, взаимосвязанных по объекту изучения. Формирование этих разделов лингвистики шло во многом параллельно, в стихии общих дискуссий, в ходе которых обозначался круг проблем, разрабатывались кардинальные походы их освещения, методы анализа, создавалась соответствующая терминология описания словообразовательных явлений языка, в их соотношении с процессами морфемики и морфонологии.
В современной науке термин «словообразование» (англ. word-formation, нем.Wortbildung) соотносится, во-первых, с процессом «словопроизводства», или «образования новых слов», - «образования слов, называемых производными, обычно на базе однокорневых слов по существующим в языке образцам и моделям с помощью разнообразных формальных средств», «путем соединения друг с другом корневых и аффиксальных морфем, а также основ (баз) данного языка в разных комбинациях по определенным моделям, включающим правила чередования звуков, определяющим тот или иной характер соединения и т.п.» [Ахманова 1966: 424; Кубрякова 1990: 467]. Во-вторых, словообразование – это «раздел языкознания, изучающий все аспекты создания, функционирования, строения и классификации производных слов» [Кубрякова 1990: 467]. В близких значениях в науке используются также и иноязычные термины «деривация» и «дериватология», как и для обозначения результата процесса словопроизводства, производного слова, нередко подводимого под термин «дериват». Следует отметить, что указанные иноязычные термины расширили свое значение в современной лингвистике. Первоначально под деривацией понимали аффиксальное словообразование – «образование новых слов при помощи аффиксов (или посредством дезаффиксации) согласно словообразовательным моделям, свойственным данному языку» [Ахманова 1966: 129]. Позднее, благодаря оформлению, не без влияния словообразования, общей теории деривации, включившей исследование не только актов образования слова, но и процессов порождения более крупных единиц, с термином деривация стал соотноситься процесс образования языковых единиц в целом. Однако в значении «словопроизводство» этот термин актуален и по сей день. Та же традиция использования в «широком» (в общеязыковом смысле) и «узком» (исключительно в связи с актами словопроизводства) понимании характерна и для терминов «дериват» и «дериватология».
Положение о том, что словообразование не только является самостоятельной научной дисциплиной в системе лингвистических парадигм и направлений, но и образует особый уровень языковой системы, - одно из фундаментальных достижений языкознания 20 в. С его утверждением в науке связано уточнение общей стратификации языковой системы (разграничение так называемых базисных и небазисных уровней языка), поиск опорной единицы словообразовательного уровня, выявление особой иерархии единиц словообразования и основных типов их системных отношений. Исследование характера иерархических, парадигматических и синтагматических отношений языковых единиц, участвующих в словообразовательных процессах, позволило обосновать ведущие типы системности в словообразовании – мотивационные и деривационные отношения, что впоследствии послужило основанием выделения эпидигматических отношений как особого типа системности элементов других языковых уровней.
Обоснование предметной области словообразования и его места в системе основных уровней языка имеет давние традиции в русистике. И хотя еще в 19 в. словообразование оценивалось в европейском языкознании как «самая загадочная сфера языка» (В. фон Гумбольдт), первые опыты описания процессов словообразования были уже в это время необходимой частью описания грамматического строя русского языка.
Наибольшую ценность в теоретическом отношении имеют работы ученых Казанской лингвистической школы, стоявших у истоков научного обоснования молодой науки. Помимо введения в научный оборот многих понятий и терминов современного словообразования, в трудах И.А. Бодуэна де Куртенэ, Н.В. Крушевского, В.А. Богородицкого были заявлены важнейшие тезисы дериватологии о необходимости разграничения процессов диахронного и синхронного словообразования, о системности словообразовательного механизма, о степени продуктивности единиц словообразования, о процессах исторических изменений структуры производного слова, о тенденциях формирования единиц словообразования, о формальной (морфонологической) структуре производного слова и др. Именно с данными положениями Казанской лингвистической школы в 20 в. будет соотнесено оформление словообразования и взаимосвязанных с ним разделов морфемики и морфонологии.
Особое значение для современной науки имеет то влияние, которое оказала концепция И.А. Бодуэна де Куртенэ и его учеников на закрепление общих теоретических представлений о динамической природе языка, доказываемой, в частности, с опорой на описание процессов исторических изменений морфемной структуры слова. Понимание динамики и статики, развития и эволюции языковых структур позволило выработать отношение к словообразованию как к формирующему язык уровню системы, что позднее, во второй половине 20 в., послужило важнейшим источником выделения общей теории деривации, задачи которой составило описание тенденций порождения элементов системы как языковой универсалии. На рубеже 20-21 вв. эти идеи окажутся востребованными и в рамках такой молодой науки, как лингвосинергетика, изучающей процессы самоорганизации языковых систем в актах речевой деятельности.
На осмысление категориального аппарата словообразования не меньшее влияние оказали и работы основоположника Московской лингвистической школы Ф.Ф. Фортунатова. В его учении о формах слова была определена способность слова «распадаться» на основную и аффиксальную «принадлежность», по которым были разграничены формы словоизменения и словообразования, а также охарактеризована возможность «положительной» (выраженной звуковой формой) и «отрицательной» (материально не выраженной) форм слова. С данными положениями в словообразовании 50-60-х гг. 20 в. будет соотнесена дискуссия по проблеме членимости слова, критериям морфемно-словообразовательного анализа, основаниям классификации русских морфем, по вопросу о так называемых нулевых морфемах, а охарактеризованная Ф.Ф. Фортунатовым возможность слова делиться на основу и аффиксы послужит поводом к выделению минимальных, внутрисловных единиц словообразовательной системы – основ производящего слова (производящих баз) и словообразовательных формантов как компонентов формирования словообразовательной структуры слова.
Среди концепций, предопределивших развитие теории словообразования, особое место занимает теория языкового знака А.А. Потебни. Учение о внутренней форме слова, с которым А.А. Потебня вошел в науку как пламенный наследник идей В. фон Гумбольдта, позволило русскому словообразованию 20 в. разработать учение о структуре слова в общем семиотическом аспекте, выявить формальные и семантические особенности производного слова, определить принципы семантических исследований явлений словообразования. Концепцией А.А. Потебни о естественной мотивированности языкового знака было предопределено формирование целых научных направлений и школ современной дериватологии и в первую очередь – ономасиологического словообразования, доказавшего к концу 70-х гг. 20 в. номинативную природу словопроизводства, а к концу 90-х – связь деривационных процессов с феноменами концептуализации и категоризации речемыслительной деятельности. С идеями А.А. Потебни соотнесено было и появление таких направлений русистики 20 в., как мотивология и деривационная лексикология, изучающих явление мотивации слов, его типы и специфику функционирования деривационных процессов.
На осмысление словообразования в качестве самостоятельного объекта изучения лингвистики и его окончательное выделение к концу 60-х гг. 20 в. исключительное влияние оказала деятельность В.В. Виноградова и Г.О. Винокура, в работах которых с середины 40-х гг. содержится последовательное обоснование статуса словообразовательной науки и ее категориального аппарата.
В трудах В.В. Виноградова были охарактеризованы признаки этой особой науки, ее место в кругу лингвистических дисциплин, сформулированы положения о системных связях словообразовательного уровня языка с грамматикой и лексикой, а также дана характеристика основных единиц словообразовательной системы, предложена классификация способов русского словообразования.
С именем Г.О. Винокура связана разработка основных понятий и принципов морфемно-словообразовательного анализа. В его работах впервые представлено современное освещение центральной единицы словообразования – производного слова, соотносимого, по мнению Г.О. Винокура, с соответствующей «первичной основой», которая связана формально и семантически с производным словом. Данное положение вошло в науку как «критерий Г.О. Винокура» - обязательный принцип изучения отношений производности двух единиц словопроизводства – производящего и производного слов. Использование данного критерия позволило Г.О. Винокуру одному из первых в русистике представить и решение проблемы морфемной членимости слова в русском языке, что сыграло особую роль в обосновании понятия степени членимости слова и его основы, с опорой на которое были построены различные классификации лексики в аспекте морфемной членимости, а также обосновано понятие шкалы членимости. К трудам Г.О. Винокура идеи современного словообразования о семантической специфике производного слова как носителя особого типа языковых значений – словообразовательного, а с предложенными принципами словообразовательного анализа в аспекте реализуемых дериватами языковых и речевых функций соотносится исследования основных функций словообразования и отдельных функциональных классов производной лексики. Именно работы Г.О. Винокура оцениваются в качестве основного источника ономасиологического подхода к фактам словопроизводства, давшего науке особое направление дериватологии – функциональное словообразование.
С 60-х гг. 20 в. словообразование разрабатывается в качестве особого раздела грамматического описания языка, входя, наряду с морфемикой, в две последние грамматики русского 1970 и 1980 гг., в которых словообразование предстает как полноценный раздел языкознания, имеющий свои теоретические понятия и методы научного описания, изучающий особый уровень языковой системности.
Специфика словообразовательного уровня языка объясняется тесными связями с фонологией, лексикой, морфологией и синтаксисом, особой подвижностью системы словообразования, невозможностью проведения четких границ между нормативными и потенциальными реализациями, трудностью дифференциации фактов диахронии и синхронии, более сложной, по сравнению с другими уровнями, иерархией представленных в системе единиц (от элементарных – до комплексных), разнообразием выполняемых словообразованием функций. Именно данными обстоятельствами объясняется сравнительно позднее выделение словообразовательной науки и сохраняющая свою дискуссионность по сей день концепция существования словообразовательного уровня языка.
Эволюцию представлений о месте словообразования в системе уровней языка отражают различные традиции его грамматического описания. Наиболее актуальна сегодня концепция словообразования как межуровневой сферы языка, формирующей за счет межуровневых связей самостоятельный языковой уровень в зоне уровневой переходности системы. Данное понимание связано с признанием факта существования базисных и небазисных уровней языковой системы (А.А. Реформатский) и распространением представлений об особой значимости иерархических принципов организации языковой системы, в которой, наряду с базисными уровнями фонетики, лексики, морфологии и синтаксиса, выделяются уровни, отвечающие за динамическое взаимодействие языковых единиц в пограничных зонах. Именно с такими межуровневыми детерминациями связаны процессы словообразования, исследование которых и позволило рассматривать акты словопроизводства в рамках особого раздела грамматики, изучающего языковые явления пограничной, переходной между уровнями лексики и морфологии сферы.
Долгое время, однако, этой точке зрения противополагалась другая: объект словообразования наделен свойствами системности, но не образует особого языкового уровня, в силу отсутствия собственной единицы описания, и поэтому представляет собой часть морфологии языка, с которой совпадает по составу своих единиц и выполняемых ими функциям.
В русистике этот подход к рассмотрению подчиненного по отношению к морфологии статуса словообразования реализован уже в грамматике М.В. Ломоносова. Определение морфологии как науки о законах изменения слов и их строения в отвлечении от вещественных значений позволяло представлять в рамках морфологии описание явлений словообразования и морфемики. При этом под «изменением слов» подразумевалось как собственно словообразование, так и словоизменение, что позволяло выделять два раздела морфологии, через которые отражаются ее связи с лексикой и синтаксисом, а в границах словообразования рассматривались и вопросы морфемной членимости слова.
При таком подходе словообразование рассматривается в связи с образованием и структурой слов определенной части речи, что вполне соответствует задачам морфологии.
Основной критический момент этой точки зрения – неадекватное представление иерархии межуровневых связей и прежде всего – различие в наборе единиц и уровней, участвующих в актах словообразования и словоизменения, а также в процессе формировании структуры слова. Функционально словоизменение не связано с лексикой, с которым у словообразования не меньше связей, чем с морфологией. В то же время словообразование не может быть не связано с синтаксисом, отражая иные, по сравнению со словоизменением, системные детерминации. Особая функциональная связь словообразования и с фонологией через морфонологические явления структуры слова. Именно осознание особого межуровневого статуса словообразования, обладающего системными связями в иерархии языковых уровней, отличными от межуровневых связей морфологии, позволило закрепить в грамматической традиции 20 в. самостоятельность этого раздела грамматики, противопоставить проблематику новой дисциплины предметной области морфологии, а также выделить проблемы изучения морфемной структуры слова в отдельный раздел грамматики – морфемику, включивший и исследование вопросов фонологической структуры морфем – морфонологии.
Описание своеобразия межуровневых связей словообразования, в его тесных иерархических отношениях со всеми базисными уровнями языковой системы, начиная с фонологического, предопределило и поиск научных подходов к определению уровневого объекта – языковой единицы, показателя деривационной системности языка. Общий с морфологией и лексикой объект лингвистического анализа – слово как центральная единица языка – потребовал дефиниций в новом словообразовательном аспекте. И поэтому с определениями слова как единицы лексико-семантической системы, знака, целостного в формально-семантическом отношении, как единицы морфологической подсистемы – совокупности словоформ, было соотнесено дериватологическое описание слова как единицы словообразовательной подсистемы, знака, обладающего формально-семантической структурой особого типа. Отсюда формирование представлений об объекте и предмете словообразования, его задачах, определение структуры слова в аспекте словообразовательного анализа, соотношение принципов словообразовательного и морфемного типов анализа структуры слова, т.е. всего того, что позволило закрепить трактовку срединной, пограничной зоны, занимаемой словообразованием в системе языка между лексикой и морфологией.
Наиболее тесные связи словообразования с морфологией, затруднившие выделение словообразования, обусловлены не только общностью уровневой единицы – морфемы, выступающей в качестве средства словообразования и словоизменения. Многие из словообразовательных морфем языка (особенно суффиксальные) выполняют и классифицирующие функции, т.е., образуя новое слово, относят его к определенному типу словоизменения. Наряду с этим, очевидна и словообразовательная специфика слов определенной части речи: словообразовательные морфемы, выполняя категориальные функции, являются носителями общего грамматического значения, распределяют весь словообразовательный материал по частям речи. Отсюда и традиция описания морфологии с учетом словообразовательного критерия, с которой и соотносили общее понимание места словообразования в грамматике языка и системе языковых уровней. Нередки случаи и изменения функционального статуса морфем, используемых в актах словообразования. Так, система флексий может выступать в качества словообразующего компонента структуры слова – словообразовательного форманта, например, при субстантивации, а спаянность флексии с суффиксом при суффиксальном способе словопроизводства делает ее дополнительным средством деривации. И в целом, в языках с развитой морфологией словообразование, несомненно, не может не выявлять свой подчиненный характер по отношению к этому базисному уровню системы, на структурную организацию единиц которого оно направлено.
В то же время благодаря изучению моделей и способов словообразования, было установлено, что их диапазон, несомненно, шире, чем круг морфологической деривации. Это позволило выработать отношение к акту словообразованию как к процессу, достаточно автономному, свободному в своей реализации от единиц морфологии, что привело к поиску тех системных детерминант, которые доказывали бы не подчиненный, а самостоятельный статус словообразования, его избирательное отношение к средствам языка, способным проявлять свой деривационный потенциал.
Положение о том, что словообразование лишь использует ресурсы морфологии в актах морфологической деривации, при возможности «подключить» ресурс любого другого языкового уровня, предопределено прежде всего обоснованием межуровневых связей словообразования с лексикой, т.е. с тем ярусом, взаимная детерминация с которым долгое время недооценивалась вследствие тотального обобщения морфологической природы словопроизводства.
В ходе изучения системных связей словообразования с лексикой было установлено, что словообразование, выполняя номинативные функции, является не только продуктивным средством пополнения лексического состава языка, заполнения лексических лакун, но развития лексической системы через парадигматические отношения, формируемые в лексико-семантической системе словообразовательными единицами. Кроме того, исследование семантической специфики корпуса лексических единиц, создаваемых в актах словообразования, привело к выделению особого типа значения, выражаемому деривационными морфемами – словообразовательного значения, представляющего собой межуровневый по степени семантической абстракции тип языковой семантики. С выделением словообразовательного значения самостоятельный статус единиц словообразования, образующих особый подуровень языковой системы, окончательно утвердился в оппозиции к морфологии, единицы которой выражают грамматические значения, и лексике, с направленностью ее единиц и процессов на формирование лексического значения.
Через иерархически соотносимые со словообразованием языковые единицы морфологии и лексики были раскрыты позднее деривационные функции других базисных уровней – фонологии и синтаксиса.
Исследование проблем формальной вариативности морфологических компонентов словообразовательной структуры слова позволило обозначить сферу словообразовательной морфонологии, определить продуктивные морфонологические процессы в словообразовании, представить освещение проблемы деривационных функций морфонологических явлений.
Системные связи словообразования и синтаксиса явились основой углубления представлений о механизмах организации акта словообразования, его синтаксической природе, о глубинных синтаксических моделях формирования словообразовательного значения. В ходе выделения и анализа особых словообразовательных процессов, таких, как универбация синтаксического единства, синтаксическая деривация, было установлено, что основу производства лексических единиц составляют процессы отражения семантики синтаксических единиц, поэтому каждый из результатов процессов деривации не может не быть синтаксически обусловленным, а источник деривации – это, как правило, единица, большая, чем слово. Отсюда созданная интерпретация результатов словообразования как свернутых высказываний, семантика которых отражает на глубинном уровне пропозициональный характер мышления.
При описании межуровневой природы словообразовательных явлений была установлена и основная единица их описания – производное слово, определены формальные и семантические особенности этого языкового знака особого рода, специфика его структуры и семантики, принципы образования и функционирования. К несомненным достижениям созданной во второй половине 20-го века теории производного слова относится освещение проблем морфемной членимости слова (производная лексика используется при этом в качестве критериального класса для построения общей шкалы членимости) и, конечно, создание семантических концепций производного слова, благодаря которым в науке был выделен новый тип языковых значений, свойственный данному классу лексики. Наряду с грамматическими и лексическими значениями, была обоснована необходимость выражения в языке словообразовательного значения, на формирование которого направлено порождение производной лексики, а также различные функциональные тенденции. Именно с изучением словообразовательного значения соотносится в науке рассмотрение центральных вопросов теории производного слова – проблем производности и мотивированности, с изучением которых связано и развитие представлений об отношениях словообразовательной производности, о типологии мотивационных отношений в словообразовании, и выявление своеобразия семантики производного слова, по сравнению со словом непроизводным, и описание сложной иерархии единиц словообразовательной системы.
Как объект особой научной дисциплины, производное слово, образующее особый пласт лексики языка, исследуется со стороны своей структуры, освещаемой в различных аспектах, в зависимости от того, на каком этапе, уровне ее создания и функционирования рассматривается производная лексема [Янко-Триницкая 2001: 11]. И хотя сам термин «производное слово» был введен в науку лишь во второй половине 20 в. (см. прежде всего работы Г.О. Винокура), осмысление связанного с ним содержания берет свое начало в античных теориях языка и стиля, средневековых грамматиках, теории языка нового времени.
В истории языкознания выделение понятия производного слова связано с формированием представлений о знаковом характере языка, природе языкового знака и его функциях.
Центральная проблема обсуждения – определение языкового знака и принципов организации его структуры. Именно с рассмотрением данных вопросов в лингвистике постепенно определялись перспективы научного описания феномена производного слова.
В античности данное понятие рождается в стихии спора о природе именования (в современной терминологии – о содержании процесса номинации), в ходе которого были очерчены диаметрально противоположные концепции происхождения языка, предопределившие на долгие времена направление дискуссии о природе языкового знака.
На протяжении многовековой истории языкознания сохраняется острота двух противоборствующих античных теорий – концепции естественной мотивированности языковых знаков, не отрицающей мифологическое представление о природной связи имени и вещи (Платон, стоики, Эпикур, скептики), и договорной теории происхождения языка, порывающей с мифологией своим определением языковых знаков как исключительно произвольных и условных установлений (Аристотель).
Теория естественной мотивированности языкового знака создавалась как доказательство существования внутренней связи между именем и вещью, возникающей на основе отражения в образе имени, как это утверждалось Платоном, одного из аспектов идеальной сущности вещи (ее идеи, эйдоса, образа). Именно в таких актах интерпретации человеком идеальных сущностей и осознается естественная (природная) мотивированность языковых знаков. Однако процесс отражения осуществляется в разных знаках по-разному, что служит основанием разграничения так называемых «первых» и «позднейших» имен.
В первых именах акт интерпретации (отражения) основывается на подражании сущности именуемой вещи с помощью голоса, когда на положенный в основу именования признак сущности намекают в чем-то сходные со свойствами обозначаемого артикуляторно-акустические характеристики звукового состава имени (Платон). Поэтому для первых слов характерно согласие ощущения вещи с ощущением звука (стоики), в них отражается особое впечатление, особое восприятие (Эпикур).
В позднейших именах интерпретация идеальных сущностей вещей иная: она осуществляется через посредство первых имен, указывающих самим своим значением на признак, послуживший основой именования (Платон). Отсюда и специфика связи звучания и значения, имеющая у позднейших имен опосредованный, выводимый характер на базе ассоциаций по сходству, смежности или контрасту между именуемой вещью и вещью, обозначенной первым именем (стоики). У позднейших имен, «сверх» чувственного образа, присутствует рассудочное представление модели, способа образования слова (Эпикур).
Позднее данные классы именований были соотнесены с разными классами лексики по типу мотивированности. Первые имена – с фонетически мотивированными знаками звукоподражаний (ономатопей) и междометий, а также с классом знаков лексического типа мотивированности – непроизводными лексемами, отражающими референцию к именуемой вещи через лексическое значение, соотносимое непосредственно со звуковой формой знака. К понятию позднейших имен восходит современная концепция производного слова как знака вторичной номинации, отличающегося свойством двойной референции: вещественное значение производного слова формируется путем отсылки к значению другого – производящего – знака, на базе которого образуется тип словообразовательно мотивированных языковых номинаций, звуковая форма которых соотнесена с содержанием через мотивирующую структуру производящего знака.
Более востребованной, однако, в истории семиотики оказалась концепция произвольности языкового знака, восходящая к учению Аристотеля о символической природе языка.
Согласно Аристотелю, «от природы нет имен; они получают условное значение, когда становятся символами», поэтому «всякое предложение имеет значение вследствие соглашения».
Начиная со средних веков, тезис Аристотеля о договорной (конвенциальной) основе языка, о том, что языковые знаки обладают значением не «по природе», а «по установлению», становится господствующим. К проявлениям произвольности особой силы относят звуковую форму языка как исключительно конвенциальную, случайную сторону его знакового характера. Отражение естественной мотивированности видят иногда лишь в семантике языка, в ее обусловленности свойствами реальной действительности (грамматическое учение модистов, конец 13 – начало 14 вв.).
Только в новое время, благодаря оформлению рационалистического и эмпирико-сенсуалистического направлений, в общей теории языка возрождается проблематика античного спора о природе имени.
Рационалистическими концепциями языка «Грамматики» и «Логики» Пор-Рояля (1660-1962), французской методической энциклопедии грамматики и литературы (1789) продолжаются традиции Аристотеля. Слова определяются как «учрежденные знаки мысли»: «говорить – значит объяснять мысли при помощи знаков, изобретенных людьми для этой цели». Знаковость языка отождествляется таким образом с произвольностью, что понятие знака, как и символа у Аристотеля, сводится к его звуковой стороне, односторонней сущности.
Опровержению догмы о произвольности языкового знака посвящены труды сторонников эмпирико-сенсуалистического подхода (Бекон, Гоббс, Локк, Кондильяк), развитие которого окажется особенно плодотворным в Европе 19 в. (Гердер, Гумбольдт, Шлейхер, Потебня, Пауль, Бодуэн де Куртенэ). Благодаря обоснованию представлений о внутренней форме языка, проблема определения семиотического характера языка и знаковой специфики его единиц станет в это время одной из центральных, предопределив разработку и многих аспектов современных исследований феномена производных знаков.
В 20 в. острота античного спора поддерживается возникновением парадигмы европейского структурализма, а также распространением в языкознании идей одного из основоположников американской семиотики Ч. Пирса.
Различая в структуре знака «материальные качества», означающее, и «непосредственную интерпретацию», означаемое, Ч. Пирс полагал, что различные «репрезентативные свойства», или виды знакообозначения, основаны на разных отношениях между означающим и означаемым, которым соответствует три общих типа знаков: иконические, индексальные и символические.
Иконические знаки формируются на основе фактического подобия означающего и означаемого, индексальные – на реально существующей ассоциации по смежности, а символические – на установленной по соглашению, усвоенной смежности означающего и означаемого. Последняя семиотическая связь является правилом и не зависит от наличия или отсутствия какого-либо сходства или физической смежности, естественной связи между означающим и означаемым. К знакам-символам Ч. Пирс относил именно языковые знаки.
С данной версией идей Аристотеля согласуется и концепция произвольности языкового знака, развиваемая в трудах основоположника современного структурализма Ф. де Соссюра.
По определению Ф. де Соссюра, «языковой знак произволен»: «означающее немотивировано, т.е. произвольно по отношению к данному означаемому, с которым у него нет в действительности никакой естественной связи» [Соссюр 1977: 100, 101]. Именно этим «первым принципом» знака произвольный знак отличается от символа, который, по его мнению, «всегда не до конца произволен; он не вполне пуст, в нем есть рудимент естественной связи между означающим и означаемым» [там же]. Такая градация, однако, возможна и среди языковых знаков. «Только часть знаков,- пишет Ф. де Соссюр,- является абсолютно произвольной; у других же знаков обнаруживаются признаки, позволяющие отнести их к произвольным в различной степени: знак может быть относительно мотивированным» [там же: 163]. К относительно мотивированным знакам, неким исключениям из «правила» произвольности, им были отнесены междометия, звукоподражания и знаки, созданные по аналогии (производные слова).
С критикой этого «принципа Соссюра» в структурализме 20 в. соотнесены многие семиотические концепции, но в первую очередь – теория языкового знака Э. Бенвениста, возродившего античные представления о естественной мотивированности.
В полемике с Ф. де Соссюром Э. Бенвенист ограничивает область языковой произвольности. «Произвольность,- подчеркивает Э. Бенвенист,- заключается в том, что какой-то один знак, а не какой-то другой прилагается в данному, а не к другому элементу реального мира» [Бенвенист 1974: 93]. Что касается самого знака и его структуры, то произвольности связи означающего и означаемого, как это утверждал Ф. де Соссюр, не существует. Произвольность может проявляться лишь в ограниченной зоне соотношения звуковой формы знака с денотативной частью его лексического значения, как, например, в знаках с утраченной внутренней формой (непроизводных словах). Во всех остальных аспектах знака действует другой принцип, названный Э. Бенвенистом принципом «системной мотивированности», в соответствии с которым естественные связи между означающим и означаемым возникают в языке как системе, настроенной на порождение мотивированных знаков. Это объясняется через символический способ функционирования языка, трактуемый Э. Бенвенистом в духе Платона как «...способность представлять (репрезентировать) объективную действительность с помощью знака и понимать «знак» как представителя объективной действительности и, следовательно, способность устанавливать отношение «значения» между какой-то одной и какой-то другой вещью» [там же: 28]. И поскольку «язык вос-производит действительность» [там же: 27], он «прежде всего категоризация, воссоздание предметов и отношений между этими предметами» [там же: 122]. С этой способностью языка к символизации реального мира связаны, по Э. Бенвенисту, когнитивные функции языка как феномена мышления: «возможность мышления вообще неотрывна от языковой способности, поскольку язык – это структура, несущая значения, а мыслить – значит оперировать знаками языка» [там же: 114]. Отсюда и обусловленные символическим функционированием свойства языка – его нематериальная природа, членораздельный характер и наличие языкового содержания.
Таким образом, в отличие от Ф. де Соссюра, полагавшего, что произвольность языкового знака доказывает, что естественные вещи и их отношения не имеют отношения к языку, а человек своим мышлением не властен внести хотя бы малейшие изменения в языковую структуру, Э. Бенвенист, провозглашая системную мотивированность языкового знака, показывает действие этого принципа в надсистемных символической сферах действительной и мыслительной реальности.
В направлении поиска оснований определения принципа мотивированности языкового знака продвигалось и развитие представлений о знаках, созданных в результате аналогии, в актах применения словообразовательных правил языка. Выделение понятия производного слова поставило дискуссию о природе именования в новый контекст теоретического осмысления проблемы мотивированности языкового знака, изучения семиотических возможностей различных уровней языка, единицы которых участвуют в организации пространства мотивированных знаков и, в конечном счете, обнаруживают специфику особого типа словообразовательной мотивированности.
К наиболее существенным достижениям, сделанным в области семиотики благодаря развитию представлений о специфике производных знаков, следует отнести разработку принципов ономасиологического анализа семантики производного слова и связанное с ней обоснование иерархии уровней структуры мотивированных знаков.
В центре исследовательского интереса словообразования находится феномен производимости одного слова на базе другого, феномен, который показывает, как отмечал Н.В. Крушевский, что «всякое слово способно, вследствие особого психического закона, и возбуждать в нашем духе другие слова, с которыми оно сходно, и возбуждаться этими словами» [Крушевский: 1883: 65]. Впоследствии такой «словопроизводный» характер центральной единицы словообразовательной системы, этого, по определению В.А. Богородицкого, «сложного ассоциативного агрегата» [Богородицкий 1935: 95], будет раскрыт через изучение отношений производности двух единиц – производной и производящего слова, на базе формы и значения которого строится процесс словопроизводства и формируется формально-семантическая структура производного слова. И основные понятия современной теории словообразования связаны с изучением этого феномена производного слова. Его отличительные в языковой системе признаки раскрываются через важнейшие теоретические понятия мотивированности (мотивации) и производности.
С одной стороны, производное слово – это мотивированный языковой знак, т.е. знак, характеризующийся семантической обусловленностью значения целого значениями составляющих его формальную структуру компонентов. В акте словообразования одни единицы выступают в качестве источника мотивации – мотивирующих единиц, другие – как обусловленные, мотивированные.
С другой стороны, в отличие от мотивированных знаков других уровней языка, мотивированность производного слова связана с реализацией словообразовательного типа отношений – отношений словообразовательной производности, т.е. формально-семантической выводимости свойств производного из свойств исходных, или производящих, единиц. Мотивированность в словообразовании – это двустороннее, формально-семантическое явление: семантическая обусловленность значений реализуется за счет функционирования единиц словообразовательной структуры слова, соотносимых с компонентами внутренней формы слова на всех уровнях иерархической структуры знака от фонетики – до синтаксиса.
Применение понятий мотивированности и производности позволило определить производное слово как такую языковую структуру, внутренняя форма которой соответствует выражаемому ею содержанию и которая строится как двучленное, бинарное образование.
В современной науке под производным словом понимают синхронически мотивированный языковой знак, т.е. знак, структурно-семантические свойства которого позволяют «осознать рациональность связи значения и звуковой оболочки слова на основе его лексической и структурной соотнесенности» [Блинова 1984: 15-16]. Производные слова – это знаки с «живой» внутренней формой, т.е. знаки, имеющие такую формально-семантическую структуру, которая обусловлена структурно-семантической соотнесенностью составляющих ее компонентов, через которые в свою очередь осознается признак, положенный в основу номинации при образовании нового слова. Поэтому в производном слове внутренняя форма соответствует выражаемому формально-семантической структурой знака значению, а в процессе формирования и выражения языкового значения используется расчлененный способ его оформления за счет различных компонентов структуры знака. Таким образом, в системе мотивированных знаков производное слово отличается тем, что его структура реализует особый тип словообразовательной мотивированности – двусторонней, формально-семантической обусловленности одного знака (словообразовательно мотивированного, производного) другим (словообразовательно мотивирующим, производящим). Форма и значение производного слова определяются формой и значением производящего слова, через структуру которого осознается мотивированность производного знака. Такой опосредованный характер внутренней формы, свойственный именно производной лексике языка, объясняется ономасиологически – исходя из особенностей знакообразования (семиозиса).
Производное слово представляет собой единицу так называемой вторичной номинации: ее знаковая структура основывается на формальных и семантических свойствах уже существующих в ономасиологической системе единиц. Поэтому в ономасиологическом аспекте производное слово характеризуется как «противоречивый знак, т.е. знак, обладающий противоречивыми чертами: с одной стороны, как отдельная лексема, производное слово передает индивидуальное значение, с другой стороны, поскольку в его передаче используется расчлененный способ передачи такого значения, дефиниция производного должна отразить и референцию к определенному денотату, и референцию к своему источнику» [Кубрякова 1997: 203-204]. Это ономасиологическое свойство производного слова, названное Е.С. Кубряковой свойством двойной референции, позволило определить специфику символического функционирования производного слова. Развивая в процессе функционирования более сложные ассоциативные связи, чем непроизводное, простое слово, производное представляет собой своеобразную «лексему-узел»: «пересечение связей в этом узле дублируется уже за счет того, что линии отношений перетягиваются и между ним и его «собратьями» по корню, и между ним и однотипными с ним образованиями, построенными по той же модели и/или включающими те же аффиксы и т.д.» [Кубрякова 1995: 22].
В ходе описания номинативной специфики производного слова были раскрыты межуровневые механизмы порождения языковой структуры этого типа языковых знаков, использующих расчлененный способ организации значений. В итоге свое определение получило понятие структуры производного слова, рассматриваемое в иерархии тех уровней языковой системы, которые выполняют деривационные функции, настроены на деривационное порождение единиц лексикона – формирование структуры производного слова в актах номинативной деривации.
В современной дериватологии структура производного слова осмысливается как своеобразная иерархия поверхностных и глубинных уровней, единицы которых, выполняя деривационные функции, образуют свой тип языковой структуры в актах формирования и функционирования производных знаков [Кубрякова 1990].
Первоначально структура производного слова определялась на основе ее соотношения с продуктивным типом структур в языках с развитой морфологией – морфологической (морфемной).
Морфологическая (морфемная) структура производного слова – это строение слова, описанное в терминах морфемного состава и в терминах функциональных отношений между отдельными реализующими данное слово морфемами.
В результате разработки принципов и процедур морфемного анализа структуры производного слова, сводимых к отождествлению классной принадлежности непосредственно составляющих слово компонентов и схемы отношений между ними, было определено понятие словообразовательной структуры слова, в ее отличии по составу единиц от морфемной структуры слова.
Словообразовательная структура слова, которой характеризуются только производные слова, представляет собой отражение определенного акта номинации, осуществленного с применением словообразовательных средств. Словообразовательные структуры это расчлененные образования, в которых противопоставленными элементами являются уже не морфемы, а две специфические для производного части – отсылочная и формантная, устанавливаемые в результате применения особого типа анализа структуры слова – словообразовательного.
Отсылочная часть – тот компонент структуры, который отсылает к источнику мотивации (деривации) данного слова и служит сохранению необходимой доли значений источника в мотивированном (производном) слове. Отсылочная часть фиксирует и то, что остается материального в структуре деривата от исходной мотивирующей (производящей) единицы. Ее формальные характеристики предопределяются статусом отсылочной части (слово или основа выступает в качестве производящей базы), полнотой / неполнотой сохранения источника мотивации и его отдельных компонентов (так, например, отглагольные имена сохраняют из всей исходной пропозиции ее предикат, но не сохраняют его окружения), частеречной принадлежностью исходного слова или сформировавшейся основ, указанием на специфику сформировавшейся основы, ее строение и морфонологические особенности.
Формантной частью словообразовательной структуры называется компонент, который отражает формальную операцию, использованную в акте создания деривата, и который является, следовательно, проекцией данной операции в виде того или иного словообразовательного «следа». Поскольку формальные операции исчислимы, словообразовательные модели устанавливаются прежде всего в зависимости от использования на последнем шаге формальных операций и их отражения в виде тех или иных морфемных последовательностей. Следовательно, понятие словообразовательной структуры слова отражает способ создания дериватов и общность всех дериватов, созданных в результате применения формальных операций одного и того же типа. Оно необходимо для общей классификации производных слов на формальных основаниях, для констатации отношений производности между источником мотивации, или исходной мотивирующей единицей (предложением, словосочетанием, отдельным словом), и результативной единицей, дериватом.
Исследование морфемно-словообразовательных структур дериватов послужило основанием для всесторонней характеристики основы производного слова во взаимосвязанных аспектах членимости и производности. В частности, с выявлением случаев асимметрии, возникающей в структуре производного слова между единицами ее морфемного и словообразовательного уровней, связано описание формальных, семантических и функциональных критериев производности. На материале русского языка были разработаны следующие критерии производности основы слова: 1) критерий первой степени членимости (слова с производными основами входят в двойной ряд сопоставлений – слов с тем же корнем и тем же аффиксом, т.е. четко членятся на корневые и аффиксальные морфемы); 2) «критерий Г.О. Винокура» (критерий наличия производящей основы); 3) критерий формальной и/или семантической сложности; 4) критерии выражаемых дериватами грамматических, словообразовательных и стилистических значений; 5) критерий множественной производности (полимотивации) и др. [Земская 1973: 63-68].
Особое направление анализа – исследование семантической специфики основных компонентов словообразовательной структуры слова, их роли в стратификации языковых значений в морфологической структуре слова и формировании особых значений деривационного типа. Важнейшим итогом проводимых исследований явилось положение о расчлененном характере выражаемых производным словом значений, основные семантические компоненты которых симметричны компонентам словообразовательной структуры слова.
Отсылочная часть, состоящая из основы мотивирующего (производящего) слова, отсылает к источнику деривации и служит способом сохранения содержащихся в ней полнозначных единиц в структуре деривата (корневых элементов) и связанного с ними наследуемого в производном слове объема семантики.
Формантная часть, состоящая из форманта, используемого в акте словообразования (аффиксальных и иных словообразующих элементов), служит выражению нового значения деривата по сравнению с мотивирующим его словом.
Новое значение, возникающее в производном слове в результате соединения отсылочной и формантной частей и в результате формирования самих этих компонентов в акте словообразования, называется словообразовательным значением, которое может быть определено либо по значению формантной части деривата (в объеме семантической разности, когда носителем словообразовательного значения является словообразовательный формант), либо более широко – как результат воздействия данного форманта, с его категориально-грамматическими и лексическими характеристиками, на данную производящую основу и ее значение (аспект семантической суммы значений производящей и производной единиц). Таким образом, словообразовательное значение – это формально выраженный тип значения, реализуемый в целой серии словообразовательно мотивированных слов с одним и тем же формантом.
С развитием методов семантических исследований структура производного слова все более определенно начинает осмысливаться в аспекте межуровневых связей словообразования с лексикой и синтаксисом. Это привело к выявлению особого типа когнитивных структур, отвечающих за осуществление актов номинативной деривации, а также к уточнению типов языковых значений, выражаемых производной лексикой.
Тип когнитивных структур, связываемых с производными знаками, получил называние ономасиологические, что отразило характеристику производного слова как единицы номинации со специфическим строением, состоящим в приписывании определенного ономасиологического признака определенному ономасиологическому базису с помощью ономасиологической связки.
Если понятие словообразовательной структуры представляет статическое измерение его строения в аспекте семасиологического анализа («как сделано слово?»), то понятие ономасиологической структуры отражает синхронную деривационную историю возникновения слова – процесс и этапы вербализации замысла, акта знакообразования («как делается слово?»).
Понятие ономасиологической структуры способствует раскрытию принципов номинативной деятельности языковой личности, познанию механизма формирования особого типа языкового значения, называемого словообразовательным.
В аспекте порождения речи компоненты ономасиологической структуры изоморфны этапам номинативной деятельности.
На первом этапе осуществляется выбор категориальной доминантной семы производного слова – ономасиологического базиса, т.е. подведение будущего деривата под одну из частей речи или ее отдельный семантический разряд. На этом этапе говорящий устанавливает соответствие нарекаемой им сущности одной из трех главных понятийных категорий – предметности, процесса / действия или признака, или иерархически подчиненным им субкатегориям.
Второй этап связан с выбором ономасиологического признака – логической операцией мотивировки, уточнения, конкретизации нарекаемой сущности за счет сравнения неизвестного с известным, за счет обнаружения у них общих признаков и свойств.
Третий этап состоит в приписывании выбранного признака выбранному базису. Это акт так называемой предикации, или приписывания аргументу его функций. Для этого используется либо простая ономасиологическая связка, свидетельствующая лишь о самом факте наличия отношений между базисом и признаком, либо конкретная, фиксирующая один определенный тип отношений – совместности, обладания, наличия и т.д.
Именно ономасиологическая связка позволяет установить характер отношения данного признака к данному базису и назвать это отношение, т.е. выявить тип формируемого словообразовательного значение.
Словообразовательное значение выступает лишь как значение, называющее определенный тип связи между данным базисом и данным признаком с помощью данной ономасиологической связки. Это то обобщенное значение, на котором базируется лексическое значение производного слова, и в то же время та общая схема, конкретным заполнением которой обусловливается специфика лексического значения и степень его отклонения от моделируемого абстрактного значения соединяющихся частей структуры деривата. Это значение, имеющее свой собственный статус в языке в противоположность грамматическому и лексическому типам значений, свою собственную форму выражения (в пределах структур определенного типа) и свою собственную номенклатуру (инвентарь).
Со словообразовательным значением связана организация семантической и смысловой структур производного слова.
Семантическая структура деривата – это его системное значение, отраженное в лексикографическом описании. Смысловая – включает представление всей информации, извлекаемой из данного слова при его использование в речи, что позволяет включать в состав этой информации коннотативные элементы, стилистические и прагматические компоненты.
Данные семантические слои производного слова соответствуют его ономасиологической структуре и формируются за счет словообразовательного значения. Поэтому семантическая дефиниция производного представляет собой описание его лексического значения как конкретного и индивидуального представителя словообразовательного ряда, как носителя словообразовательного значения в его конкретном облике.
Таким образом, основные уровни структурной типологии производного слова важны для обнаружения семиотических признаков этого типа мотивированной лексики языка, отличающейся от классов непроизводных и других мотивированных знаков именно общим набором и функциями того или иного типа языковых структур. В отличие от знаков иных семиотических классов производные слова характеризуются именно в четырех взаимосвязанных аспектах своей структуры – морфологическом (морфемном), словообразовательном, ономасиологическом (пропозициональном) и семантическом (смысловом).
Методологически этой проведением разноаспектных описаний структуры производного слова было предопределено комплексное осмысление объекта дериватологии, повлиявшее в истории словообразования на оформление предметной области молодой науки в единстве взаимосвязанных направлений анализа определенного типа структуры производных единиц. Это сделало возможным и выделение самостоятельных разделов современного словообразования, изучающих структуру производного слова в том или иной предметной области.
Исследование морфемной структуры производного слова привело к научному обоснованию проблематики словообразовательной морфемики – раздела словообразования, изучающего деривационный потенциал морфем языка, в их функциональной специализации на выражении определенных типов словообразовательной семантики.
В качестве самостоятельного раздела современной дериватологии выступает сегодня и словообразовательная морфонология, рассматривающая вопросы морфонологической вариантности единиц словообразовательной системы и активные морфонологические процессы словопроизводства.
Специфика словообразовательной структуры слова определяется в рамках структурно-функционального словообразования, изучающего вопросы организации словообразовательной системы языка и ее основных функциональных разновидностей. С проблематикой данного раздела соотнесены опыты описания активных процессов деривации в их нормативном и стилистическом освещении.
Ономасиологические структуры производных единиц исследуются под эгидой ономасиологического словообразования. Проблематика этого раздела связана с исследованием семантики производного слова во взаимосвязанных аспектах порождения и функционирования мотивированных знаков, что оказалось особенно перспективным для постановки задач психолингвистического и когнитивного направлений дериватологических исследований.
Развитием данных разделов словообразования было обусловлено формирование проблемной области его теории в контексте прогрессивных идей и методов языкознания. Начиная с особого внимания к порождающим концепциям языка, к понятиям общей теории номинации, тот интерес, который уделяется в словообразовании актуальным течениям лингвистики, способствует дальнейшему продвижению этого раздела науки, развитию предметной области его актуальных направлений.
Актуальные направления русского словообразования отражают возможность исследования процессов деривации, как это показал Л.В. Щерба, в двух аспектах: «как делаются слова» и «как они сделаны» [Щерба 1974: 51]. К данному противоположению восходят и аспекты диахронии и синхронии, и методология синхронического словообразовательного анализа структуры слова, в его ономасиологической и семасиологической версиях.
При ономасиологическом подходе структура производного слова изучается «слева направо», в аспекте того, «как можно сделать новые слова» на основе тождества корневой части производного и производящего слова [Винокур 1959]. Отсюда особый интерес к исследованию процессов «формализации семантического признака, положенного в основу лексического значения производного слова» [Янценецкая 1979: 16], рассмотрению явлений внутренней формы, определению типов мотиваций и природы словообразовательного значения. В этом аспекте структура производного слова определяется как динамическое, формирующееся образование, обусловленное действующими в языке правилами, удовлетворяющими потребности номинативной деятельности. Позднее в этом аспекте структура производного слова получит характеристику как особый тип когнитивных структур, названных ономасиологическими.
В семасиологическом аспекте структура производных единиц определяется как статическое образование путем анализа одноструктурных, однотипных производных структур «справа налево» - путем отождествления аффиксальных морфем, с помощью которых семантизируется словообразовательное значение дериватов [Смирницкий 1948]. Выяснение круга используемых формальных средств деривации, позволяет решить вопрос о том, «как сделаны готовые слова», т.е. установить их поверхностную словообразовательную структуру и способ ее формирования.
Позднее семасиологическая и ономасиологическая версии дериватологии привели к оформлению содержания системно-структурного и функционального подходов – описанию словообразования во взаимосвязанных аспектах структуры языка, сознания и коммуникации.
Основные аспекты и направления дериватологических исследований начинают оформляться уже в период до 50-х гг. 20 в., когда были выделены два направления системно-структурного словообразования:
- морфологическое: акт создания дериватов рассматривается как проявление комбинаторики морфем, а минимальной единицей словообразования признается морфема (впоследствии эта проблематика фокусируется в рамках новой дисциплины - морфемики);
- структурно-семантическое: поставлены вопросы о соотношении структуры и семантики производного слова, в частности, о соотношении процедур морфемного и словообразовательного анализа, о критериях отношений словообразовательной производности и их направленности, о соответствии формальной и семантической производности слова; разрабатывается понятие мотивированности производного слова, осуществляются первые попытки определения словообразовательное значение и объяснения его природы.
К концу 60-х – началу 70-х гг. формируется синтаксическое (трансформационное, порождающее) направление русского словообразования. В его границах семантика и структура дериватов объясняется процессуально на основе разных синтаксических конструкций, а словообразовательные правила оцениваются как цепь переходов, восстанавливаемых в процессе превращения исходных синтаксических единиц в соответствующие дериваты.
На положениях порождающей грамматики основывается и более поздняя трактовка производного слова как свернутой глубинной синтаксической конструкции - пропозиции. Активное применение данного понятия к фактам словообразования позволило доказать пропозициональную природу словообразовательных актов, разработать процедуры пропозиционального анализа семантики производного слова. Обоснование пропозиционального направления дериватологии явилось в 80-90-е гг. еще одним аспектом изучения межуровневой природы явлений словообразования.
70-80-е гг. - расцвет ономасиологического направления словообразования, в рамках которого словообразование рассматривается в свете положений теории номинации как учение о создании новых названий - мотивированных однословных знаков языка, играющих важную роль в классификационно-познавательной деятельности человека. В результате создается представление о словообразовании как важнейшем средстве номинативной деятельности языковой личности, а акт словообразования описывается изоморфно номинативной деятельности - как отражение этапов этого вида речемыслительной деятельности индивида. Кроме того, у производного слова, наряду с морфемной и словообразовательной, выделяется особый тип языковой структуры - ономасиологическая, основные компоненты которой (базис, признак, связка) структурируют словообразовательного значение, выражающее особый тип отношения между базисом и признаком, абстрагированными различными типами языковой семантики. Впоследствии на базе ономасиологического словообразования сформировалось к концу 90-х гг. 20-го века когнитивное направление дериватологии.
Благодаря созданию целого ряда концепций, проясняющих статус словообразовательных структур в системе языковых уровней, формулируются принципы функционального словообразования.
Одно из первых направлений этого рода - функционально-семантическое, изучающее проблемы семантики, функционирования и создания производных слов в речи и тексте. К концу 20 в. задачи этого направления тесно связываются с проблематикой функциональной неоднородности знаковых систем, обнаруживаемой в актах коммуникации. Это дает начало зарождению дискурсивного направления словообразования.
Продолжает оставаться актуальным и системный аспект функциональных исследований, связанный сегодня с изучением функционирующих системных единиц сознания, подводимых под словообразовательный уровень речемыслительной деятельности. В связи с этим наиболее востребованы основы психолингвистической теории языка, позволяющие представить словообразование как особый подуровень языковой способности индивида. Как его интеллектуальный ресурс, словообразование предстает и в когнитивной парадигме, где процессы словообразования оцениваются в аспектах концептуализации и категоризации, в связи с познаваемой человеком картиной мира, моделируемой в языке словообразовательными средствами.
Из основных теоретических направлений русской дериватологии, их динамики и перспектив в связи с исследованием проблем языковой категоризации следует, что эпоха ренессанса, переживаемая сегодня русским словообразованием, вполне объяснима логикой эволюции этого раздела русистики, развитие которого всегда было связано с обоснованием адекватных методов анализа структуры производного слова, с устранением формальных дистрибутивных схем ее описания и усилением семантического аспекта интерпретации деривационных отношений. С обновлением процедур современной семантики русское словообразование соотносит и свои новейшие гипотезы. В частности, погружение дериватологической проблематики в теоретический контекст когнитивной лингвистики соответствует в целом духу традиции, ведь центральная проблема когнитологии – обнаружение знаковых единиц когниции – была выдвинута русским словообразованием еще в 60-е гг. 20-го века.
Восходя к учениям о морфологической структуре слова И. А. Бодуэна де Куртенэ, внутренней форме слова А. А. Потебни, формах слова Ф. Ф. Фортунатова, русское словообразование второй половины 20-го века своей ориентацией на новейшие концепции дескриптивизма и генеративизма никогда не разрушало генетические связи с классической традицией. Напротив, влияние зарубежного языкознания лишь опосредствованно сказывалось на описании языковых тенденций. В их выявлении непременно содержалось уточнение зарубежных аллюзий, отвечающих духу русской лингвистической мысли.
Идеи и методы европейского функционального языкознания, с разработкой которых совпало становление словообразования как особого раздела русистики, явились той концептосферой молодой науки, в пространстве которой русское словообразование соотносило учения Казанской и Московской лингвистических школ с программой Пражского лингвистического кружка. Именно с синтезом принципов уровневой и функциональной лингвистики был связан поиск в трудах В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, А. А. Реформатского и А. И. Смирницкого общего направления анализа феноменов словообразования – системно-функционального подхода к деривационным процессам языка и речи. В рамках данного подхода, постулирующего примат функции над структурой, определяются основные категории словообразовательной системы и ведущие аспекты изучения ее единиц (Ю. С. Азарх, Е. Л. Гинзбург, Н. Д. Голев, О. П. Ермакова, Е. А. Земская, Г. С. Зенков, Е. В. Красильникова, Е. С. Кубрякова, В. В. Лопатин, И. Г. Милославский, В. М. Никитевич, М. В. Панов, О. Г. Ревзина, Л. В. Сахарный, П. А. Соболева, А. Н. Тихонов, И. С. Торопцев, И. С. Улуханов, Н. А. Янко-Триницкая, М. Н. Янценецкая).
С одной стороны, теоретические положения дериватологии служат основой формирования понятий особого уровня языковой системы, обусловленного своими межуровневыми связями всей иерархией единиц базисных и небазисных языковых уровней. С другой стороны, описание деривационных функций разноструктурных единиц приводит к выявлению знаковых моделей порождения производной лексики и системообразующих единиц деривации.
Ведущая теоретическая линия связана при этом с анализом односторонних категорий формы и содержания в системе двусторонних, знаковых процессов, на которых основываются такие динамические тенденции языка, как деривационные. Отсюда основное внимание, уделяемое в дериватологии проблематике знака и тем функциям, которые выполняют единицы словообразования, представляющие системно-знаковые отношения в их динамическом (порождающем) функционировании. Кроме того, проблемы порождения знака рассматриваются с позиций особого понятия – структуры слова как «сгущенного пучка» знаковых характеристик, то есть с точки зрения реализации в структуре производного слова иерархии межуровневых связей, обусловливающей реализацию динамических процессов в системе словообразования.
Разноаспектность осмысления феномена структуры производного слова проявилась в формировании терминосистем по меньшей мере трех самостоятельных дисциплин – морфемики, морфонологии и семантического словообразования. Выделение проблематики данных разделов дериватологии, преследующих цели описания функций единиц различных уровней структуры производного слова, особенно закономерно в свете обозначенных задач анализа словообразования как процесса номинации. Рассмотрение единиц синтеза структуры производного слова в актах речевого мышления привело к трактовке деривационных процессов как актов номинативной деривации, что послужило основанием формирования ономасиологического направления дериватологии, а впоследствии привело к прояснению когнитивных аспектов производного слова, развивающего в своей структуре приемы выражения принципов категоризации, соотнесенные с правилами знакообразования, а через них – и с языковыми моделями концептуализации.
В теории ономасиологического словообразования проблема знаковых механизмов и форм категоризации была поставлена как первоочередная задача (Г. О. Винокур, М. Докулил, Е. С. Кубрякова, М. Н. Янценецкая). Исследования производной лексики в свете номинативного потенциала деривационных отношений, раскрывшие процедуры моделирования актов номинативной деривации, помогли уточнить представления о внутренней форме слова, своеобразии мотивированности производных знаков, специфике языковой семантики единиц словообразовательной системы.
На развитие предметной области ономасиологического словообразования большое влияние оказали мотивологическое и дериватологическое направления русской лексикологии (О. И. Блинова, Н. Д. Голев). Используя смежные с ономасиологическим словообразованием единицы описания, концепции мотивологии и деривационной лексикологии не могли не определять качество парадигмы русского словообразования в обосновании многих актуальных вопросов: структуры внутренней формы слова, степеней мотивированности единиц лексикона, способов организации лексического значения, типологии языковых и речевых процессов мотивированности словесных знаков.
Спецификой ономасиологического подхода к процессам деривации явилось выявление семиотических структур, отвечающих за семантическую трансформацию высказывания в форме производного слова, и описание функциональной семантики единиц, с опорой на деривационный потенциал которых такое преобразование реализуется (Ю. Д. Апресян, Н. Д. Арутюнова, Е. Л. Гинзбург, Е. С. Кубрякова, Ю. Г. Панкрац, З. А. Харитончик, М. Н. Янценецкая, Л. А. Араева, Н. Б. Лебедева, З. И. Резанова). Стремясь отразить когнитивный характер языковой семантики, ономасиологическое словообразование обращается к парадигме семантического синтаксиса – направлению, обеспечившему взаимосвязь этапов «когнитивной революции» (Ч. Филлмор, У. Л. Чейф). В категориях глубинной семантики, сохранивших общий генеративистский настрой, была обобщена к тому же и особая роль структур языка – их мыслительная активность, что (1) составило основу выводов о феноменах сознания, имеющих свои языковые формы, изоморфные структурам мышления, и (2) предопределило направление анализа языкового содержания методом единиц концептуальной интеграции. Обоснованные методом генеративных единиц (прежде всего – пропозиций) структуры производного слова стали все более соотносится с отражательно-знаковыми конструктами, вроде ономасиологических, пропозициональных, фреймовых форм организации смыслового пространства знака, что привело в итоге к «концептным» теориям значения, с их особым вниманием к правилам языковой концептуализации и формам знакового выражения (категоризации).
С описанием концептуальных структур, проясняющих аспекты семиозиса производного слова, связаны задачи когнитивного анализа процессов номинативной деривации.
При освещении ономасиологических структур производной лексики в терминах когнитивной грамматики Р. Лангакера, концептуальной семантики А. Вежбицкой, теорий прототипической категоризации Дж. Лакоффа и концептуальной интеграции Г. Фоконье – М. Тернера дериватология обращается к моделированию семиотических пространств выражения когнитивных процессов, подводит описание когниций, связанных с актами деривации, под процессы языковой категоризации.
Предложенной Е. С. Кубряковой методикой концептуального анализа семантики производного слова [Кубрякова, 1994] была предопределена разработка программы изучения процессов номинативной деривации как особых актов семиозиса [Кубрякова, 2000]. В результате структура производного слова определяется как ментально-знаковое образование, концептуально-семиотический комплекс, в котором креолизуются «поверхностные» морфодеривационные компоненты в соответствии с когнитивными (концептуальными) схемами деривации. Доступ к феноменам сознания, поддержанный внутренней формой производного слова, обеспечивается операцией логического вывода – инференции, эксплицирующей разнообразные слои семантики производного слова [Кубрякова, 1999]. По определению Е. С. Кубряковой, углубление представлений о когнитивном характере производного слова связано с описанием композиционной семантики этой единицы лексикона, функций различных уровней и экспонентов внутренней структуры дериватов, правил стратификации значений и интерпретации связанных с ними концептуальных структур [Кубрякова, 1998; 2002].
На материале русского словообразования когнитивный анализ семиозиса производных знаков позволил охарактеризовать иконичность словообразовательной формы в аспекте симметрии языковых и концептуальных моделей, что обосновано в ходе описания различных системных явлений дериватологии: морфонологии [Антипов, 2001; 2002] и фоносемантики производной лексики [Антипов, Коншу, 2002; 2003], интерпретационных механизмов полимотивации [Антипов, 2001; 2002; Катышев, 2001; 2005], мотивационного потенциала идиоматичности [Антипов, 2001; 2002; Батурина, 2004], концептуально-семантических структур полисемии [Антипов, 2001; 2002; Антипов, Вяткина, 2004; Вяткина, 2004], актов окказиональной деривации [Антипов, Денисова, 2004].
По определению Л. Г. Зубковой, принцип симметрии «выступает в роли глубинного системообразующего фактора», поскольку именно «в направлении симметризации связей между означаемыми и означающими действуют и средства актуализации знаков в речи (семантический, синтаксический, ситуативный контекст), и парадигматические отношения» [Зубкова, 1993, 30]. С симметрией сторон иконического производного знака, «изначально заложенной в языке в виде своеобразного идеала, к которому знак стремится» [Араева, 2002: 11], связаны его основные когнитивные функции – быть информационной системой получения, интерпретации и хранения разнообразных знаний о мире, включая семиотические. В производном слове, этом «наиболее адекватном образе иерархической системы систем», выявляется роль «межуровневых показателей синтеза», «полифункциональных средств репрезентации системных связей языковых единиц и правил их порождения» [Антипов, 2001: 156]. Поэтому с особой силой проявляющиеся в структуре производного слова синергетические тенденции базируются на реализации иерархических связей языковых единиц в актах номинативной деривации.
Иконический принцип соотношения формы и содержания производных знаков проявляется прежде всего через особенности стратификации значений в словообразовательной структуре: отсылочная и формантная части производного слова соотносятся с двумя основными содержательными элементами его ономасиологической и семасиологической структур [Кубрякова, 1990; Янценецкая, Резанова, 1991]. В иконике производного слова заложено, следовательно, снижение степени символичности (немотивированности), то есть усиление мотивированности, выражаемое в инферентной форме обозначения содержательных аспектов знака.
При концептуальном анализе производного слова в актах речемыслительной деятельности устанавливаются определенные принципы мотивированности, связанные с иконичностью: «в основе иконичности лежат принципы гомогенности и гетерогенности, которые позволяют соотнести компоненты словообразовательной формы с актами речемыслительной деятельности, устанавливающей связи дериватемы (ментального аналога производного слова – А.А.) с одним и/ или с несколькими словообразовательно маркированными концептами» [Катышев, 2001: 70].
Так, композиционная сложность дериватов разных типов коррелирует со смысловыми потенциями словообразовательной формы. Ее ассоциативные возможности прямо пропорциональны степени сложности дериватов, ведь именно словообразовательная структура производного слова характеризуется иконичностью в аспекте средств выражения языковых и прагматических значений, что предполагает отчетливое и независимое отражение, начиная уже с уровня звуковой формы знака, различных противопоставленных квантов информации.
«Звуковая форма как уровень повышенной противоречивости знака, отражающий и непосредственное ощущение структуры, и необходимое представление о системе, идентифицирует «чистую» формальность языка во внешнем характере его онтологии – реальную оформленность мыслительного содержания в усиленной степени символического» [Антипов, 2002: 12]. Поэтому «звуковая форма дериватов представляет на индексальной основе морфонологических правил реализацию иконичности словообразовательной формы» [там же: 8].
Через различия в звуковой форме дериватов раскрывается общий «иерархический контекст формирующей способности символа» [там же: 12]. Репрезентация в его форме информации об иерархии уровней, участвующих в актах деривации, отражает «накопление словообразовательной формой мотивационного содержания о системе и правилах категоризации единиц» [там же: 23]. При этом основные тенденции категоризации языковой формы производного знака проистекают из взаимной обусловленности внутренних и внешних факторов словообразовательной мотивированности: «Концептуальная глубина дериватов (идиоматичность), постигаемая семиотической стратегией расширения словообразовательной системы (полимотивацией), категоризуется фонологическим измерением этапов динамики символа (алломорфным варьированием) [там же: 8].
Таким образом, в производном слове «как по форме (на морфо-деривационном уровне), так и по смыслу (на лексико-семантическом уровне) репрезентируется целый ряд структур, взаимосвязанных с первоначальной актуализацией некоторой концептуальной единицы и с дальнейшим ее расширением для образования концептуальной системы (сети). Основой языковых форм категоризации при этом будет служить прототипическая ментальная единица, стремящаяся найти «привязку» к знаковой форме» [Антипов, Вяткина, 2004: 16].
При когнитивно-прототипическом подходе к семиотическим проблемам словообразования феномен иконичности производного слова соотносится с принципами категоризации концептуальных структур. В качестве своеобразного ментального аналога иконичности предлагается рассматривать протоформальность производного слова [Антипов, 2001: 134-139].
Протоформальность производного слова – это «взаимообусловленность концептуально-семантических структур деривата и иерархии прототипных эффектов его деривационной формы, статус которых регламентирован ассоциативной маркированностью ее компонентов и проявляется через функционирование этих компонентов в качестве формальных прототипов процесса деривации» [Антипов, 2005: 14] (о формальных прототипах деривации см. также [Антипов, 2003; Антипов, Вяткина, 2004; Вяткина, 2004]). Как «максимальная степень единства внутреннего и внешнего, осознаваемая вопреки действующим структурным противоречиям», как «способность создавать в знаковом пространстве реальную (физическую и символическую) инференцию», протоформальность обеспечивает «в иконических знаковых структурах, подобных производной лексике, реализацию их прототипичных функций, связанных с накоплением в форме знака его мотивационных характеристик» [Антипов, Коншу, 2003: 357].
Категория протоформальности позволяет предлагать концептуально-ориентированное понимание производного знака как феномена ментального лексикона.
В аспекте протоформальности производное слово может быть определено как протослово, «внутреннее слово», или на деривационном уровне – «дериватема»: «знаковое образование, обеспечивающее организацию и протекание речемыслительной деятельности, а также элемент, осваиваемый языковым мышлением в целях самовыражения и взаимопонимания» [Катышев, 2005: 6]. Раскрывая «познавательный статус словообразовательной формы», «дериватема представляет собой одну из разновидностей протослова – опорного элемента, концентрирующего и стимулирующего речемыслительную деятельность языковой личности» [там же].
Представляя собой «внутренний», «интериоризованный» знак, «внутренне осваиваемую структуру, провоцирующую на увеличение иконичных (формально соотносимых) конкретизаторов», дериватема «определяется по тому, какую форму приобретает субстрат при вхождении в сознание, а также по той функции, которую выполняет данная структура в событии познания слова» [там же: 19]. В соответствии с данными «психологизированными» дефинициями «иконичность рассматривается в качестве формально-смыслового подобия познаваемого и способов его представления и характеризуется как имеющая нелинейный характер» (структура как бы «слоится», «преломляется» через множество идентифицирующих средств)» [там же: 15].
Степень иконичности производного слова зависит от усиления мотивированности знака (особенно – при полимотивации): «рост иконичности, демонстрируемый полимотивацией, приводит к увеличению числа дериватемно скоординированных решений. Напротив, «угасание» иконичности и, как следствие, развитие супплетивизма предполагают снижение формально подобных определителей основы, безальтернативное появление либо увеличение конкретизаторов, отдаленно воспроизводящих звуко-буквенный облик опорного элемента, полное отклонение апперцептивного фона от наглядной данности образа» [там же: 32].
Смысл символа становится «сущностно явленным» благодаря связанным с языковой формой способам его «иконической определимости», «иконической выводимости» [там же: 34]. К их числу относятся формальные прототипы словообразовательной мотивации (фоносемантические, морфонологические, морфодеривационные) [Антипов, 2003; 2005], а также поли- / мономотивационные стратегии и стратегии «риторизованной рефлексии» (дискурс-стратегии употребления слова с предложенной / «улучшенной» структурой, включения исходного элемента в другой внутрисловный контекст, осмысления опорного форманта или базовых звуко-буквенных комплексов) [Катышев, 2005].
Как это показывают материалы экспериментальных исследований иконичности производного слова [Антипов, 2001; 2002; Антипов, Денисова, 2004; Антипов, Коншу, 2002; Батурина, 2004; Катышев, 2005], восприятие прототипных эффектов производной лексики ассоциативно связано с закреплением определенного уровня структуры дериватов за стратегиями идентификации значения слова. В ассоциациях отражается выбор прототипического компонента психологической структуры значения. При этом механизм идентификации, ориентированный на поиск знакомых элементов, выявляет ту роль, которую играют языковые механизмы мотивации. Поэтому процесс восприятия значения слова раскрывает не только некоторые стратегии, но и конкретные семиотические формы мотивации. Их прототипический характер формирует в сознании концептуально-семантические структуры, функционирующие как эталоны соответствующих знаковых форм «упаковки» представлений о категоризации. По этой причине мотивационный дискурс производного слова отражает протоформальность таких свойств знака, которые учитывают его системную мотивированность.
В аспекте системной мотивированности формальные прототипы соответствуют единицам организации межуровневой структуры производного слова, тем языковым категориям, которые используются в актах номинативной деривации. С опорой на формальные прототипы выражаются мотивационная многомерность производного слова и семантические сдвиги в его морфодеривационной структуре. Формальные прототипы моделируют компоненты внутренней формы дериватов, раскрывая идентифицирующую роль уровневых показателей его семантической динамики. Так, например, в роли идентификационных эталонов полисемии производного слова и стратификации ее результатов в морфодеривационной структуре выступают лексические и грамматические прототипы, обобщающие мотивационные категории в пропозициональной форме. В результате этого явная асимметрия знака соотносится с симметрией когнитивных моделей, что свидетельствует об иконичности, свойственной производным знакам как (1) единицам номинации, онтологически мотивированным в процессе семиозиса (2) через реализацию функционального принципа иконической релевантности выбранного обозначения, (3) имеющего иконически расчлененный способ выражения значения и (4) обретающего определенную степень иконичности своей знаковой структуры (симметрии означающего и означаемого) в процессе функционирования в дискурсе / тексте.
Таким образом, в единстве принципов, положений и методов структурализма и функциональной лингвистики осознавалась в науке многогранность объекта словообразования как достояния структуры языка, феномена сознания и коммуникации.
Литература
Антипов А.Г. Словообразование и фонология: словообразовательная мотивированность звуковой формы. Томск, 2001.
Антипов А.Г. Морфонологическая категоризация словообразовательной формы: АДД. Кемерово, 2002.
Антипов А.Г. Формальные прототипы словообразовательной мотивации // Актуальные проблемы русистики: Материалы Международной научной конференции. Вып. 2. Ч. 1. Томск, 2003.
Антипов А.Г. Протоформальность производного слова // Русский язык: Теория. История. Риторика. Методика: Материалы Х филологических чтений им. Проф. Р. Т. Гриб. Красноярск, 2005.
Антипов А.Г., Вяткина М.В. Полисемия словообразовательной формы // Языковая картина мира: лингвистический и культурологический аспекты: Материалы II Международной научно-практической конференции. Т. 1. Бийск, 2004.
Антипов А.Г., Денисова Э.С. Окказионализм как феномен ментального лексикона // Парадигматика в языке и речи: Сборник кафедры теории языка и славяно-русского языкознания. Вып. 2. Кемерово, 2004.
Антипов А.Г., Коншу Е.А. Фоносемантика производного слова // Языковая ситуация в России начала XXI века: Материалы Международной научной конференции. Т. 1. Кемерово, 2002.
Антипов А.Г., Коншу Е.А. Фоносемантика как мотивационный уровень производного знака (к обоснованию категории протоформальности) // Наука и образование: Материалы Всероссийской научной конференции. Белово, 2003.
Араева Л.А. Истоки и современное осмысление основных проблем русского словообразования // Лингвистика как форма жизни: Сборник научных трудов, посвященный юбилею проф. Л. А. Араевой. Кемерово, 2002.
Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М., 1966.
Батурина О.В. Идиоматичность словообразовательной формы (на материале микологической лексики русского языка): АКД. Кемерово, 2004.
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Блинова О.И. Русская мотивология. Томск, 2000.
Богородицкий В.А. Общий курс русской грамматики (из университетских чтений). М.-Л., 1935.
Виноградов В.В. Вопросы современного русского словообразования // Виноградов В.В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975.
Винокур Г.О. Заметки по русскому словообразованию // Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.
Вяткина М.В. Полисемия словообразовательной формы (на материале русских говоров): АКД. Кемерово, 2004.
Голев Н.Д. К соотношению лексической и словообразовательной мотивации (функциональный аспект) // Актуальные проблемы русского словообразования. Ташкент, 1985.
Зубкова Л.Г. О соотношении звучания и значения слова в системе языка (к проблеме «произвольности» языкового знака) // Вопросы языкознания. 1986. № 5.
Зубкова Л.Г. Симметрия и асимметрия языковых знаков // Проблемы фонетики I. М., 1993.
Зубкова Л.Г. Язык как форма. Теория и история языкознания. М., 1999.
Зубкова Л.Г. Общая теория языка в развитии. М., 2002.
Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование. М., 1973.
Катышев П.А. Мотивационная многомерность словообразовательной формы. Томск, 2001.
Катышев П.А. Полимотивация и смысловая многомерность словообразовательной формы: АДД. Кемерово, 2005.
Крушевский Н.В. Очерк науки о языке. Казань, 1983.
Кубрякова Е.С. Производное слово как особая единица системы языка // Теория языка. Англистика. Кельтология. М., 1976.
Кубрякова Е.С. Теория номинации и словообразование // Языковая номинация. Виды наименований. М., 1977.
Кубрякова Е.С. Словообразование // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Кубрякова Е.С. Формальные и содержательные характеристики производного слова // Вопросы словообразования и номинативной деривации в славянских языках: Материалы III Республиканской конференции. Гродно, 1990.
Кубрякова Е.С. Возвращаясь к определению знака // Вопросы языкознания. 1993. № 4.
Кубрякова Е.С. Производное слово как языковая структура представления знаний // Английский лексикон и структуры представления знаний: Сборник научных трудов МГЛУ. Вып. 429. М., 1994.
Кубрякова Е.С. Лексикализация грамматики: пути и последствия // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. М., 1995.
Кубрякова Е.С. Актуальные проблемы изучения словообразовательных систем славянских языков // Научные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1998.
Кубрякова Е.С. Когнитивные аспекты словообразования и связанные с ним правила инференции (семантического вывода) // Ver-gleichende Studien zu den Slavischen und Literaturen. Vol. 3. Frankfurt am Mein, 1999.
Кубрякова Е.С. Словообразование и другие сферы языковой системы в структуре номинативного акта // Словообразование в его отношениях к другим сферам языка. Игорю Степановичу Улуханову к 65-летию со дня рождения. Инсбрук, 2000.
Кубрякова Е.С. Композиционная семантика: цели и задачи // Композиционная семантика: Материалы Третьей Международной школы-семинара по когнитивной лингвистике. Ч. 1. Тамбов, 2002.
Смирницкий А.И. Некоторые замечания о принципах морфологического анализа основ // Доклады и сообщения филологического факультета МГУ, 1948, вып. 5.
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.
Улуханов И.С. Мотивация и производность (о возможностях синхронно-диахронного описания языка) // Вопросы языкознания. 1992. № 2.
Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Л., 1974.
Якобсон Р.О. В поисках сущности языка // Семиотика. М., 1983.
Янко-Триницкая Н.А. Словообразование в современном русском языке. М., 2001.
Янценецкая М.Н. Семантические вопросы теории словообразования. Томск, 1979. С. 18-35.
Янценецкая М.Н., Резанова З.И. К проблеме внутренней формы слова // Вопросы слово- и формообразования в индоевропейских языках: проблемы семантики. Томск, 1991.

Глава 2. Словообразовательная морфемика: основные единицы описания морфемной структуры производного слова

Основные пути решение вопроса о самостоятельности морфемики как раздела языкознания определялись в лингвистике 20 в. параллельно с осознанием предметной области словообразования.
Еще в 60-е 20 в. морфемика рассматривалась как «раздел морфологии, занимающийся описанием морфологических моделей языка, т.е. описанием строения морфем и закономерностей их расположения в более протяженных последовательностях» [Ахманова 1966: 242].
Начиная с конца 60-х гг., в связи с закреплением в науке представлений о самостоятельности словообразовательного уровня языка, начинает обосновываться и предметная область морфемики.
В современной науке морфемика рассматривается как особая часть грамматики, охватывающая те аспекты морфологии и словообразования, которые связаны со структурой, семантикой и функциями минимальных значимых единиц языка – морфем.
Предметная область морфемики, определяемая сегодня наличием своего объекта, принципов его теоретического осмысления, единиц и методов описания, позволяет рассматривать самостоятельность этого раздела языкознания, который изучает минимальные значимые части слова в их отношении друг к другу и к слову в целом [Лопатин 1990].
В иерархии уровней языковой системы морфемика следует за фонетическим и лексическим уровнями, занимая промежуточное положение между морфологическим и словообразовательным. Одни единицы морфемики целиком связаны с морфологией (флексии), другие – тяготеют к словообразованию (префиксы, суффиксы), а некоторые выполняют при этом грамматические функции, не только образуя слова, но и распределяя их по частям речи (суффиксы). Некоторые единицы морфемики могут совмещать грамматические и словообразовательные значения (так называемые «синкретичные аффиксы», как, например, глагольные префиксы до-, при-, под-, выражающие, наряду со словообразовательным, грамматическое значение совершенного вида: до-писать, при-писать, под-писать).
Из этих тесных межуровневых связей не следует, что морфемика – это несамостоятельный раздел морфологии или словообразования (что часто делается по традиции или в силу сравнительно недавнего выделения словообразования из состава морфологии). Более плодотворны попытки выделить в составе морфемики две части, соответствующие двум ее основным разделам – словоизменительной и словообразовательной морфемики, изучающим морфологическую и словообразовательную природу объектов морфемики. Кроме того, в составе морфемики актуальны проблемы фонологии, лексики и стилистики, с которыми морфемика также взаимосвязана по аспектам представления своего научного объекта.
Научный объект исследования в морфемике неоднороден: он включает целую систему единиц описания – морфему, ее формальные видоизменения (морфы) и их линейные сочетания (слово как последовательность морфем, основу слова, словоформу). Отсюда и разнообразие аспектов изучения линейных (синтагматических) и нелинейных (парадигматических) морфемных единиц (таких, как словоформа и слово, морф и морфема, основа словоформы и основа слова), принципов выделения этих единиц и их классификации на формальных и семантических основаниях.
Благодаря оформлению в науке особого метода морфемного анализа структуры слова, в русистике были поставлены и решены многие актуальные вопросы изучения явлений морфемики [Тихонов 1996]: определены важнейшие признаки морфемы как единицы, обладающей специфическими формальными и семантическими свойствами, занимающей особое место в системе единиц различных уровней языка; рассмотрены особенности фонемного строения и сочетаемости морфем в различных фонологических условиях, в том числе разнообразные морфонологические процессы, происходящие на морфемных швах производных слов (возможные и невозможные сочетания фонем на стыке морфем, а также основные пути устранения нежелательных фонемных сочетаний); обозначена специфика семантических функций морфем различных типов – возможность выражения одними частями слова грамматических значений (словоизменительные аффиксы, используемые при образовании грамматических форм слова), другими – словообразовательных (словообразовательные аффиксы, связанные с образованием новых лексических единиц), а также выявлены функции особых частей слова, используемых при образовании различных типов грамматических форм слова для формирования структурных вариантов основ без выражения каких-либо значений; описаны возможности и условия формального варьирования морфем, их синонимические связи, антонимические отношения и типы омонимии; определены правила сочетаемости морфем, их дистрибутивные свойства в зависимости от формальных, семантических, стилистических и словообразовательных факторов; разграничены понятия регулярности и продуктивности морфем, выявлены причины различной степени продуктивности; прояснено соотношение морфемного и этимологического анализов структуры слова в свете изучения особенностей формирования и развития системы морфем языка, причин заимствования морфем из других языков, способов их освоения в русском языке и путей их взаимодействия с исконно русскими морфемами.
Проведенная во второй половине 20 в. всесторонняя характеристика единиц морфемного уровня языка позволяет выделять сегодня шесть взаимосвязанных разделов морфемики [Лопатин 1990: 313]: 1) учение о структурных и функциональных типах морфем (корневых и аффиксальных); 2) учение о типах выражаемых морфемами значений (лексических, грамматических и словообразовательных); 3) учение о языковых и речевых единицах морфемного уровня (морфемах и морфах); 4) учение о принципах выделения (сегментации) минимальных значимых единиц речи (морфов) и правилах их объединения (отождествления) в минимальные значимые единицы языка (морфемы); 5) учение о звуковых изменениях, связанных с сочетаемостью значимых единиц языка, меньших, чем слово (чередованиях фонем в пределах морфемы – в разных ее морфах, процессах усечения, наращения, наложения и интерфиксации основ, грамматической акцентуации); 6) учение о моделях фонологической структуры морфов разных классов и морфной структуры словоформ.
Два последних раздела относятся к сфере морфонологии, которая в этом случае рассматривается как часть морфемики, изучающая фонологическую структуру морфем разного типа и использование фонологических различий в грамматических целях.
В словообразовании, благодаря проведению в 60-е гг. 20 в. исследований в области морфологической деривации, вопросы морфемики могут обобщаться в рамках особого раздела словообразования – словообразовательной морфемики. Ее объектом являются деривационные морфемы языка, особенности их структуры, семантики и функций.
Изучение морфонологических явлений словообразования также образует особый по своим задачам раздел словообразовательной морфонологии.
Центральной единицей описания ведущих разделов современной морфемики является морфема как особая единица языка. С ее осмыслением в лингвистике оказалось соотнесено решение важных теоретических и описательных задач. Наряду с формированием морфемики как самостоятельного раздела языкознания и особого направления анализа формальной структуры слова – морфонологии, изучение морфемы привело к уточнению системы единиц основных уровней языкового членения (первого и второго, по А. Мартине), противопоставлению базисных и небазисных уровней системы языка (по А.А. Реформатскому), формированию процедур дистрибутивного анализа структуры слова, созданию общей типологии языков в аспекте их морфологических структур (структурной классификации языков на агглютинативные и фузионно-флективные, аналитические и синтетические и др.).
В 20 в. понятие морфемы стало одним из основных теоретических понятий общего языкознания, широко используемым в описательной и исторической грамматике. С его развитием в трудах ученых Пражского лингвистического кружка, Л. Блумфильда и представителей дескриптивного направления языкознания связано изучение тенденций асимметрического дуализма языкового знака, асимметрии знаковой формы, содержания и функции (ср., например, противопоставления морфемы и семы у В. Скалички, морфемы и монемы в работах А. Мартине, морфемы и морфа в позднем дескриптивизме).
В истории языкознания понятие морфемы и соответствующий термин были предложены в 1881 г. И.А. Бодуэном де Куртенэ как обобщение широко используемых к тому времени понятий корня и аффикса. В своем определении морфемы И.А. Бодуэн де Куртенэ подчеркивал «значимый характер» этой одной из основных единиц языка – «дальше не делимого, дальше не разложимого морфологического элемента языкового мышления» [Бодуэн 1963, 1: 272]. «Неделимое с антропофонической точки зрения,- писал И.А. Бодуэн де Куртенэ,- есть звук, неделимое с фонетической точки зрения есть фонема, неделимое с морфологической точки зрения есть морфема» [там же: 121].
Предложенное И.А. Бодуэном де Куртенэ понимание морфемы было связано с положениями развиваемой его школой психологической теории языка, в соответствии с которой язык – «весьма и весьма сложная система ассоциаций», «ряд психологических процессов», а «языковые единицы могут быть только психологического порядка, т.е. представлениями» [Щерба 1962: 99-100].
«Вся основа языка,- писал И.А. Бодуэн де Куртенэ,- насквозь психична» [Бодуэн 1963, 1: 169], поэтому «во всех частях и частицах языка, как бы много физического мы в нем ни находили, пульсирует и может пульсировать лишь чисто психическая жизнь» [там же: 260]. Отсюда определение единиц языка как «психических элементов», «представлений»: «Поскольку постоянное существование языка является исключительно психичным, следовательно, и составные части языка могут быть связаны только психически. Не только семантическая сторона языка разлагается на психические элементы, но и остальные две стороны языка – как морфологическая, так и произносительно-слуховая, или фонетическая,- могут существовать в человеческом языке только в виде неделимых, далее не разложимых представлений и их сочетаний. Эти представления ассоциируются друг с другой, группируются в некоторые постоянные и вместе с тем подвижные системы, взаимно вызывают и обусловливают друг друга и т.д.» [Бодуэн 1963, 2: 164]. Отсюда, в частности, и общая трактовка фонемы как психического эквивалента звуков и морфемы – как части слова, обладающей самостоятельной психической жизнью.
В истории языкознания 20 в., однако, психологическая теория морфемы И.А. Бодуэна де Куртенэ, воспринятая в полном объеме европейской лингвистической традицией, оказалась противопоставленной так называемой физической концепции морфемы, предложенной американской дескриптивной лингвистикой. В рамках этого направления структурализма первой половины 20 в. морфема стала определяться как некоторая регулярно повторяющаяся последовательность звукотипов, односторонняя единица плана выражения, вычленяемая на основе нефункциональной аналитической процедуры формального (физического) анализа языка, исключающего учет значения. Развитие принципов такого описания привело к обоснованию методологии дескриптивного (дистрибутивного) анализа, при котором «внимание обращается не на значение знаков (например, предложений), а только на вид и последовательность знаков, из которых составлены выражения» (Р. Карнап). Следование этим идеям раннего неопозитивизма 30-х гг. 20 в. привело к разработке таких нефункциональных критериев анализа, как критерии дистрибутивных отношений, фонетического сходства, при которых разные морфемы не могут манифестироваться тождественными фонемами или фонологическими контекстами и др. (З. Харрис).
В определении незнаковой природы морфемы четко проявился один из важнейших теоретико-методологических принципов дескриптивной лингвистики – ее антиментализм, заключающийся в оценке единиц языка как явлений, функционально не связанных с феноменами сознания человека, что, конечно, вступало в противоречие с европейской психологической традицией исследования семиотических функций языка. В то же время интерес дескриптивистов к формальному аспекту организации языковых единиц позволил разработать одну из важнейших методологий системно-структурного описания языка – методологию дистрибутивного анализа, использование которой в европейском структурализме привело к уточнению функциональных критериев дистрибуции в аспекте языковой семантики. Это помогло впоследствии разграничить разные типы дистрибуции, критериальные при определении статуса не только морфем, но и других явлений структуры языка, а также сформулировать общие принципы описания тенденции вариативности языковых единиц (в частности, процедуры отождествления вариантов языкового знака).
Что касается общего определения морфемы, то в современной лингвистике утвердилось понятие, разработанное школой И.А. Бодуэна де Куртенэ. Именно с психологической концепцией морфемы связано ее разноаспектное описание в современной морфемике как минимальной значимой части слова, т.е. наименьшей в знаковом отношении единицы структуры слова с регулярно воспроизводимыми по законам языка формой и значением, далее не делимой без потери значения.
Знаковый характер отличает морфему от односторонних языковых единиц фонологического уровня – фонемы и слога, у которых за определенной звуковой формой (означающим) не закреплено определенное содержание (означаемое). При этом морфема – это первая, наиболее элементарная единица со шкалы семиотических единиц языка.
Согласно А. Мартине, морфема представляет собой результат так называемого первого лингвистического членения, т.е. сегментации речевого потока на двусторонние единицы – языковые знаки, в отличие от единиц второго лингвистического членения – сегментации на односторонние, формальные единицы – слоги.
Различение морфемы и слога существенно для языков синтетического типа, таких, как русский, в которых морфемное и слоговое членение не совпадают (ср.: берез-а , [б’и-р’о-зъ]). В таких языках в связи с морфемной и фонологической структурой слова говорят соответственно о глубине (количестве морфем) и длине (количестве слогов) слова.
Иная картина в языках изолирующее-силлабического типа, где морфема обычно совпадает со слогом (отсюда использование терминов «морфосиллабема» или «силлабоморфема» для обозначения единицы фономорфологической природы).
Элементарность морфемы (ее минимальность) определяется к тому же и тем, что в отличие от других единиц языка (в первую очередь – слога и слова), морфема не обладает членимостью, т.е. способностью к сегментации на более простые единицы своего уровня. Членение морфемы приводит к потери значения – нарушению ее знаковой структуры, поэтому при сегментации в пределах морфемы могут устанавливаться лишь единицы более низких, незнаковых уровней языка. К членению морфемы могут быть применимы только процедуры односторонних уровней членимости, на которых устанавливается специфика плана означающего морфемы. К таким уровням относится прежде всего уровень морфонологической членимости морфем языка, при которой устанавливается их вариативность в аспекте фонологического выражения, а также определяются односторонние единицы морфонологической структуры слова, выполняющие грамматические функции (морфонемы и субморфы).
В аспекте плана содержания обнаруживается функциональная элементарность морфемы по отношению к единицам более высоких семиотических уровней – словесным знакам. Являясь минимальной значимой частью слова, его структурообразующим компонентом, единицей внутренней формы, морфема не обладает главным функциональным свойством словесных знаков – их грамматической и лексической оформленностью. Этим определяется специфика функционирования морфемы. Не выполняя синтаксических функций, морфемы не порождаются, «творятся» в речи, как лексические единицы, а воспроизводятся, извлекаются из памяти в качестве готовых, целостных единиц [Шанский 1968: 76], предоставляющих языковой материал для механизмов словопорождения (формо- и словообразования). По характеру воспроизведения морфемы отличаются от фонем, у которых воспроизводится только форма, и от словесных знаков, воспроизводимых свободно, вне обязательной связи с воспроизведением других единиц. Воспроизведение морфемы возможно только в составе слова, всегда носит связанный характер, т.е. ее функционирование обязательно ограничено синтагматически структурой слова, рамками определенного морфемного контекста (окружения). Вне сочетания с другими морфемами минимальные значимые части слова функционировать не могут без изменения своих знаковых функций (как, например, в особом акте окказиональной деривации – так называемой «эмансипации аффиксов», при которой морфема переживает процесс функциональной транспозиции, перевода в класс словесных знаков; ср.: «– Ну, как ты? Переспал? – Скорее “недо”, чем “пере”!»; «Мне опостылили социализмы, коммунизмы и прочие “измы”»). Отличительной особенностью воспроизведения морфемы является и ее повторяемость: различаясь степенью продуктивности (активности) в актах создания новообразований языка, морфемы реализуются более чем в одном морфемном контексте. Повторяемость в разных морфемных окружениях – важнейшее функциональное свойство морфем языка, с которым связано отождествление морфемной структуры слова (даже в случае так называемых уникальных морфем (унификсов), выделяемых в структуре слова по принципу остаточного членения – при условии повторяемости других значимых ее компонентов; ср.: кур-нос-ый (нос-ик), дет-вор-а (дет-к-и) и др.).
По характеру воспроизведения морфемы языка неоднородны, проявляя в этом аспекте различную степень свободы функционирования компонентов морфемной структуры слова, устанавливаемую в зависимости от валентностного (сочетаемостного) потенциала морфемы, ее повторяемости в необходимом корпусе контекстов. В соответствии с данным критерием в русском языке разграничиваются свободные и связанные морфемы, среди которых далее выделяются поливалентные свободные и связанные корни (радиксоиды), унивалентные связанные корни (унирадиксоиды), поливалентные (регулярные) продуктивные и непродуктивные аффиксы, унивалентные аффиксы (унификсы). Данные типы морфем особенно важны для изучения различных степеней членимости слова.
Свободные и связанные корни разграничиваются по свободе сочетания со словообразовательными аффиксами.
Свободные корни – поливалентные морфемы, которые могут встречаться без словообразовательных аффиксов. Эти корневые морфемы могут совпадать с основой слова хотя бы в одной из словоформ (ср.: богем-ств-у-ющ-ий и богем-а). В русском большинство корневых морфем данного типа.
Связанные корни (радиксоиды) – поливалентные или унивалентные морфемы, которые могут употребляться только в сочетании со словообразовательными аффиксами: суффиксами, префиксами или одновременно с префиксами и суффиксами (ср.: нем-ец, нем-к-а; об-у-ть, раз-у-ть; при-стег-ну-ть, за-стег-ну-ть и др.). К связанным корням не относятся корни, встречающиеся в сочетании с такими частями слов, которые не являются аффиксами и не выражают словообразовательного значения, как, например, корень косм/ос- с усекаемой при словопроизводстве субморфной частью -ос – ср.: косм-ическ-ий, косм-о-дром, косм-о-навт и др.
Поливалентные радиксоиды – связанные корни, лишенные способности употребляться вне сочетания с деривационными морфемами, но повторяющиеся в ряде однокоренных слов (ср.: до-бав-и-ть, от-бав-и-ть, у-бав-и-ть, при-бав-и-ть и да).
Поливалентные свободные и связанные корни характерны для структур высоких степеней морфемной членимости.
Унивалентные радиксоиды – уникальные связанные корни, или унирадиксоиды, не характеризуются воспроизводимостью, повторяемостью функционирования в ряде контекстов, поэтому их наличие в структуре слова приводит к снижению степени членимости. Как правило, в русском языке структуры, содержащие унирадиксоиды, относятся к слабо членимым языковым формам (ср.: бужен-ин-а, говяд-ин-а, мал-ин-а, кал-ин-а, ряб-ин-а и др.).
Среди аффиксальных морфем разграничиваются по свободе функционирования поливалентные и унивалентные аффиксы.
Поливалентные аффиксы – это регулярные служебные морфемы языка, встречающиеся в ряде контекстов в том или ином грамматическом и / или словообразовательном значении. Они могут быть продуктивными и непродуктивными.
Поливалентные продуктивные аффиксы – активные аффиксы, функционирующие в языке для создания новообразований (это основной инвентарь словообразовательных морфем языка).
Поливалентные непродуктивные – неактивные аффиксы, не использующиеся для создания новой лексики. Ср., в частности, различную степень продуктивности в сфере отглагольного словообразования имен существительных со значением производителя действия суффиксов -щик/-чик и -с(а): закрой-щик, пиль-щик, подпис-чик, рез-чик; плак-с-а, хнык-с-а, крик-с-а.
Унивалентные аффиксы (унификсы) – это аффиксальные части слова, не встречающиеся в других словах. Их выделение в структуре слова обусловлено тем, что они всегда связаны с повторяющимися корнями, что обеспечивает реализацию смысловых функций унификсов: не повторяясь в структуре других слов, унификсы не мешают воспринимать слово в качестве производного, т.к. всегда через корневую морфему реализуется соотношение с соответствующей производящей основой. При этом унификс может быть уникален только формально, соотносясь по своему деривационному значению с поливалентными аффиксами, либо уникальным и по форме, и по выражаемому значению (ср.: пас-тух, стекл-ярус). Такие структуры, содержащие разные типы унификсов, занимают промежуточное положение между структурами высоких и низких степеней членимости. Иногда степень членимости таких структур может измениться в результате того, что на базе унификсов могут сформировываться полноценные словообразовательные аффиксы продуктивного типа, при условии регулярного выражения ими определенного деривационного значения (ср.: -иад- – олимп-иад-а, спартак-иад-а, универс-иад-а; -дром – авт-о-дром, вел-о-дром, ипп-о-дром, косм-о-дром, мот-о-дром, танк-о-дром).
Описание морфемной структуры слова различных степеней членимости основывается на осмыслении морфемы как единицы языковой системы.
Как и фонема или лексема, морфема определяется в качестве единицы языка, некоего абстрактного инварианта, реализуемого в речи в виде своих отдельных разновидностей, речевых вариантов, называемых морфами. Как обобщенная единица языка, представляемая в речи определенным классом морфов, объединенных в системе языка тождеством значения и звуковой формы, морфема парадигматически соотнесена со словом; морфы же синтагматически соотносятся со словоформой, представляя собой линейные, минимальные значимые части словоформы, наименьшие единицы плана выражения, которые могут быть соотнесены с планом содержания.
Рассмотрение структуры слова (словоформы) в аспекте морфемного строения осуществляется с опорой на процедуры описательно-аналитического метода морфемного анализа слова, в основе которого лежит построение правил вычленения морфов и идентификации (отождествления) морфем [Русская грамматика 1980].
Морфемный анализ слова – один из возможных способов анализа структуры слова наряду с анализом словообразовательным. Если словообразовательный анализ, отвечающий на вопрос, как образовано слово, направлен на установление отношений словообразовательной производности и выявление бинарной словообразовательной структуры слова, его отсылочной и формантной частей (ср.: {разброс}ать – {разброс}+к(а) – отглагольное существительное, образованное суффиксальным способом), то морфемный анализ предполагает вычленение в слове (словоформе) всех составляющих его морфем (морфов) и установление их значений. Правильное установление границ между морфемами (морфами), или морфемных швов, определяется рассмотрением слова (словоформы) в рядах однотипных по структуре образований: однокоренных и одноаффиксных слов. Ср.: раз-брос-к-а (раз- – раз-бор-к-а, раз-нос-к-а – СЗ: результат действия, направленный на освобождение от чего-либо’; -брос- – от-брос-ы, под-брос-и-ть – общее ЛЗ; -к- – под-гон-к-а, рас-клей-к-а – ГЗ предметности, СЗ опредмеченного действия; -а – вод-а, у-бор-к-а – ГЗ ж.р., ед. ч., им. п.).
Членение словоформ на морфы подчиняется правилам сопоставления с другими словоформами или словами, характеризуемыми общностью лексического значения и состава фонем. При этом основу процедур морфемного анализа составляет принципы двустороннего, формально-семантического членения структуры слова, в соответствии с которыми формальная близость сопоставляемых слов должна быть всегда обоснована семантически (ср. различное членение формально, но не морфологически «близких» лексем: с-верх-у, сверх-уда-ч-н-ый).
В соответствии с основными правилами морфемного анализа обозначаются условия идентификации морфов в пределах той или иной морфемы.
Для русского языка проблема отождествления морфов особенно актуальна вследствие особенностей его фузионно-флективного строя. В русском языке очень продуктивна тенденция к языковой асимметрии морфемной структуры слова, при которой морфы, объединяющиеся в пределах одной морфемы, могут отличаться и по составу фонем, и по морфологическому окружению, и по условиям функционирования, и даже по языковой семантике.
Морфемы русского языка могут быть представлены одним морфом (например, аффиксы по-, -тель-), но чаще двумя (от-/ото-: от-пилить, ото-двинуть), тремя (-ок-/-оч-/-к-: звон-ок, звон-оч-ек, звон-к-а) и более (нёс-/нес’-/нос’/нош-/-наш-: нёс, нес-ёт, нос-ит, нош-у, вы-наш-ива-ть). При этом морфы одной морфемы, представляющие собой ее формальные варианты, могут быть разного качества, определяемого типом морфемного окружения, или дистрибуции.
По типу дистрибуции прежде всего противопоставлены морфы разных морфем (единицы, не находящиеся между собой в отношениях вариантности) и морфы одной морфемы (вариантные единицы языка).
Для морфов разных морфем характерна контрастирующая дистрибуция, при которой морфы встречаются в тождественном окружении и при взаимозамене выступают в смыслоразличительной функции, т.е. характеризуют разные инварианты – самостоятельные морфемы (ср.: купа-льник и купа-льщик).
Морфы одной морфемы вступают в отношения другого типа – отношения неконтрастирующей дистрибуции, при которой морфы, не выполняющие смыслоразличительной функции, тождественные по значению, могут функционировать как в нетождественном, так и в тождественном окружении, т.е. различаться характером дистрибутивных отношений.
По характеру неконтрастирующей дистрибуции выделяют две основные ее разновидности – отношения дополнительного и свободного распределения морфов одной морфемы.
Функционирование морфов одной морфемы в нетождественном окружении соответствует дополнительному распределению, при котором морфы не встречаются в тождественных позициях и различие между ними вызваны различиями позиций особого рода. Эта разновидность позиционного варьирования языковых единиц характерна для вариантов одной морфемы, тождественных по значению, но различающихся по своему фонемному составу. При этом фонологическое различие морфов одной морфемы обнаруживается только при интеграции этой морфемы с другими морфемами, т.е. всегда связано с изменением морфологического состава слова при формо- или словообразовании. Поэтому данный тип позиционного изменения звуковой формы относится к особому типу формальных изменений, называемых морфонологическими, при которых позиционное фонологическое изменение морфемы проявляется в виде морфонологических чередований – чередований фонем разного рода, имеющих в основе слова, корне и префиксе регрессивный характер (определяемый последующим компонентом: молок-о / молоч-н-ый, с-пис-а-ть / со-рв-а-ть), а в суффиксах и постфиксах – прогрессивный (определяемый предыдущим компонентом: инженер-ств-о / монаш-еств-о, бо-ишь-ся / боj-у-сь).
При функционировании морфов одной морфемы в тождественном окружении обнаруживаются условия свободного варьирования, при котором морфы позиционно не обусловлены и, встречаясь в тождественных окружениях, при взаимозамене не участвуют в различении значений. Формальные различия между такими морфами обусловлены индивидуальными неморфонологическими или стилистическими факторами.
По характеру неконтрастирующей дистрибуции выделяются различные типы морфов одной морфемы.
На материале русского языка среди морфов одной морфемы традиционно разграничиваются по характеру дистрибуции два типа морфов – алломорфы и варианты морфем [Русская грамматика 1980]. Если алломорфы – это морфы одной морфемы, тождественные по значению, но различающиеся морфонологическими условиями функционирования (их актуализация в структуре определенной словоформы регулируется морфонологическими правилами дополнительной дистрибуции – распределения морфов в зависимости от занимаемой ими морфонологической позиции; ср., например, алломорфы корневой морфемы в структуре однокоренных слов таблиц-а, таблич-к-а, таблит-чат-ый, каждый из которых возможен только в определенной морфонологической позиции: таблиц- – перед флексиями морфологической парадигмы слова, таблич- – перед суффиксальными морфами -к-, -н-, таблит- – перед суффиксом -чат-; среди алломорфов одной морфемы могут быть морфы, возникшие как путем чередования, так и путем усечения; ср.: высок-ий – высоч-енн-ый, выс-от-а), то варианты морфем не противопоставлены позиционно, способны заменять друг друга в контексте, находясь в отношениях свободной дистрибуции (ср. морфонологические условия функционирования вариантов морфем -ой/-ою и -охоньк-/-ошеньк-: рук-ой, рук-ою; низ’-охоньк-ий, низ’-ошеньк-ий). Единственное условие функционирования оппозиции – стилистическая маркированность вариантов морфем. Иногда морфемы языка могут быть представлены в речи как алломорфами, так и вариантами морфемы, как, например, суффиксальная морфема -ниj-/-ениj-/-н’j- в структуре отглагольных дериватов в значении отвлеченного действия, реализуемая либо алломорфами -ниj-/-ениj- (дериваты с морфом -ниj- образуются от основ на а,е – опозда-ниj-э, огрубе-ниj-э, а с морфом -ениj- - от основ на и – охлажд-ениj-э, хожд-ениj-е), либо вариантами морфемы -ниj-//-н’j- (волне-ниj-э / волне-н’j-э, купа-ниj-э / купа-н’j-э). Наиболее продуктивным типом морфов русского языка являются алломорфы, функционирующие при формировании всех частей основы слова (ср.: бр-ать, бер-у, бер-ите, от-бир-ать, от-бор; лет-чик, разлив-щик; довер-чив-ый, терпе-лив-ый; в-лететь, во-гнать; от-бить, ото-гнать; де-мобилизовать, дез-организовать и др.).
Несколько иная традиция классификации морфов представлена в русистике Н.А. Янко-Триницкой [2001: 37-48].
Все морфы как отдельные разновидности морфемы подводятся ею под понятие алломорфов. Далее – по характеру неконтрастирующей дистрибуции – противопоставляются варианты морфемы и дублеты. При этом под вариантами морфемы понимаются морфы, зависящие от морфемного окружения, находящиеся в отношениях дополнительной дистрибуции (т.е., в традиционных терминах, алломорфы), а под дублетами – морфы, позиционно не обусловленные, находящиеся в отношениях свободного варьирования (т.е. морфы, обозначаемые более традиционно термином «варианты морфемы»).
Особый интерес в представленной Н.А. Янко-Триницкой классификации имеет, конечно, не сама «нетрадиционная» система терминологических обозначений (хотя некоторые из них, например, «дублеты», весьма удачны), а выявленная ею особенность функционирования вариантов морфем (или алломорфов), определяемая спецификой реализации отношений дополнительной дистрибуции в русском языке. Оказалось, что в русском языке позиционно противопоставленные варианты морфемы могут быть противопоставлены только в части своих морфонологических позиций. В соответствии с этим Н.А. Янко-Триницкой противопоставляются понятия «строгих» и «нестрогих» вариантов морфем.
К строгим вариантам относятся морфы, каждый из которых способен выступать только в своей позиции, недоступной для другого морфа (ср.: суффиксальный морф -ств-, функционирующий во всех позициях, невозможен после шипящих, а -еств- - функционирует только в данной позиции: доволь-ств-о, неистов-ств-о / могущ-еств-о, купеч-еств-о).
Один из нестрогих вариантов, напротив, может выступать во всех позициях, а другой – только в определенной (ср.: варианты префиксов без конечного <о> выступают в любых позициях, а варианты с конечным <о> - только в позиции перед группой согласных: с-писать, с-ыграть, с-грести / со-рвать, со-грешить, со-прекоснуться).
Данные типы морфов отражают специфику реализации отношений дополнительной дистрибуции в русском языке как языке фузионно-флективного строя.
В процессе деривационного функционирования алломорфы и варианты морфем могут переживать процесс, противоположный языковой аналогии. Этот процесс был назван В.А. Богородицким дифференциацией морфем, при которой фонетически противопоставленные варианты морфемы не только «разветвляются на две и более при одном и том же значении», но и «закрепляются» за тем или иным «особым оттенком значения» [Богородицкий 1939: 182, 191], «когда фонетическое расщепление ассоциируется с психическим расщеплением» [Бодуэн 1963, 1: 325]. В этом случае, как отмечал Н.В. Крушевский, «фонетические изменения дают толчок новому распределению звуков между морфологическими единицами слова, вызывают морфологический процесс» или свидетельствуют о том, что «каждое понятие и каждый оттенок понятия имеют свое внешнее выражение» [Крушевский 1998: 166]. В случае алломорфии о семантической дифференциации морфов нередко сигнализируют единицы морфонологической структуры слова, что свидетельствует о семантических функциях морфонологии как парадигматического фактора членимости / мотивированности, одного из показателей симметризации структуры и функции вариантных языковых единиц. Итогом этого процесса является обрастание деривационных фономорфем значениями, что приводит к пополнению инвентаря морфем русского языка, расширению словообразовательной системы.
К типичным проявлениям структурной и функциональной асимметрии относится и функционирование в морфемной структуре слова односторонних неморфологических единиц.
Так, в структуре производного слова нередко функционируют единицы, совпадающие с морфами по фонемному составу, но не обладающие значением. Ср.: огурец, чепец, рюмк-а, тряпк-а и др. Такие части слова, называемые субморфами, не имеют прямого отношения к морфемному членению слова – это всегда части морфов, однако такие части, которые особенно значимы в процессе формирования условий сочетаемости морфов. Не обладая значением, они морфонологически значимы при сочетании морфов с последующими. Поэтому, играя большую роль в процессах морфемного шва, субморфы, отвечают за морфонологические чередования, вызываемые при присоединении полноценных аффиксов. Ср.: ложеч-к-а, тележеч-к-а, черпач-ок. Следовательно, выделение субморфов соответствует уровню морфонологической членимости слова. На морфемном уровне – это всегда морфонологически активные части определенных морфов. По своему происхождению субморфы восходят к грамматическим морфемам – аффиксам, утратившим свое деривационное значение в ходе исторических изменений морфемной структуры слова. Как правило, субморфы содержатся в структуре тех слов современного языка, которые пережили исторический процесс опрощения морфемной членимости основы слова. Отражением этого процесса в современном языке является не только функционирование субморфов в структуре корневых морфем, но и существование структур с частичным опрощением морфемного состава слова, у которых при демотивированности корневой части сохраняется деривационное значение аффиксов. Это так называемые членимые, но непроизводные лексемы самых низких четвертой и пятой степеней недостаточной членимости. В структуре слов типа бужен-ин-а и смород-ин-а членимость основы слова обусловлена сохранением грамматическими аффиксами деривационных значений при деактуализации мотивационного содержания корневой (отсылочной) части производного. Структуры слов с частичным опрощением представляют собой особый класс членимой лексики, переходный к морфемным структурам слов, содержащих субморфы,- лексики с нечленимыми основами, пережившими процесс полного опрощения.
К незначимым элементам структуры слова нередко относят и единицы неморфемного статуса, лишенные значение, но играющие в структуре слова строевую роль, использующиеся в качестве межморфемных соединительных элементов на морфемных швах (Е.А. Земская, М.В. Панов, А.Н. Тихонов и др.). «Такие части слова не обладают существенным признаком морфемы – не имеют значения. Поэтому они не являются морфемами. В составе слова слова они выполняют строевую роль, используются как соединительные элементы между его частями» [Тихонов 1996: 670]. Эти асемантические соединительные элементы получили называние интерфиксов (от лат. inter между’ и fixus прикрепленный’), а соответствующий морфонологический процесс их функционирования в структуре слова стал обозначаться термином «интерфиксация». К типичным случаям интерфиксации относят (1) соединительные гласные в сложных словах: пар(о)ход, сорв(и)голова; (2) части слова, находящиеся между производящей основой и суффиксом: дв(а)жды, фильм(о)тека; (3)основообразующие элементы, использующиеся в формо- и словообразовании: сем(ен)а, пе(в)чий; (4) межморфемные «прокладки» между производящей основой и словообразовательным аффиксом: вуз(ов)ец, кино(ш)ный, шоссе(й)ный, ялт(ин)ский [Земская 1973; Тихонов 1996].
Такое понимание явления интерфиксации продолжает оставаться дискуссионным в современной науке.
По мнению многих ученых, интерфиксация – это не морфонологический, а словообразовательный процесс, и, следовательно, интерфиксы – это особый класс деривационных морфем, используемых в актах создания сложных слов в словообразовательном значении особого синтагматического типа (Е.С. Кубрякова, В.В. Лопатин, И.С. Улуханов и др.). Межморфемные же соединительные элементы, используемые при формо- и словообразовании, действительно, часто являются морфонологическими, однако их функционирование связано с иным морфонологическим процессом – тенденцией формального наращения структуры корневой или аффиксальной морфемы. Поэтому по разработанной системе критериев межморфемные «прокладки» рассматриваются в качестве субморфов – морфонологических частей расширенных корневых либо аффиксальных морфем: пе/в-ч(ий), ялт-ин/ск(ий).
Наряду со свойством формального видоизменения структуры означающего морфемы, к проявлениям асимметрии в фузионно-флективных языках относят и возможность реализации так называемых нулевых морфем – морфем с фонетически не выраженным означающим.
Первоначально понятие нулевых морфем было обосновано на материале словоизменительных парадигм, в результате чего были выделены нулевые флексии, которыми в русском языке обладают только слова, имеющие материально выраженные окончания, слова, при словоизменении которых используется некоторая система флексия. Именно на основании соотношения со словоформами, в которых грамматическое значение выражается при помощи фонологически выраженных флексий, были установлены значения, выражаемые словоформами с нулевыми окончаниями. Как известно, при помощи нулевых окончаний в русском языке передаются значения падежа и числа у имен существительных (ср.: брат( ) – и.п., ед.ч.’, груш( ) – р.п., ед.ч’), а также рода и числа в кратких формах имен прилагательных, в формах прошедшего времени и сослагательного наклонения глаголов (ср.: светел( ), думал( ), сделал( ) бы). Впоследствии были установлены и значения, выражаемые в русском языке при помощи нулевых словообразовательных аффиксов (суффиксов).
Как и в морфологии, основным критерием выделения нулевых деривационных морфем в структуре производного слова выступает различие в передаваемом значении, обнаруживаемое в акте словообразования у производного слова по сравнению с производящим. Однако если в морфологии с нулевой морфемой (флексией) соотносится выражение обнаруживаемого в пределах морфологической парадигмы грамматического значения, в словообразовании семантические основания выделения нулевых морфем (суффиксов) связаны не только с грамматическими, но и лексическими аспектами словообразовательного значения производного слова. В его значении должен быть семантический компонент, который обычно выражается в языке с помощью материально выраженных деривационных аффиксов, поэтому при определении нулевой словообразовательной морфемы необходимо учитывать системные синонимические связи производного слова, в соответствии с которым системно-функциональным основанием для выделения в структуре слова нулевых деривационных аффиксов оказывается функциональное соотношение этого типа структур с другими структурами в словообразовательной системе языка – структурами слов с фонологически выраженными аффиксами, имеющими то же значение, что и значение, приписываемое нулевой морфеме. Отсюда два основных критерия выделения нулевых деривационных суффиксов [Земская 1973: 38-41]: 1) деривационное значение нулевого аффикса обычно выражается в системе с помощью других аффиксов с фонологически выраженным означающим (ср.: производное с нулевым суффиксом задир-0-а в словообразовательном значении действующего лица соотнесено с синонимическими дериватами с фонологически выраженными суффиксами – строи-тель, лом-ак-а и др.); 2) наличие однокоренного слова, более простого по смыслу, которое могло бы быть производящим в том случае, если бы деривационное значение производного выражалось ненулевым аффиксом (критерий наличия производящего, от которого возможно образование так называемого «потенциального» деривата): например, глагол задирать мог бы быть производящим для слова со значением действующего лица, если бы у последнего имелся материально выраженный суффикс, например, -щик – «задир-щик» (при узуальном задир-0-а).
Среди нулевых деривационных аффиксов русского языка продуктивны нулевые суффиксы, функционирующие в сфере транспозиционного словообразования имен существительных в значениях синтаксической деривации (значения отвлеченного действия и признака: ходить – ход-0-0; синий – синь-0-0) и лексической деривации мутационного типа (значения имен лиц по действию или признаку: подлизываться – подлиз-0-а, универсальный – универсал-0-0). Долгое время подобные структуры рассматривались в грамматиках как произведенные безаффиксным способом деривации, поскольку само понятие нулевой морфемы не использовалось в практике словообразовательного анализа. С введением понятие нулевых деривационных морфем была уточнена и система способов синхронного словообразования.
Использование в акте словообразования нулевых суффиксов рассматривается сегодня в качестве особого способа морфологической деривации – нулевой суффиксации, средства которого продуктивны и в таких смешанных способах словообразования, как сложение в сочетании с нулевой суффиксацией (пар-о-ход-0-0), префиксация в сочетании с нулевой суффиксацией (в-перегиб-0) и др.
К функциональным проявлениям фузии в системе деривационной морфемики относится прежде характер языкового содержания словообразовательных морфем русского языка. В связи со спецификой выражаемых морфемами значений обсуждается проблема функциональной асимметрии морфемной структуры производного слова.
Основным направлением решения данной проблемы является рассмотрение характера стратификации языковых значений в морфемной структуре производных единиц, т.е. определение функционального статуса морфем в связи с выражаемыми ими типами языковых значений. На данном основании разграничиваются основные функциональные типы морфем в структуре производного слова: знаменательные и служебные.
Знаменательные – это корневые морфемы, главная и обязательная часть слова, выражающая его лексическое значение.
Служебные – грамматические морфемы, или аффиксы, являющиеся носителями грамматического или словообразовательного значения. На основании выражения данных языковых значений выделяется два типа грамматических аффиксов: словоизменительные (формообразовательные) и словообразовательные (деривационные).
К словоизменительным аффиксам относятся прежде всего окончания (флексии). Окончания – это грамматические морфемы, образующие грамматические формы и выражающие грамматические значения слова; ими обладают только изменяемые слова (не имеют флексий неизменяемые имена существительные, особые формы прилагательных и глаголов, наречия, слова категории состояния, модальные, служебные слова, междометия, звукоподражания).
В структуре производного слова флексии входят в состав словообразовательного форманта, отвечая за выражение категориального значения части речи образуемой лексической единицы, участвуя в формировании семантики ономасиологического базиса.
Среди словообразовательных морфем русского языка наиболее продуктивны префиксы и суффиксы – аффиксы, занимающие различное положение в структуре слова по отношению к корню.
Суффиксы – служебные морфемы, которые находятся после корня и выражают грамматическое и и/или словообразовательное значение. Так же, как и флексии, суффиксы присоединяются к основе слова, следуя непосредственно за корнем или другими суффиксами, располагаясь в абсолютном конце слова или перед флексией. В структуре основы производного слова может содержаться один и более суффиксов, которые наслаиваются на корень в определенной последовательности, отражающей цепочечный характер русского словообразования (ср.: креп-енк-о, пят-ер-оч-ник, за-бол-е-ва-ем-ость и др.).
Как и флексии, суффиксы относятся к фузионным морфемам русского языка: их присоединение вызывает морфонологические чередования в основе слова, и сами они в большой степени подвержены формальному варьированию, формируя основной фонд алломорфов и вариантов морфем русского языка.
Фузионность суффиксов проявляется и в семантическом аспекте: в русском языке очень продуктивны многозначные и полифункциональные суффиксы (ср.: баран-ин(а), свин-ин(а), изюм-ин(а), солом-ин(а), голос-ин(а), выбо-ин(а), глуб-ан(а), выш-ин(а), толщ-ин(а)).
По характеру выражаемого значения выделяются формообразующие суффиксы, передающие грамматические значения различных форм слова, и словообразующие, выражающие, наряду с категориальной грамматической семантикой части речи, нередко изменяемой в акте словопроизводства, особый семантический компонент производного слова – словообразовательное значение. Именно суффикс является носителем словообразовательного значения в структуре словообразовательного форманта, отвечая за формирование семантики ономасиологического базиса в той его части, которая связана с отнесением производного слова к определенной словообразовательной категории (лексико-грамматическому разряду слов определенной части речи).
Такие же семантические функции выполняют префиксы – служебные морфемы, которые находятся перед корнем и выражают чаще всего словообразовательное значение. Круг грамматических значений префиксов, никогда не изменяющих часть речи производящего слова, ограничен (это, как правило, выражение семантики совершенного вида глаголов – на-писать, превосходной степени прилагательных – наи-высший), что объясняется их контактной зоной с корнем как носителем лексического значения, на формирование которого они направлены. Очень часто поэтому приставки одновременно выражают словообразовательное и грамматическое значение (например, за счет префикса в семантике глагола пере-шить выражается грамматическое значение совершенного вида и словообразовательное значение заново осуществить действие’).
В отличие от флексий и суффиксов, префиксы относятся к морфемам лексического типа. Они более агглютинативны и по семантике (в основном однозначны), и по структуре: присоединяются не к основе слова, а непосредственно к слову (при префиксальной деривации в качестве производящего всегда выступает целое слово), в меньшей степени подвержены формальному варьированию
К чисто агглютинативным аффиксам относятся постфиксы – служебные морфемы, которые находятся после окончания (иногда после других суффиксов и постфиксов) и выражают грамматическое и/или словообразовательное значение. Постфиксы как бы «приклеиваются» к слову, не изменяя его структуры, общего грамматического значения, внося в него или лексическое значение слова дополнительные компоненты. Так, постфиксы -то, -либо, -нибудь всегда выражают словообразовательные значения неопределенных местоимений и наречий (как-то, к-ого-либо, где-нибудь), постфикс -ся – грамматические значения залога (страдательного и средневозвратного: спускать – спускать-ся, радовать – радовать-ся), а также образует глаголы, сочетаясь с непереходными (белеть – белеть-ся, чернеть – чернеть-ся); словообразовательные значения выражаются этим постфиксом в словах, образованных суффиксально-постфиксальным, префиксально-постфиксальным, префиксально-суффиксально-постфиксальным способами (ср.: толп-и-ть-ся, до-играть-ся, пере-говар-ива-ть-ся); постфикс -те выполняет только формообразующие функции, образуя форму множественного числа повелительного наклонения (пойдем-те); постфиксы -таки, -ка сообщают дополнительные значения, выражаемые частицами (дождались-таки, умоемтесь-ка).
На материале смешанных способов словообразования иногда выделяют особый тип аффиксов – конфиксальных морфем (конфиксов).
Конфиксы (буквально скрепленные вместе’) – это двуаффиксные, единые двуэлементные морфемы, выполняющие функции единиц морфологического словообразования (ср.: на-столь-н-ый, со-курс-ник). В процессе словообразования конфиксы осложняют производящую основу одновременно в пре- и постпозиции. Словообразовательные форманты производных слов, образуемых при соответствующих смешанных способах морфологического словообразования, представляют собой морфемные комплексы, как правило, двух аффиксальных компонентов – префикса и суффикса (под-окон-ник), префикса и постфикса (на-гулять-ся), а иногда и трех – префикса, суффикса и постфикса (про-слез-и-ть-ся).
К переходным случаям русской словообразовательной морфемики относятся аффиксоиды – части слова, занимающие промежуточное положение между корневыми и аффиксальными морфемами. Это морфемы переходного типа, они аффиксоподобны, но не тождественны ни аффиксам, ни корням, близки к компонентам сложных слов (присоединяются к компонентам сложений при помощи интерфиксов). Аффиксоиды делятся на суффиксоиды и префиксоиды (ср.: тепл-о-люб, мед-о-нос-н-ый, сн-о-твор-н-ый, пол-у-ботинк-и, гор-е-охот-ник и др.).
Литература
Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М., 1966.
Богородицкий В.А. Очерки по языковедению и русскому языку. М., 1939.
Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т. М., 1963.
Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование. М., 1973.
Крушевский Н.В. Избранные работы по языкознанию. М., 1998.
Кузнецова А.И., Ефремова Т.Ф. Словарь морфем русского языка. М., 1986.
Лопатин В.В. Русская словообразовательная морфемика. Проблемы и принципы описания. М., 1977.
Лопатин В.В. Морфемика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Русская грамматика. Ч. 1. М., 1980.
Тихонов А.Н. Русская морфемика // Тихонов А.Н. Морфемно-орфографический словарь. М., 1996. §§ 1-6, 12-15, 23.
Щерба Л.В. О дальше не делимых единицах языка // Вопросы языкознания. 1962. № 2.

Глава 3. Освещение проблемы членимости слова в русистике.
Понятие шкалы членимости

Членимость слова представляет собой особое морфологическое свойство слова, характеризующее специфику его внутреннего строения. Это выделимость в слове морфем – способность слова распадаться на корень (основу) и аффиксы, устанавливаемая в ходе применения процедур морфемного членения.
В современной лингвистике морфемное членение слова может пониматься двояко: либо как формальная процедура, не зависимая от «смыслового» членения, либо как процедура, зависящая от установления отношений морфологической или словообразовательной производности (корреляции) между выделяемыми единицами. С этими подходами согласуется разграничение задач морфемного и словообразовательного анализа, восходящее в русистике к известному спору Г.О. Винокура и А.И. Смирницкого о структуре таких слов, как буженина или смородина. В общем виде это разграничение может быть определено как оппозиция формального (морфологического) и формально-семантического (словообразовательных) подходов, оппозиция, однако, нежесткая, поскольку взаимосвязь данных видов анализа структуры слова слишком очевидна: и морфологический, и словообразовательный анализ, как подчеркивал А.А. Реформатский, – «явления “зеркальные” и тем самым равно-сложные» [Реформатский 1975: 11].
В принципе, никто из сторонников данных подходов не отстаивал понимание морфологического анализа в чисто формальном аспекте (за исключением, конечно, дескриптивистской концепции нефункционального анализа морфемной структуры слова, а также особой версии ее одностороннего морфонологического анализа), наоборот – во всех случаях обоснования процедур морфемного членения отстаивались принципы формально-семантического подхода.
Вопросы изучения морфемной членимости слова с большой четкостью были поставлены в учении о формах слова Ф.Ф. Фортунатова, выдвинувшего тезис о «распадении слова» на «основную» и «грамматическую принадлежность» [Фортунатов 1956, 1: 138]. Именно с обсуждением специфики функционирования данных частей слова – корневых (основных) и аффиксальных, и соотнесены ключевые гипотезы по проблеме морфемной членимости слова в русском языке, основания которых могут быть сведены к вопросу: всегда ли каждая из частей членимого слова должна повторяться?
Дискуссия Г.О. Винокура и А.И. Смирницкого по проблеме морфемной членимости слова, с легкой руки А.А. Реформатского вошедшая в историю русского языкознания 50-60 гг. 20 в. под шутливым называнием «спора о буженине», была связана с разработкой Г.О. Винокуром в его «Заметках по русскому словообразованию» [1946] критериев морфемного членения слова, послуживших поводом к критическому обсуждению проблемы членимости слова в статье А.И. Смирницкого «Некоторые замечания о принципах морфологического анализа основ» [1946]. Позднее теоретическому осмыслению конрапунктов этого спора будут посвящены статьи А.А. Реформатского [1957; 1964; 1975], в которых дискуссии будет сообщены многие из современных направлений решения актуальных вопросов членимости слова в русском языке.
Различия в оценках процедуры морфемного членения сводились в основном к тому языковому корпусу, который эмпирически необходимо использовать для иллюстрации морфемного членения. В одном случае в основе процедуры морфемного анализа предлагалось рассматривать словообразовательные связи анализируемого слова (критерий Г.О. Винокура), в другом – словообразовательные связи других слов, содержащих подобное морфемное строение (критерий А.И. Смирницкого).
По мнению Г.О. Винокура, «если при выделении из состава какой-нибудь основы известного комплекса в остатке получится звуковой комплекс, не обладающий каким-нибудь значением, представляющий собой пустое звукосочетание, то выделение произведено неправильно» [Винокур 1946: 317]. Соответственно, свойством повторяемости должен обладать каждый из выделяемых внутри слова компонентов – и корневой, и аффиксальный. Отсюда главный критерий членимости слова, учитывающий его словообразовательные связи, - критерий производности слова: «Значение слов с производной основой всегда определимо посредством ссылки на значение соответствующей первичной основы» [там же: 421]. В качестве дополнительного критерия Г.О. Винокуром рассматривалась и возможность самостоятельного или связанного употребления корневой морфемы (ср.: сад-ов/ник, беж-ен/ец). Во всех же остальных случаях, когда соотносительность слова по корню не устанавливается, обсуждать проблему членимости таких основ нет оснований – вследствие отсутствия у основ данных слов словообразовательных связей с соответствующими производящими основами (ср.: брусник-а, гвоздик-а, клубник-а, малин-а, смородин-а, говядин-а, буженин-а и др.).
В общем виде методика морфемного членения, предложенная Г.О. Винокуром, основывается на отождествлении корневой части производного слова с другой однокоренной лексемой, поэтому формальное тождество корневой части с основой лексемы – непременное условие функционирования слова в системе словообразовательной морфемики. Аффиксальная морфема выделяется по принципу остаточного членения, что соответствует минимальному морфемному требованию к аффиксу как формальному показателю (грамматическому маркеру), различающему производящее и производное слово.
С иным отправным моментом анализа морфемной членимости слова оказалось соотнесено уточнение критериев Г.О. Винокура, высказанное А.И. Смирницким, заметившим, что в случаях типа мал-ин-а, смород-ин-а комплексы мал-, смород- «не могут быть использованы сами по себе, но это отнюдь не заставляет признать, что у этих комплексов нет значения, что они являются пустыми звукосочетаниями» [Смирницкий 1946: 23]. В какой степени данные комплексы представляют собой «пустые звукосочетания», как полагал Г.О. Винокур, об этом, по мнению А.И. Смирницкого, ясно свидетельствуют примеры обратного словообразования, доказывающие необходимость критериев членимости в аспекте словообразовательных связей круга слов, имеющих сходное морфемное строение. Ср., например, английский глагол to chauff возить в автомобиле’, образованный от французского заимствования nomen agentis chauffeur (англ. chauffer), «которые с точки зрения его морфологического членения, в основном является аналогичным таким случаям, как малина, смородина и т.п.» [Смирницкий 1946: 26], или случаи обратной деривации в русском языке типа зонтик – зонт: в заимствовании из голландского zondek переосмысление «конца слова» -ek на -ик, ассоциируемого с модификационным суффиксом, привело к усложнению морфемной структуры заимствованного слова по аналогии с русскими дом-ик, сад-ик, а вычленяемый в результате аналогии отрезок зонт- в ряде однокоренных слов (зонт, зонт-ик, зонт-ич-н-ый) первоначально был ничем иным как «пустым звукосочетанием». Ср. также примеры обратного словообразования в детской речи: кошк-а – кош-а, палк-а – пал-а, или случаи окказиональной деривации: свинj-а – свин (В. Маяковский), неразбериха – разбериха (пример И.С. Улуханова). Во всех подобных случаях, по мнению А.А. Реформатского [1964], «звуковые комплексы» важны «не как звуковые»: первоначально «пустое звукосочетание» становится под воздействием аналогического механизма обратного словообразования «морфологизованным обрубком», «отрезком», «потенциальным корнем», который впоследствии может стать «полноценным корнем» (как в словах типа англ. сhauff-er или рус. зонт-ик). Следовательно, при морфемном членении нельзя исключать из внимания соотношение слова с одноаффиксными образованиями, поскольку именно функционирование аффиксальной части в целом ряде случаев приводит к выделению и корневой. Отсюда и критерий членимости, предложенный А.И. Смирницким в дополнение семантическому критерию Г.О. Винокура – критерий соотносительности членимого слова по аффиксальной части, в соответствии с которым доказывается членимость основ слов типа брусн-ик-а, гвозд-ик-а, клубн-ик-а, мал-ин-а, смород-ин-а, говяд-ин-а, бужен-ин-а и др.
Методика А.И. Смирницкого представляет собой именно анализ однотипных производных структур через отождествление аффиксальных морфем. Отправной момент такого анализа – формальное тождество сопоставляемых аффиксов, в результате чего производное сопоставляется с группой слов аналогичной морфемной структуры. Корневая же часть, выявленная этим путем остаточного членения, отграничивает анализируемое слово от остальных единиц с тем же аффиксом формально и семантически.
Концепции морфемного членения Г.О. Винокура и А.И. Смирницкого, получившие впоследствии оценку как «анализ по принципу производности и «анализ по принципу членимости», «слева направо» и «справа налево», привели в итоге русское словообразование к разработке ономасиологического и семасиологического подходов к анализу семантики производного слова [Кубрякова 1979; 1984; Янценецкая 1979], показавших особую значимость обеих методик для изучения функций корневой (производящей, отсылочной) части, от которой зависит процесс формализации, языкового выражения ономасиологического признака, положенного в основу лексического значения производного слова, а также несомненную важность описания семантической роли аффиксальной (формантной) части как носителя словообразовательного значения.
Необходимость применения обеих процедур морфемного анализа очевидна эмпирически в аспекте фузионно-флективного строя русского языка, для которого характерно скопление формальных показателей в конце слова. Оформление новой лексической единицы завершается созданием конца слова, связанного с выражением не индивидуального мотивировочного признака, а общих морфолого-семантических тем (ономасиологических базисов). Поэтому при забвении принципов номинации, утрате мотивировочных признаков и соответствующих единиц их языкового выражения в семантике слова могут продолжать оставаться актуальными значения, связанные с аффиксальной частью мотивированных знаков. Возможен и обратный процесс остаточного полумотивированности слов с аффиксальными частями, выделяемыми по принципу остаточного членения, что также демонстрирует широко распространенную в русском языке тенденцию неоднозначной морфемной членимости слова.
По справедливой оценке А.А. Реформатского, «в языках флективно-фузионных мы неизбежно встречаемся с затруднительными случаями морфемной членимости лексемы, когда суффикс “затух”, а корень еще “играет”, или наоборот, когда корень “затух”, а суффикс в “игре”» [Реформатский 1957: 34]. Для анализа морфемной структуры слов типа вьюшка, пастух, обувь, буженина, А.А. Реформатский предлагает использовать понятия «потенциальных» корней или суффиксов, или «радиксоидов» и «суффиксоидов», показывающие переходный морфемный статус единиц морфемного членения – не неких «обрубков» отстаточного членения, а «оидов», своеобразных «морфемных комплексов».
Методологически переходные случаи морфемной членимости позволяют показать важность всех компонентов членимого слова в процедуре его морфологического анализа, ведь поскольку, «благодаря фузионной тенденции морфологического строения слова морфемы очень тесно “спаяны” и за редким исключением не имеют делиминативных пограничных сигналов: тенденция целостности слова здесь превалирует над морфемной членимостью», особенно важен парадигматический аспект анализа – «в членимости слова на морфемы это бывает единственным определяющим фактором» [Реформатский 1975: 7].
Факторы формально-семантической повторяемости составляющих слово единиц, их встречаемости в других контекстах – именно данные критерии дистрибутивного порядка позволяют рассматривать проблему неоднозначности строения слова, различных типов морфемных структур, описываемых в современной морфемике через понятие степеней членимости и построение общей шкалы членимости.
«Зависимость сегментации формы от условий повторяемости и воспроизведения ее частей в других окружениях, - пишет Е.С. Кубрякова, - а также степени сохранения ясного содержания у такой части при повторении делают возможным определение не только факта членимости отдельной последовательности, но и степени ее членимости» [Кубрякова 1974: 40].
С опорой на понятие степени членимости были предложены и критерии построения шкалы членимости, границы которой охватывают различные случаи сильной и ослабленной членимости слова. По определению Е.С. Кубряковой, общая шкала членимости должна отражать следующие признаки лексем в аспекте их морфемного строения [там же]: 1) способность / неспособность слова выделять отдельные значимые части, повторяющиеся в другом окружении (по этому признаку выделяются членимые и нечленимые языковые формы); 2) способность выделенных в членимых образованиях отрезков встречаться в неуникальном / уникальном окружении (на этом основании противопоставляются формально членимые и дефектно членимые языковые формы); 3) способность выделенных у формально членимых слов отрезков повторяться в разных окружениях с тем же / не с тем же значением (в соответствии с данным критерием формально членимые языковые формы делятся на безусловно членимые, или имеющие «живую» членимость, и условно членимые).
В русском языке актуальны все перечисленные типы членимости и шкала членимости отражает поэтому, по образному выражению А.А. Реформатского «хитрую градацию морфологической членимости слова»: между таким лексемами, как реноме, колибри, которые никак не членятся, и словами типа дви-н-ем-те-сь-ка, членимыми автоматически, существует множество промежуточных случаев членимых слов со «связанными основами», «опрощенными сочетаниями морфем» и разными «-оидами». Именно с установлением в морфемной структуре слова таких особых – ущербных, дефектных – частей, которые, ослабляя членимость слова, могут функционировать наряду с полноценными морфемами, связано в русистике построение шкалы членимости и описание основных типов членимой и нечленимой лексики.
Применение понятия шкалы членимости к описанию морфемной членимости слова позволило прежде всего противопоставить понятия членимости слова и членимости основы слова.
К нечленимым словам, т.е. языковым формам, не имеющим морфемной структуры, были отнесены неизменяемые непроизводные лексемы типа жюри, рагу, шимпанзе, Токио, да, нет и др. При этом если такие лексемы участвуют в словообразовании в функции производящей основы, они могут формировать морфемную структуру, равную корневой морфеме, переходя в разряд членимых языковых форм (ср., например, нечленимость лексем очень, весьма, не используемых при создании производной лексики, и членимость используемых в словообразовании неизменяемых непроизводных слов типа здесь – не-здеш-н-ий, по-здеш-н-ему, кино – кино(ш)н-ый, кино(ш)ник и др.).
Класс членимой лексики неоднороден. К членимым словам относятся неизменяемые производные (ср.: в-при-кус-к-у, по-рус-ск-и) и все изменяемые лексемы, производные и непроизводные (ср.: земл-я, земель-к-а). В свою очередь в границах этого класса членимых языковых форм разграничиваются слова с нечленимыми и членимыми основами.
К словам с нечленимыми основами относятся случаи морфемной структуры слов, основы которых равны корню, т.е. лексемы с непроизводными основами, изменяемые непроизводные слова и неизменямые непроизводные, используемые в функции производящих слов (ср.: бел-ый,кино).
Слова с членимыми основами – это вся производная лексика, изменяемая и неизменяемая (ср.: бел-оват-ый, по-кино(ш)-н-ому).
Между данными типами слов с членимыми и нечленимыми основами существует множество переходных типов, в связи с чем принято различать основы слова по степени членимости.
В русистике решение проблемы классификации основных типов членимой лексики по степени членимости основы слова привело к разработке двух версий шкалы членимости – классификациям степеней членимости основы слова, предложенными в науке М.В. Пановым и Н.А. Янко-Триницкой.
Согласно М.В. Панову, в русском языке актуальны шесть степеней шкалы членимости основы слова [Панов 1968]:
1. Самой высокой степенью членимости обладают основы слов типа лет-чик: четкость границ между морфемами в пределах основы слова обусловливается вхождением слова в двойные ряды соотношений – производящей основе и словообразовательному аффиксу (ср.: {лет}-чик – {лет}ать, резвед-чик).
2. Меньшей четкостью морфемного членения характеризуются основы слов типа пас-тух: основы таких слов входят в один ряд соотношения по производящей основе ({пас}тух – {пас}ти), аффиксальная же часть выделяется по принципу остаточного членения – аффикс -тух уникален, не встречается в других морфемных окружениях и может быть соотнесен с другими аффиксами только по выражаемому словообразовательному значению (ср.: пас-тух – строи-тель, перепис-чик).
3. Снижение степени членимости характерно для основ слов типа стекл-ярус, также входящих в один ряд соотношений по производящей основе ({стекл}ярус – {стекл}о), но, в отличие от основ второй степени членимости, выделяемый в составе основ третьей степени членимости унификс не имеет в языке соотносительных по значению аффиксов (ср. такие же унификсы в словах бел-ёс-ый, почт-амт и др.).
4. К слабо членимым относятся непроизводные основы слов с уникальными связанными корнями типа бужен-ин-а (унирадиксоид бужен- не встречается в других словах), входящими, однако, в одностороннее соотношение по аффиксальной части (суффикс -ин- – системное средство деривации, используемое в том же значении в сочетании со свободными корнями: кон-ин-а, свин-ин-а). Именно на фоне других слов с тем же аффиксом, слов первой степени членимости, осмысливается и членимость основ четвертой степени членимости.
5. Самая низкая степень членимости характерна для основ слов типа мал-ин-а: у них нет соотношения по производящей основе (корневые элементы представлены унирадиксоидами), а ряд соотношения по аффиксу включает только слова со связанными корнями (ср.: мал-ин-а, кал-ин-а, круш-ин-а, ряб-ин-а, смород-ин-а).
6. В словах с нечленимыми основами типа кочегар, кочерг-а ни одна из повторяющихся частей нигде больше не встречается.
Таким образом, к первой степени членимости относятся слова производные и членимые, основы слов второй и третьей степени членимости – производное, но условно членимые из-за неполноценности, ущербности аффиксальных элементов, четвертая и пятая степени членимости представлены слабо членимыми непроизводными основами, а шестая – непроизводными и нечленимыми.
Шкала членимости, предложенная Н.А. Янко-Триницкой [1968], построена на иных основаниях: при определении двух ведущих типов членимости основы при двусторонней и односторонней сопоставивимости и их промежуточных случаев особое внимание уделяется критерию свободной или связанной реализации корневой морфемы, а также тому, какая именно единица морфемной структуры слова – корневая и/или аффиксальная – служит основанием сопоставления. В итоге, обобщаются степени членимости трех типов: полной, достаточной и недостаточной членимости.
I. Полная членимость – членимость основы при двусторонней сопоставимости по корневой и деривационной морфеме. Этот тип членимости неоднороден в зависимости от того, встречается ли корневая морфема в свободном или связанном виде, в соответствии с чем различаются:
1. Полная свободная членимость (полная членимость первой степени): обе части основы – и корневая, и аффиксальная – с тем же значением встречаются в других основах, причем корневая представляет собой свободный корень, встречающийся в виде самостоятельной основы: сил-ач – сил-а, ловк-ач.
2. Полная связанная членимость (полная членимость второй степени): обе части основы с тем же значением встречаются в других словах, но корень не встречается в виде самостоятельной основы, являясь связанным (ср.: боч-к-а, боч-ёнок, боч-ар; со-суд, по-суд-а, по-суд-ин-а, суд-н-о; за-ня-ть, на-ня-ть, при-ня-ть, с-ня-ть и др.).
Членимость основы при односторонней сопоставимости неоднородна в зависимости от того, какая именно морфема выступает в качестве сопоставимой: корневая или аффиксальная. На этом основании различаются достаточная членимость и недостаточная членимость основы слова.
II. Достаточная членимость – членимость основы слова, при которой сопоставимой морфемой является свободный либо связанный корень, а несопоставимой – «ущербный» аффиксальный морф, или «униморф» (унификс), что позволяет выделять. По статусу корня соответственно выделяются:
1. Достаточная свободная членимость (достаточная членимость первой степени) – членимость основ со свободными корнями, сочетающимися с унификсами: котл-ован, коз-ёл, стекл-ярус, дет-вор-а, мошк-ар-а, свин-тус, муж-лан, почт-амт, торг-аш, дуб-рав-а, горл-опан, глух-омань, верх-отур-а, ви-оград, бел-обрыс-ый, скуп-ердяй, дур-алей, маск-арад и др.
2. Достаточная связанная членимость (достаточная членимость второй степени) - членимость основ со связанными корнями, сочетающимися с унификсами: яч-мень (яч-нев-ый), чур-бан (чур-к-а), вет-вь (веет-к-а), пиан-ино (пиан-ист), терап-евт (терап-иj-а), зако-ул-ок (ул-иц-а, пере-ул-ок) и др.
III. Недостаточная членимость, при которой сопоставимой морфемой выступает аффиксальная морфема с деривационным значением, а несопоставимой – корневая, также может быть двух степеней в зависимости от того, каким образом выделяется в структуре слова несопоставимый корень:
1. Недостаточная членимость первой степени – членимость, поддержанная полной членимостью других слов, по аналогии с которыми выделяется несопоставимый корень (ср.: басм-ач, вр-ач, пал-ач – по аналогии с рв-ач, сил-ач, труб-ач, цирк-ач; дезерт-ир, пассаж-ир, ювел-ир – на фоне с банк-ир, бригад-ир, дебош-ир, команд-ир, конвоj-ир; слес-арь, ток-арь – аптек-арь, лек-арь; клиj-ент, студ-ент – ассист-ент, резид-ент; аспир-ант, дилет-ант – диверс-ант, оркестр-ант; говяд-ин-а, бужен-ин-а – свин-ин-а; глюк-оз-а – лакт-оз-а, сахар-оз-а, фрукт-оз-а и др.).
2. Недостаточная членимость второй степени – членимость, не поддержанная полной членимостью основ других слов. Ср.: сент-ябрь, окт-ябрь, ноj-абрь, дек-абрь; мал-ин-а, кал-ин-а, ряб-ин-а, смород-ин-а и др.
Если соотносить рассмотренные классификации, то можно отметить, что основы, относимые Н.А. Янко-Триницкой, к степеням полной членимости соответствуют первой степени членимости, по М.В. Панову, достаточной членимости – второй и третьей, недостаточной – четвертой и пятой. При этом различия в классификациях, проявившиеся в более формальных ее принципах у Н.А. Янко-Триницкой, позволили тем не менее доработать критерии членимости основы слова. Очень важен в этом отношении введенный Н.А. Янко-Триницкой критерий свободной / связанной реализации соотносимой корневой морфемы, что является безусловным фактором, влияющим на степень членимости основы слова. Вместе с тем в этой классификации практически не учитывается функциональный критерий деривационного значения унификсов, поэтому слова второй и третьей степени членимости шкалы М.В. Панова противопоставляются лишь по критерию статуса корня, на формальных основаниях достаточного членения, хотя семантические функции, по которым унификсы соотносятся с полноценными деривационными морфемами, не могут не быть критерием морфемной членимости, как это показано и М.В. Пановым. В целом, шкала членимости основы слова, разработанная Н.А. Янко-Триницкой, может считаться наиболее радикальной, поскольку следование формальным дистрибутивным критериям нефункционального анализа повторяемости, встречаемости той или иной последовательности структуры слова в ряде контекстов нередко приводит к обобщению случаев более широкого круга явлений, относимых к проявлениям формальной, а не морфологической членимости слова.
Выделение понятия формальной членимости слова, противопоставленной морфемной членимости, позволило обосновать значительное несовпадение объема понятий производности (выводимости, мотивированности) и оформленности, что ярко демонстрируют случаи низких степеней членимости.
По мнению В.Г. Чургановой [1973], случаи недостаточной морфемной членимости (по М.В. Панову – четвертой и пятой степени членимости) явно относятся к особому субморфологическому уровню членимости – уровню формальной морфонологической членимости слова, существующей благодаря поддержке морфологического уровня: части, вычленяемые при недостаточной членимости, совпадают с частями основы, которые объединяет с аффиксами их одинаковое морфонологическое поведение. В результате морфологический анализ, основывающийся как на живом ощущении членимости, так и на показе тех пластов полностью (достаточно) членимых лексем, которые своим давлением создают это ощущение в недостаточно членимых структурах, позволяет «провести достаточно объективное членение плана выражения на субморфологическом (морфонологическом уровне, введя для этого единицу, которая отражала бы собой единство морфа с регулярно организованными элементами звуковой оболочки слова, не вычленимыми на морфологическом уровне, но характеризующимися одинаковым с первым морфонологическим поведением» [Чурганова 1973: 231-232]. Данные единицы субморфологического уровня членимости – субморфы – устанавливаются в результате формальной аналогии морфемных последовательностей и морфонологически значимых элементов структуры слова, образующих позиции морфонологического выбора или иным способом характеризующихся определенным единым морфонологическим поведением (см., в частности, примеры недостаточной членимости слов типа ложка, огурец, кузнечик, устанавливаемой Н.А. Янко-Триницкой по формальной аналогии со структурами полной членимости кроват-к-а, брат-ец, стакан-чик).
Стремление соотнести критерии шкалы членимости, предложенные М.В. Пановым и Н.А. Янко-Триницкой, содержится в работах Е.А. Земской [1973; 1981].
В качестве главного фактора, влияющего на членимость слова, Е.А. Земская рассматривает возможность реализации в его морфемной структуре не только полноценных морфем, но и ущербных, дефектных – связанных корней и уникальных аффиксов, ослабляющих членимость слова. На этом основании ею определяются три класса членимых слов, соответствующих шести степеням членимости [Земская 1981: 156-157]:
1. Слова, включающие свободные корни и повторяющиеся аффиксы, обладают самой высокой степенью членимости, т.к. входят в двойные ряды соотношений (образуют так называемый «словообразовательный квадрат») и членятся без остатка на основу и аффикс (первая степень членимости, по М.В. Панову, полная свободная членимость, по Н.А. Янко-Триницкой): смел-ый – смел-ость = бодр-ый – бодр-ость.
2. Слова со связанными корнями (радиксоидами) и повторяющимися аффиксами также образуют словообразовательный квадрат, однако членятся хуже, чем слова со свободными корнями (первая степень членимости, по М.В. Панову, полная связанная членимость по Н.А. Янко-Триницкой): агит-ирова-ть – агит-ациj-а = трансл-ирова-ть – трансл-яциj-а.
3. Слова, включающие уникальные связанные корни (унирадиксоиды) или унификсы, не образуют словообразовательного квадрата (входят в один ряд соотношений – слов с той же основой или слов с тем же аффиксом) и обладают остаточной членимостью, т.к. «одна из частей таких слов выделяется не по соотношению с такой же частью в других словах, а как остаток от выделения соседнего морфа» [Земская 1981: 156]. Такие слова с остаточной членимостью образуют четыре степени членимости (2-5 степени членимости, по М.В. Панову, достаточная и недостаточная членимость, по Н.А. Янко-Триницкой):
3.1. поп-адья (поп, генераль-ша);
3.2. бел-ос-ый (бел-ый);
3.3. бужен-ина (кон-ин-а);
3.4. мал-ина (кал-ин-а, смород-ин-а).
Таким образом, членимость слова зависит, по мнению Е.А. Земской, от следующих факторов: «1) основа употребляется свободно или связанно; 2) аффикс повторяем или уникален; 3) аффикс по значению подобен или не подобен другим аффиксам данного языка; 4) связанный корень повторяем или уникален; 5) аффикс употребляется или не употребляется при свободных корнях» [там же: 157].
Использование данных факторов членимости при изучении различных степеней членимости слова позволило уточнить понятие морфемной структуры слова, границы которой формируются не только за счет полноценных морфем (только полноценные морфемы участвуют в образовании слов лишь первой степени полной членимости основ), но и дефектных морфем – квазиморфем (радиксоидов, унирадиксоидов и унификсов), актуальных во всех остальных случаях ослабления членимости слова. Кроме того, признание в качестве особого уровня членимости подчиненного морфемному морфонологического уровня привело к исследованию явлений морфонологии в морфемной структуре слова, что позволило соотнести двусторонние ее единицы с односторонними – субморфами как структурными компонентами морфов и интерфиксами как межморфемными прокладками. «В этом можно видеть, - пишет Е.А. Земская, - известный параллелизм между формальным и семантическим строением слова. Подобно тому, как смысл слова не всегда складывается полностью из смысла морфем, но может содержать так называемые смысловые приращения, так и форма слова не всегда складывается только из морфем, а может содержать какие-то единицы, имеющие другой лингвистический статус» [там же: 186].
На основании существования в структуре слова, наряду с полноценными морфемами, квазиморфем и морфонологических единиц (субморфов и интерфиксов) определяются ведущие типы морфемной структуры слова в аспекте соотношения функции, значения и формы непосредственно составляющих слово компонентов [Голев 1980]):
1. Основной структурный тип – каждый элемент структуры обладает всеми тремя соотносительными планами (ясн-о, ясн-ость). Это слова высоких степеней полной членимости.
2. Структурные типы, недостаточные в том или ином отношении:
2.1. Структуры, элементы которых обладают только формальным планом, соотносительным с уровнем субморфологической (морфонологической) формальной членимости (косм-ос, солн-ц-е – субморфные отрезки -ос, -ц- - вариантообразующие, служат образованию формальный вариантов основы слова, ср.: косм-ическ-ий, солн-ышк-о).
2.2. Структуры, элементы которых обладают либо только функциональным планом, маркируя отношения производости, являясь при этом асемантичными (структуры, содержание субморфы – от-еч-еск-ий), либо полноценны (структуры, содержащие унификсы – кур-нос-ый).
2.3. Структуры, асемантический элемент которых выполняет морфонологическую соединительную функцию, сочетая полноценные элементы (мат-ер-и, кофе-й-н-ый).
2.4. Структуры, в которых один элемент обладает значением, но не функционален в аспекте словообразовательной мотивированности, а другой – асемантический – элемент выступает в качестве носителя значения соседнего отрезка. Это структуры низких степеней остаточной членимости с унирадиксоидами (без-алабер-н-ый, волей-бол, не-льзя, окт-ябрь, ям-щик).
2.5. Структуры, оба отрезка которых обладают значением, но функционально ограничены вследствие отсутствия полноценного мотивирующего (произвдящего). Это структуры полной членимости со связанными корнями (зашибить, прошибить, расшибитить; ввергнуть, низвергнуть, отвергнуть).
2.6. Немотивированные структуры типа кат-а-ть, чит-а-ть, основам которых противопоставлены мотивированные (бел-е-ть) и нечленимые (зна-ть) основы.
2.7. Структуры с ослаблением функциональной роли значимых аффиксов (ср.: у-дой, на-дой).
Литература
Голев Н.Д. Введение в теорию и практику морфемно-словообразовательного анализа. Барнаул, 1980.
Кубрякова Е.С. Основы морфологического анализа. М., 1974.
Реформатский А.А. Что такое структурализм? // Вопросы языкознания. 1957. № 6.
Реформатский А.А. Агглютинация и фузия как две тенденции грамматического строения слова // Морфологическая типология и проблемы типологии языков. Л., 1964.

Глава 4. Исторические изменения морфемной структуры производного слова: членимость и стратификация единиц

Морфемный строй языка является относительно стабильным в определенный период своего развития. Однако в процессе исторической эволюции в структуре многих слов отмечаются разнообразные изменения: меняется степень и характер членимости основы слова, изменяются функции и статус морфологических единиц. Производное слово может изменить степень своей мотивированности и членимости, перейдя в корпус немотивированных (синхронически не производных) знаков, или, наоборот, первоначально непроизводные структуры могут развить лексико-словообразовательные связи, став дериватами высокой степени членимости и мотивированности.
Теоретические основы исследования данных динамических тенденций русского языка были заложены И.А. Бодуэном де Куртенэ, Н.В. Крушевским и В.А. Богородицким, «которые по существу первыми – и не только в русском языкознании – попытались детально и всестороннее разобраться в изменениях, происходящих в строении слова» [Шанский 1968: 178].
В трудах ученых Казанской лингвистической школы свое определение получили ведущие исторические процессы формирования систем морфологической деривации, а через их описание – было задано направление анализа порождающих (динамических) состояний языковой системы.
В теоретическом положении И.А. Бодуэна де Куртенэ о взаимообусловленности языковых процессов синхронии и диахронии содержалось развитие представлений В. фон Гумбольдта о языке как «порождающем организме».
В. фон Гумбольдт подчеркивал, что «помимо своих оформившихся элементов язык в своей гораздо более важной части состоит из способов (Methoden), дающих возможность продолжить работу духа и предначертывающих для этой последней пути и формы», поэтому «поистине в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определенны» [Гумбольдт 1984: 82, 78].
Согласно И.А. Бодуэну де Куртенэ, понятия «развития» и «эволюции» должны стать «основой лингвистического мышления» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 17], ведь ««громадное большинство форм возникает в нашей психике благодаря не только простому воспроизведению усвоенного, но вместе с тем путем производства, творчества, путем решения своеобразной пропорции» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 281]. «Пропорции» языкового творчества позволяют исследовать динамические тенденции развития и эволюции системы языка, синхронии и диахронии, процессы, которые пронизывают не только различные функциональные состояния (субстанции) единиц системы, но и выявляют причины динамики языка как исторически развивающегося и порождающего феномена. «Если язык следует считать особого рода знанием, то он вместе с тем может представляться, с одной стороны, действием, делом, с другой – вещью, предметом внешнего мира» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 81]. «Язык не есть ни замкнутый в себе организм, ни неприкосновенный идол, он представляет собой орудие и деятельность» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 140].
Применение общих теоретических положений о динамической природе языка к описанию фактов синхронии и диахронии в сфере индоевропейского словообразования, позволили школе И.А. Бодуэна де Куртенэ сформулировать основы синхронно-диахронного подхода к понятию языковых изменений, суть которого состоит в выявлении процессов исторической динамики с их непременной интерпретацией в перспективе относительно стабильных (синхронных) состояний системы: «Только после того, как мы ознакомимся с живою, доступною наблюдению действительностью, мы можем пускаться в догадки о прошлом и о будущем данного предмета» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 132]. Именно с синхроническими фактами, отражающими логику эволюции структуры слова в диахронии, связано описание выделенных школой И.А. Бодуэна де Куртенэ основных процессов исторических изменений морфологической структуры слова. При этом, конечно, «необходимо рассматривать морфологический состав слов, как он чувствуется в современном языке, то есть статически», четко отграничивая это от исследования морфологических элементов тех же слов «с точки зрения исторической» [Богородицкий 1939: 173]
В трудах И.А. Бодуэна де Куртенэ, Н.В. Крушевского и В.А. Богородицкого были в полной мере охарактеризованы исторические изменения (1) морфемной членимости и (2) стратификации формы / значения единиц морфодеривационной структуры слова.
Н.В. Крушевским и В.А. Богородицким были развиты положения И.А. Бодуэна де Куртенэ о «сокращении темы в пользу окончаний» или «передвижении границ между окончанием и темой», а также его наблюдения «о нарастании последующих суффиксов за счет предшествующих или же за счет корня» и «нарастании корня за счет префикса» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 1: 160].
Н.В. Крушевским были рассмотрены эти случаи изменений морфемной структуры слова, названные им «морфологической абсорбцией», а позднее – «агрегацией» (поглощением одной морфемой другой), а также разграничены понятия «переинтеграции морфологических элементов» (смещение границ между образующими слово морфемами) и «интеграции слова» («сглаживание первоначального происхождения слова») [Крушевский 1883: 91, 128].
В.А. Богородицкому принадлежит детальное описания двух типов языковых изменений в морфемной структуре слова, обозначенных им ныне общепринятыми терминами «опрощение» и «переразложение» [Богородицкий 1935; 1939].
В русистике советского периода данная проблематика получила свое развитие в работах Н.М. Шанского, в которых ряд выделенных школой И.А. Бодуэна де Куртенэ процессов исторической морфемики (опрощения и переразложения) был существенным образом дополнен введением новых понятий языковых изменений – «усложнения» и «декорреляции».
1. Исторические изменения морфемной членимости слова.
Динамические процессы в морфемной структуре слова, отражающие изменения в степени и характере членимости, представлены в русском языке тремя основными тенденциями исторической морфемики – опрощением, переразложением и усложнением морфемной структуры слова. Данные процессы, противопоставленные по результатам языковых изменений, обусловлены снижением, преобразованием или усилением свойств мотивированности языкового знака, что в системе языка свои последствия для уточнения корпуса производных лексических единиц.
1.1. Для обозначения исторического процесса, в результате которого членимая основа становится нечленимой, в современной науке используется термин «опрощение», введенный В.А. Богородицким. Схожу понятийную нагрузку имели используемые ранее термины «сращение прежде составного слова в одно неделимое целое» (И.А. Бодуэн де Куртенэ), «интеграция» (Н.В. Крушевский), «морфолого-семасиологическая абсорбция» (В.А. Богородицкий), «лексикализация» (С.И. Карцевский), «деэтимологизация» (Л.А. Булаховский).
По определению В.А. Богородицкого, опрощение – «морфологический процесс, посредством которого слово с сложным морфологическим составом утрачивает значение отдельных своих морфологических частей и становится простым символом данного представления» [Богородицкий 1935: 99]. В итоге «производная основа, ранее распадавшаяся на морфемы, становится непроизводной, нечленимой» [Шанский 1968: 189], перестает выделять в своем составе аффиксы и превращается в основу, равную корню. Ср.: *в-кус-Ш-Ш *кусать > вкус-Ш (кус-ать, кус-ок).
Опрощение – это интеграция (слияние) корневых и аффиксальных морфем в основе слова. Не затрагивая, как правило, окончаний, опрощение основы происходит при слиянии корневых морфем (медведь), корня с приставкой (посуда, пояс, вкус, задача, супруг, забыть, ужас, окорок, соблазн, неряха, прелесть, воздух, нелепый) или суффикса (кольцо, сердце, солнце, палка, чадо, стадо, черепица, добрый, мочка, живот, скромный).
Опрощение морфемных границ между корнем (непроизводной основой) и окончанием имеет свою специфику – это «уже не опрощение основы, а опрощение слова в целом» [Шанский 1968: 212]. В русском языке опрощение корня и флексии связано с морфологическим способом деривации бесфлексийных слов на базе слов имеющих формы словоизменения (кроме – переход существительного крома край, граница’ в форме местного падежа единственного числа кромІ в наречие, а затем в предлог; ср.: значит, видать, почти, господи, вне, хотя, пусть, чуть), а также с процессом заимствования иноязычных слов (ср.: силос – из исп. silos (им.п., мн.ч.) от silo яма’, клипсы – из нем. Klipps (мн.ч.) от Klipp серьга, зажим’; ср.: форум, клапан, клирос, рельс, кекс, кокос, локон, эскимос, скунс, жуир, герлс).
Основной результат опрощения – появление новых корневых морфем, что увеличивает словообразовательные возможности языка, приводя к формированию новых мотивирующих классов лексики. Наряду с заимствованием корней, опрощение – важнейший источник деривационного развития лексики.
Опрощение отражает демотивацию – утрату словом мотивированности вследствие разрыва семантических связей между производным и его производящим. Во всех случаях опрощения отмечаются основные этапы забвения внутренней формы слова: формальная и семантическая изоляция слова среди однокоренных образований – разрыв мотивационных отношений – демотивация (ср. определение опрощения как «лексикализации» – «потери словом синтагматической структуры» [Карцевский 1928: 37] или «деэтимологизации» [Булаховский 1949]). Однако, сопровождая процесс демотивации слова как номинативной единицы, опрощение может отражать различную степень демотивированности лексемы (или в других терминах – лексикализации, деэтимологизации). На это обстоятельство обратил внимание еще В.А. Богородицкий, пытаясь выявить основные «ступени опрощения», отражающие различную степень демотивированности лексем, структура которых подвергается морфемной интеграции.
Согласно В.А. Богородицкому, по степени сохранения в морфемных структуре слова членимости прежних состояний возможны три «ступени опрощения» [Богородицкий 1939: 139]:
1. Первая ступень опрощения представлена в словах «с прозрачным морфологическим составом, от которого, однако, реальное значение более или менее удалилось, например, забыть, намерение, голик и т.д.».
2. Вторая ступень опрощения реализуется в словах, в которых к выделяемому аффиксу «примыкает корень, который не ясен и не выделяется». Это «случаи без фонетических изменений и с таковыми изменениями» (ср.: захолустье, обуть, разуть; облако).
3. Третья ступень опрощения характерна для слов, морфологические части которых можно выделить лишь с помощью этимологического анализа (ср.: сутки, сын).
Первые две ступени опрощения В.А. Богородицкий предложил называть «неполным опрощением», а третью – «полным».
По определению Н.М. Шанского, полное опрощение – это «такая потеря основами слов прежней их способности члениться на морфемы, в результате которой возникшие в слове новые непроизводные основы образуют абсолютные слияния, предстают перед нами как чистые корни» [Шанский 1968: 191]. Ср.: знамя (первоначально отличительный знак ’от знать отличить’), нахал (однокоренное с шалый, подхалим, халда), пестрый (выделяло корень пьс- – писати, пьсати – и суффикс -р-), обонять (содержало приставку об-, корень -вонь- и суффикс -а-), орел (имело корень ор- и суффикс -ьл-).
Неполное опрощение – это «такая потеря основами слов былой их способности члениться на морфемы, при которой новые непроизводные основы все же сохраняют (естественно, каждая в разной степени) следы своей прежней производности» [Шанский 1968: 193]. Ср.: закадычный (образовано путем суффиксации предложно-падежной формы за кадык, на базе устаревшего фразеологического оборота залить за кадык напиться водки’; закадычный друг – первоначально собутыльник’, значение задушевный, искренний’ возникло позднее), порицать (префиксальное производное старославянского происхождения от глагола решти говорить’, рицати, - ср. др.-рус. рикати бранить’), стервятник (суффиксальное производное от слова стерва падаль, мертвечина’).
И полное, и неполное опрощение включает только факты «уже свершившейся интеграции основы» [Шанский 1968: 194]. От различных случаев опрощения необходимо отличать производную лексику различной степени мотивированности (случаи частичной лексикализации), а также дериваты со связанными корнями высокой степени морфемной членимости (ср. примеры «второй ступени опрощения» у В.А. Богородицкого: обуть, захолустье).
К опрощению приводят (а) изменения значения производного слова или производящего, в результате чего семантическая связь между лексемами утрачивается и отмечается демотивация (*не-дел-Ш-я – этимологическое значение день отдыха, нерабочий день’: изменение значения производного слова привело к утрате семантических связей с производящим глаголом делать, что обусловило в свою очередь демотивацию и опрощение морфемной структуры слова, содержащего в современном языке нечленимую основу – недел-я; ср.: *ок-н-о *ок-о; *плот-ник-Ш *плот-Ш; *лов-к-ий *лов-и-ть; *смаз-лив-ый *смаз-а-ть; *кол-е-ть *кол-Ш > коченеть, застывать, становиться твердым, как кол’; *чет-к-ий *чит-а-ть Ш > удобный для чтения’; *череп-ах-а *череп-Ш > панцирь, напоминающий череп’); (б) архаизация (вплоть до утраты, выхода из употребления) производящего и соответствующих родственных слов в лексико-семантической системе языка (*скор-н-як-Ш – утрата языком этимологического производящего *скора шкура, кожа’, а также однокоренного слова *скорня изделие из кожи, меха’ приводит к демотивации лексемы и опрощению ее основы – скорняк-Ш; ср. также: *туч-н-ый *тук сало, жир’; *вил-ок-Ш *вил качан’; *шелуд-ив-ывй *шелудь струпья, кароста’; *ям-щик-Ш *ям-а перегонная станция’; *дрындул-ет (совр. орфогр. драндулет) дрындула пролетка, дрожки’; ср. также: зычный и диал. зык шум, крик, звук’, неряха и диал. ряхая красивая, нарядная’) или сужение стилистической сферы функционирования производящего слова (опрощение основы лексем перчатка и портной обусловлено ограничением сферы функционирования производящих перст и порты в книжной и разговорной речи соответственно); (в) фонетические изменения в производном слове (как правило, это монофтонгизация дифтонгов, изменение согласных с j, упрощение групп согласных, смягчение заднеязычных, падение редуцированных, метатезы, диссимилятивные и ассимилятивные процессы), вследствие чего утрачивается семантическая связь с производящим, противопоставленным производному по своей звуковой форме (дятел (*dьlbtьlъ) *долбить (*dъlbiti) – в результате упрощения lbt > lt, диссимиляции l – l > n – l и возникновения на месте ьn –
· еще в общеславянскую эпоху; ср. также: долот-о *долбить, штаны *стегно бедро’; масл-о *мазать, облак-о *обволакивать; обоз-Ш *обвозить; чан-Ш (*дъщ-анъ) *доска; скважин-а *сквоз-и-ть; кочегар-Ш *кочерг-а; жар *гор-е-ть); (г) утрата словообразовательного аффикса (например, синхронная нечленимость основ слов знак, звук вследствие утраты словообразовательного суффикса –къ или основ слов пир, жир, дар с немотивированным аффиксом –р; ср. также архаичные суффиксы имен существительных -м, -тр-, -д-, -в, -г-: ум, шум, дым, утро, ветер < вІтръ, стадо, чадо, гнев, норов, слуга).
Наиболее разнообразны случаи опрощения, связанные с семантическими сдвигами в значении производных или производящих единиц. Как полагал В.А. Бородицкого, «вытеснение значения по составным частям слова» «реальным значением слова, отвечающим непосредственно предмету или понятию,» – основная причина опрощения [Богородицкий 1939: 139].
Обычно к утрате прежних мотивационных связей приводит расширение значения производного (*с-маз-лив-ый нарумяненный, напомаженный’; ср. диал. смазень щеголь’, мазка белила, румяна’ > смазлив-ый миловидный, красивый, приятный’) или производящего (*погож-ий погода хорошая погода’), сужение значений производного (*пи-в-о) или производящего (*порош-ок), изменение значений (*пре-стол – изменение значения производящего, близкое к стул’).
Нередко сдвиги в значении приводят к снижению степени мотивированности знака, обусловленной забвением национально-культурных представлений об означиваемых денотативных ситуациях (обои – использование вместо тканевых, которыми стены обивали, бумажных обоев, которыми стены оклеивают, привело к опрощению; ср.: сыроежка, зверобой, сосулька, авоська). Формальная структура таких лексикализованных дериватов продолжает сохранять «следы» номинативной деятельности человека, однако формальная членимость слова не поддержана семантическими связями с этимологическим производящим (мотивирующим). Поэтому несмотря на формальную экспрессивность такие структуры являются немотивированными в современном языке. Однако вследствие выразительности своей формы, сохраняющей формальную членимость, эти структуры служат объектом ремотивации – процесса переосмысления мотивированности языкового знака. Это случаи так называемой «ложной» или «народной этимологии» - мотивации формально членимых языковых форм исходя из синхронных семантико-словообразовательных связей слова.
Таким образом, являясь следствием демотивации в морфемной структуре слова, опрощение, однако, может быть представлено в различных по степени своей формальной членимости структурах, имеющих различную степень мотивированности в современном языке. Как правило, основные типы опрощения коррелятивны в современном языке случаям периферийной (столяр) и экспрессивной (присобачить) мотивации, с одной стороны, и демотивации, с другой (ср.: западня – первоначально яма, в которую должны падать животные’ и запад; оружие и ружье).
При полном опрощении разрыв мотивационных связей между производящим и производным приводит к деактуализации компонентов морфемной структуры в качестве деривационных и их последующей морфемной интеграции. К полному опрощению, как правило, приводят лексико-стилистические изменения мотивации, при которых производящее слово вытесняется из словообразовательной системы языка вследствие выхода из употребления (ср.: *лих лишний, остальной’ *лиш-н-ий).
Неполное опрощение характерно для структур, продолжающих оставаться формально членимыми. В современном языке они содержат «следы» прежней морфемной членимости – субморфы, морфонологические аналоги этимологических корней (корчевать, корточки, кондовый) или аффиксов (рубец, чепец, отец). Пограничны с частичным опрощением примеры частичной лексикализации (измочалить, изнемогать, лучина) и полумотивации (лиходей, колченогий, лупоглазый, лопоухий, стремглав, бедолага, глуххомань).
1.2. Переразложение – изменение характера сегментации морфемной структуры слова, в соответствии с которым при сохранении членимости слова перемещаются границы между морфемами (морфемные швы). Ср.: математика математич-еский, но фр. astronomique > астрономич-еский > астроном-ический (иск. рус. авантюрист--ический, нигилист-ический, империалист-ический).
Именно на процесс переразложения обратил свое внимание И.А. Бодуэн де Куртенэ, формулируя основной закон развития структуры слова в индоевропейских языках – «сокращение основ в пользу окончаний», предстающий «как перемещение границ между морфемами или частями морфологически расчлененного слова, перемещение морфологических узлов или расчленений слова» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 43].
В работах Н.В. Крушевского этот процесс обозначен как особая тенденция «морфологической абсорбции», «агрегации» – «переинтеграции морфологических элементов» [Крушевский 1883, 128].
Общепринятый сегодня термин «переразложение» введен В.А. Богородицким. Согласно его определению, этот исторический процесс в структуре слова «состоит в том, что слова в умах индивидуумов известного времени ассоциируются не теми сходными частями, которыми они ассоциировались в умах индивидуумов прежнего времени» [Богородицкий 1935: 100]; «такое явление, когда слова, известным образом разлагающиеся в уме индивидуума прошлого времени, затем разлагаются по-другому вследствие перемещения морфологической границы» [Богородицкий 1939: 161].
«Переразложение, или переинтеграцию, -пишет Н.М. Шанский, - можно охарактеризовать как перераспределение морфемного материала внутри слова при сохранении его основой производного характера. При этом процессе слова, продолжая быть морфологически составными, членимыми единствами, начинают делиться по другому, не так, как делились раньше» [Шанский 1968: 213].
Основной причиной переразложения В.А. Богородицкий предлагал считать аналогию – факт «большей повторяемости в речи формальных элементов по сравнению с материальной частью слова» [Богородицкий 1939: 196].
По мнению Н.М. Шанского, «наиболее важная» и «частая» причина переразложения – архаизация производящей основы («выход из употребления соответствующего данному слову производящего слова при сохранении в языке других родственных образований» [Шанский 1968: 215]).
Переразложение морфемной структуры слова не может не отражать изменение деривационных связей лексемы, прежде всего – направлений словообразовательной производности. Однако для их закрепления в языке необходима словообразовательная аналогия – продуктивность вновь вычленяемого морфологического отрезка в качестве средства деривации.
В результате переразложения, фиксирующего новые морфемные швы между основой и флексией (*жена-м, *жена-ми, *жена-х), приставкой и корнем (*сн-едь, *вн-ушить, *вн-имать, *пон-имать), корнем и суффиксом (*охот-н-ик, *врач-еб-н-ый), возникают новые аффиксы.
Переразложение – это основной способ развития русской морфемики, пополняющий инвентарь служебных морфем языка.
Наиболее распространено переразложение в области суффиксов (среди регулярных приставок этого рода можно отметить лишь недо- и обез-/обес-), в результате чего отмечается «образование целого ряда суффиксальных морфем» (ср. русские суффиксы -к, -ик, -ник, -льник, -чик(-щик), -лищик и др.) [Богородицкий 1939: 196]. Возникающие в результате переразложения новые суффиксальные морфемы («звуки, которые в производящем слове заканчивали основу, отходят к вновь прибавляемому суффиксу» [Богородицкий 1935: 101]), «могут затем получать особые оттенки значения и употребляться независимо от первоначальных условий возникновения» [Богородицкий 1935: 101]. Такова история возникновения большинства продуктивных суффиксов русского языка (см., например, историю суффиксов –ик и -ник, продолжающих и в современном языке формировать «новые» суффиксы за счет явления алломорфии [Антипов 2001: 34-38]).
Таким образом, при переразложении (а) утрата производящего слова при сохранении родственных (ср.: *леж-б-ищ-е *леж-б-а *леж-а-ть / леж-бищ-е леж-а-ть; *крох-от-н-ый *крох-оть *крох-а / крох-отн-ый крох-а; *кос-ын-к-а *кос-ын-я *кос-ой / кос-ынк-а кос-ой; *куст-ар-ник *куст-арь *куст / куст-арник куст) всегда поддерживается процессом (б) аналогического словообразования, при котором под влиянием слов продуктивных типов изменяется морфемная структура слова непродуктивных классов (ср.: *вож-атай-Ш *вож-ат-и – в результате выхода из употребления производящего глагола и под влиянием прилагательных продуктивного типа (рог-ат-ый) слово начинает склоняться не как существительные типа соглядатай, а как прилагательное, имеющее в структуре суффикс -ат- и окончание –ый: вож-ат-ый; когда от прилагательных на –н(ый) образуются существительные на –ик, то все производные слова, имеющие перед суффиксом согласный -н-, ассоциируются между собой уже по сходству нового суффикса –ник: озор-(н)ик, охот-(н)ик).
Пополняя инвентарь аффиксальных морфем, переразложение отражает формально-семантическое развитие морфодеривационной структуры производных, обусловленное изменением отношений производности (формально-семантической мотивации). В основе развития новых морфодеривационных свойств производной лексемы лежит изменение словообразовательной мотивированности, про которой роль мотивирующего передается другой единице, служащей актуализации иных, по сравнению с исходными, семантических аспектов производности. При этом в словообразовательной структуре слова отношения мотивации получают новую форму выражения, что свидетельствует о формировании новых моделей производности слова. Как отмечает Н.М. Шанский, появившиеся в результате переразложения новые суффиксы «довольно часто становятся регулярными и производительными, получая в ряде случаев большую продуктивность и более широкие словообразовательные связи, нежели имели те, на базе которых они возникли, ср. суффиксы -ние(-ение)<-н(-ен) + ие, -щик(-чик) <-ьск + -ик(ъ), -льн(я) < -л(о) + -ьн(я), -нича(ть) < -ник + -а(ть), -очк(а) < -ък + -ьк, -тельн(ый) < -тель + -н(ый) и т.д.» [Шанский 1968: 215]. В итоге морфемная структура слова интегрируется заново, отражая новые деривационные истории – новые семантические связи (мотивацию) и их формальные репрезентации (деривацию) производного слова. Таким образом, статус структуры производного слова сохраняется (слово продолжает оставаться производным и членимым), однако качество структуры изменяется за счет переинтеграции прежних словообразовательных характеристик слова и морфологических единиц выражения отношений деривации.
Основными единицами процесса переразложения являются «новая» мотивирующая единица, с семантической актуализацией которой связано «обновление» мотивированности производного слова, и «новый» аффикс, связанный с формированием новых дериватов.
В синхронии переинтеграция морфемной структуры производного слова связана с действием механизма чересступенчатого словообразования, при котором расхождения формальной и семантической мотивации производной лексемы состоит в том, что семантическая роль мотиватора «уступается» предшествующим единицам словообразовательной цепи. Исходное мотивирующее при этом не утрачивается лексиконом, поэтому в синхронном «переразложении» морфемной структуры заметную роль играют семантические факторы языковых изменений и прежде всего – (в) деактуализация роли семантического мотиватора, приводящая к расхождениям в формальной и семантической мотивированности производной лексемы (ср.: правитель-ство / прави-тельство правитель / править). При этом степень расхождения формальной и семантической мотивации может быть различной: от относительно равноправной (по-городскому) – до преобладания семантической мотивации над формальной (правительство, садовник, рыболовный, царственный, злостный, горестный, лекарство, вскорости).
Данные случаи асимметрии, отражая синхронную динамику морфодеривационной структуры слова, представляют собой начальные этапы переинтеграции. В этом смысле переразложение – некоторый итог синхронной асимметрии словообразовательных мотиваций.
Фактом переразложения асимметрия формальной и семантической мотивации становится тогда, когда формальная ступень мотивации утрачивается (*перн-ат-ый *перн-о, *горлоп-ан *горлоп-а), возникает возможность деривации, минуя формальные ступени, отношения семантической мотивации поддерживаются аналогией и формируются новые модели деривации, возникают новые варианты аффиксов или новые аффиксы). Ср.: шашлычная, парикмахерская (новая словообразовательная модель, не требующая опоры на прилагательное); кофт-очк-а, камбодж-ийск-ий, америк-анск-ий (новые варианты суффиксов); пятероч-ник, прохлади-тельн-ый (новые суффиксы). В этих случаях переразложение сопровождается лексикализацией мотивированного (чем выше ее степень, тем сильнее влияние предыдущей ступени словообразования), частичным опрощением аффикса (ср.: пятероч-ник, отлич-(н)ик), полным опрощением аффикса (семантической деактуализацией аффикса формально мотивирующей основы – ср.: медвеж-атина, медвеж-атник и медвеж-ат-а).
Таким образом, переразложение морфемной структуры слова включает несколько взаимосвязанных этапов: деактуализация семантического мотивирующего, асимметрия (расхождение) отношений формальной и семантической мотивации, утрата формальной ступени мотивации (производящего слова), аналогическое словообразование за счет опрощения в области аффиксальной структуры, формирование новой модели морфологической деривации.
1.3. Усложнение – изменение морфемной структуры слова, при котором ранее нечленимая, непроизводная основа становится членимой и производной.
Термин «усложнение» был введен Н.М. Шанским, который предложил понимать под усложнением «процесс превращения ранее непроизводной основы в производную», в результате чего «слово, ранее имевшее непроизводный характер, становится делимым на определенные морфемы» [Шанский 1968: 223]. Однако понятие усложнения содержалось и в работах И.А. Бодуэна де Куртенэ, обращавшего внимание на явление «оживления» «ясной морфологической делимости» слова, «внешне прямопротивоположное сращению прежде составного слова в одно неделимое целое» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 157], и в работах Н.В. Крушевского, рассматривающего случаи аналогии и народной этимологии как отражения «морфологической» и «лексической ассимиляции» слова.
Как языковое изменение, «прямо противоположное процессу опрощения и по существу, и по форме» [Шанский 1968: 223], усложнение приводит к актуализации членимости у нечленимых слов, развивающих мотивационные свойства и пополняющих корпус производной лексики. В результате усложнения морфемной структуры слова появляются новые мотивирующие слова, а также новые слова, в которых повторяются отдельные компоненты структуры. Так, например, ранее не членимые лексемы автомобиль, телевизор становятся членимыми с появлением слов типа электромобиль, автослесарь, звуковизор, стереовизор, телебашня.
Обычно усложнение реализуется в процессе освоения заимствованной лексики, являясь результатом установления семантико-словообразовательных (мотивационных) связей либо между родственными заимствованными словами (франц. рафин-ад-Ш стало членимым с появлением глагола рафинировать), либо между заимствованием и русским словом (польск. фляж-к-а – под влиянием русских словообразовательных пар типа дорог-а дорож-к-а появляется слово фляг-а, и заимствование становится членимым и производным).
Как правило, усложнение отмечается именно «в силу появления в процессе заимствования рядом с тем или иным иноязычным словом ему родственного, содержащего ту же непроизводную основу, в результате установления словообразовательно семантических связей между однокорневыми словами» [Шанский 1968: 228-229]. Ср.: ангажемент (ангажировать), лекция (лектор), эпос (эпический), космос (космический), минимум (минимизировать, максимум), розан (роза) и др.
Менее распространены случаи аналогического усложнения, или рекомпозиции («морфологической ассимиляции», по Н.В. Крушевскому), состоящие в том, что «под влиянием членимых слов той или иной структуры оказавшееся одиноким слово подводится под соответствующую модель, и его непроизводная основа начинает члениться на морфемы вопреки этимологии» [Шанский 1968: 226-227] (зонтик, ехидна, фляжка).
Усложнение может быть и результатом «народной этимологии» («лексической ассимиляции», по Н.В. Крушевскому), в первую очередь – аррадиксации и адидеации, те есть «в результате сближения говорящими исходно неродственных, но семантически и фонетически «близких», «похожих» слов» [Шанский 1968: 225]. Ср.: полька, колика, сальный, пекло, солянка, крыло, секира. Однако «такие случаи усложнения не образуют все же основную часть слов, переживших этот процесс» [Шанский 1968: 226].
Актуализация морфемной членимости поддерживается аналогией со структурами, содержащими продуктивные аффиксы (зонтик – домик), а также в случае регулярности функционирования вычленяемых компонентов, пополняющих впоследствии инвентарь словообразовательных морфем языка (ипподром, космодром, аэродром, велодром; библиотека, фонотека, картотека).
Нередко усложнению морфемной структуры слова способствует обратная деривация, приводящая к появлению производных, более простых по структуре (не-вдомек вдомек, в-дребезги дребезги, лягуш-ка лягуха) или равных по составу, но с другими аффиксами (вы-пуклый в-пуклый).
Во всей случаях усложнения наблюдается ремотивация (реэтимологизация), оживляющая внутреннюю форму слова. В ходе ремотивации устанавливаются отношения мотивированности, которые в дальнейшем могут перерасти в словообразовательные отношения. Именно через усложнение пришли в систему русской словообразовательной морфемики многие так называемые «заимствованные» аффиксы, такие как суффиксы –аж, –ист, –изм, –тор, –ациj(а) и др.
2. Изменения в характере стратификации единиц морфодеривационной структуры слова.
Особый корпус явлений исторической морфемики составляют случаи изменений в сфере аффиксальных морфем. Наряду с переинтеграцией морфемной структуры слова в посткорневой части основы (явления аффиксального опрощения, переразложения или усложнения), которой сопровождается изменение в характере членимости основ (прежде всего при переразложении), в диахронии аффиксы могут менять свой структурно-функциональный статус, отражая типологические изменения морфемной структуры в аспекте стратификации формы и / или значения ее единиц.
Основные направления развития морфемики в сфере аффиксов – процесс декорреляции.
Декорреляция – изменение значения (функции) морфем и соотношения их в слове при сохранении членимости, числа и порядка морфем в структуре слова (например, в словах братья, мужья суффикс -j- изменил свое словообразовательное значение собирательности’, перейдя в разряд формообразующего аффикса основы форм множественного числа имен существительных).
Впервые процесс декорреляции был выделен Н.М. Шанским. В концепции И.А. Бодуэна де Куртенэ и его учеников широко использовались смежные с декорреляцией понятия «семасиологизации» и «семантической дифференциации» морфем и их вариантов.
По определению Н.М. Шанского, декорреляция – «изменение характера или значения морфем и соотношений их в слове при сохранении последним того же числа и порядка морфем, которое в нем наблюдалось первоначально»; декорреляция «не приводит к изменению морфемного состава слова как такового»: «Слово продолжает члениться так же, как членилось ранее, в нем выделяется столько же морфем, сколько выделялось при его образовании. Однако составляющие слово морфемы оказываются по своему значению или характеру совершенно иными, находятся в совершенно иных связях друг с другом» [Шанский 1968: 231].
Декорреляция приводит к формированию омоморфем – омонимичных морфем, совпадающих в фонемном составе, но оформляющих разные словообразовательные значения.
Декорреляции подвержены как корневые, так и аффиксальные морфемы. Ср.: в результате декорреляции в словах ловец, заморозки, любовь, образованных этимологически от именных основ, стали осознаваться глагольные; изменяет свой статус и аффиксальная морфема –к(и), выражая теперь не модификационное, а мутационное словообразовательное значение; аффиксальные декоррелятивы отмечаются и в словах небеса, чудеса, телеса, словеса, в которых морфема косвенных падежей -ес- подверглась переосмыслению, став суффиксом, указывающим на основу множественного числа, нередко с семантико-стилистическими оттенками; в слове пламень суффикс косвенных падежей -ен- стал чисто стилистическим; в словах зверски, портной флексии –и (тв.п., мн.ч.) и –ой (им.п., ед.ч.) декоррелировались в суффиксы наречия и имени существительного соответственно); суффикс –ша, имевший ранее значение жены (генеральша, султанша), развил значение лица женского пола (призерша, лифтерша).
Случаи декорреляции аффиксов разнообразны, отражая языковые изменения в структурно-функциональном типе аффиксальных морфем.
Н.Д. Голев предлагает рассматривать декорреляционные процессы этого рода как проявление «структурно-типологической мутации» аффиксов. При этом изменения затрагивают не только содержание и функцию служебных морфем, но аспект их морфонологической формы [Голев 1980: 62-65].
2.1. Функционально-семантические изменения аффиксов являются следствием утраты морфемой исходной функции и потери исходного содержания. В результате этого аффикс изменяет свой структурно-функциональный тип, приобретая новые деривационные свойства.
1) Флексия мотивирующего слова, сохраняя свое значение, становится изолированной, не связанной с парадигмой склонения. При увеличении регулярности образований (то есть в ходе реализации словообразовательной функции) такого рода флексии могут превратиться в суффиксоиды или интерфиксоиды (элементы, подобные суффиксам или интерфиксам по функции, но сохраняющие связь с исходной морфемой по значению), а при разрыве семантической связи – в суффиксы и интерфиксы. Ср.: тр-ех-колесный, пят-и-стенный (интерфиксоиды), лет-ом, гурьб-ой (суффиксоиды), гор-и-цвет, земл-е-трясение (интерфиксы), добел-а, впуст-ую (суффиксы).
2) Аффикс преобразуется в субморф, в морфонологическое наращение к основе или аффиксу без самостоятельного значения, становясь регулярным средством морфонологической синтагматики – приспособления аффиксов к основам и наоборот (ср.: дво/й-ка, зайч-ат/ина, жен/ить-ба, молча-ль/ник).
3) Флексия или суффикс одного типа превращаются в флексию или суффикс другого (как правило, формообразующие – в деривационные). Декорреляция этого типа обычно сопровождает переход слов одной знаменательной части речи в другую. Ср.: спе-л-ый, гни-л-ой, дряб-л-ый – первоначально –л– – формообразующий глагольный суффикс; воспит-анн-ый юноша, бы-вш-ий воин – переход причастия в прилагательное преобразует глагольный аффикс из формообразующего суффикса причастия в словообразующий адъективный; столов-ая, парадн-ая – переход прилагательного в существительное изменяет статус грамматической морфемы с флексии на суффикс (отражает более тонкую мутацию, связанную с уменьшением количества грамматических противопоставлений, например, по роду); Совет-ск, Алтай-ск, Ленин-ск – топонимический суффикс восходит к адъективному суффиксы –ск– (ростов-ск-ий, симбир-ск-ий), утратившему постепенно семантические признаки относительного прилагательного – принадлежность’ и локальность’.
4) Утрата корневыми морфемами значения и функции, обусловленная их воспроизведением при образовании новых слов, приводит к актуализации особого класса знаменательных морфем аналитического типа: аффиксоидов (-вед, -град, -видный, -оид, -воз, псевдо-, взаимно-), аффиксов (еже-, полу-, -дром, -тека), трансформ предлогов в приставки (противо-, внутри-, вне-, около-, между-) и частиц в аффиксы (кое-, -либо, -ся).
2.2. Собственно функциональные изменения в продуктивности и дистрибуции аффиксов по языковым стилям проявляются в (а) снижении (-ец, арь, -ло) или (б) усилении продуктивности (-изм, -иана), (в) уникальности функционирования (-тух, -ол) и (г) закреплении за языковыми стилями (-ка, -ние).
2.3. Семантические изменения отражают функциональные изменения. Как правило, расширение сферы словообразовательной активности аффикса приводит к его полифункционализму – семантическому разнообразию, нередко превращая аффикс из неинвариантного (монозначный) в инвариантный (многозначный). За этой тенденцией кроется неоднозначность мотивационных связей производного с производящим (ср.: красота, высота; ватный, жирный), а нередко и деактуализация прямой мотивирующей роли исходного слова (ср.: светлый, одуванчик, мужчина, жених).
Этот тип изменений нередко рассматривают как процесс морфологизации – отражения в морфодеривационной структуре слова результатов семантической (внутрисловной) деривации, при котором семантические дериваты одного словообразовательного типа, сохраняющие мотивационные связи с исходными значениями лексем, могут устанавливать отношения межсловной деривации – соотнесенность с производящим своего производящего. В результате этого актуализуются словообразовательные полисеманты, содержащие в своей структуре полиморфемы – многозначные аффиксы, оформляющие различные лексико-семантические варианты многозначного производного слова (ср.: истреби-тель, счет-чик, толк-ач, бег-ун, конструк-тор – 1) лицо, 2) орудие’). Впоследствии, однако, аффиксы могут получать специализацию на выражении того или иного значения полисеманта, что отражает действие декорреляционной тенденции (ср., например, выражение значений лица’ и орудия’ суффиксами –щик и –ник соответственно: умыва-(ль)щик, умыва-(ль)ник).
Нередко с декорреляцией этого рода связано изменение семантической мотивации в сфере определенного словообразовательного типа или словообразовательной парадигмы, что в итоге приводит к изменению сфер функционирования аффикса: альтернационные отношения заменяются на деривационные, и аффикс изменяет функцию и значение, формируя различные структуры словообразовательных омонимов (ср.: мудр(ый) мудр-ец, лов(ить) лов-ец).
2.4. Формальные изменения, как правило, устойчивых аффиксов, отражаются в виде регулярного процесса – морфонологического наращения аффиксов, причины которого связаны с изменениями мотивации и морфемной мутацией (вперемешку – исторически результат слияния предлога с существительным, но в связи с утратой у наречия мотивации существительным, мотивированным глаголом (чересступенчатая мотивация), субстантивный суффикс сливается с флексией, образуя новый формант наречия –ку – результат переразложения основы и опрощения аффиксальной структуры, а предлог в становится приставкой, действуя в сочетании с суффиксом как единый формант (конфикс) и действием фонологических факторов, актуализирующих варианты основ или суффиксов (пев-ец, кино-шный, америк-анский).
Результаты переразложения – новые аффиксальные последовательности морфем (морфемные блоки), с более экспрессивной формальной структурой, получают в процессе опрощения этой структуры статус фонетически противопоставленных вариантов – фономорфов (вариантов морфемы) или алломорфов. В процессе своего функционирования данные единицы могут использоваться при оформлении результатов семантической деривации (то есть выступать в качестве средств морфологизации) и в итоге приобретать новое «качество» – функцию и значение (то испытывать процесс декорреляции). Этот процесс «обрастания» фонетически противопоставленных вариантов языковыми значениями, или семантическая дифференциация фономорфов и алломорфов, - одна из ведущих тенденций развития системы русской словообразовательной морфемики. Именно на основе фонетически противопоставленных вариантов морфем в русском языке формируются самостоятельные морфемы, «закрепленные» за тем или иными «оттенком значения» [Богородицкий 1935: 101]. Ср., например, различные словообразовательные значения, оформляемые фономорфами –ни(е) / –нь(е) (транспозиционное значение отвлеченного действия’ – варение ягод, печение хлеба) и мутационное значение результата действия’ – варенье из ягод, овсяное печенье), или алломорфами –ск– / –еск– (волж-ск(ий) – транспозиционное значение относительного прилагательного и враж-еск(ий) – мутационное значение качественного прилагательного).
Литература
Антипов А.Г. Алломорфное варьирование суффикса в словообразовательном типе (на материале русских говоров). Томск, 2001.
Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труда по общему языкознанию. М., 1963. Т. 1-2.
Богородицкий В.А. Общий курс русской грамматики. М., 1935.
Богородицкий В.А. Очерки по общему языкознанию и русскому языку. М., 1939.
Булаховский Л.А. Деэтимологизация в русском языке // Труды института русского языка. Т. 1. М., 1949.
Голев Н.Д. Введение в теорию и практику морфемно-словообразовательного анализа. Барнаул, 1980.
Гумбольдт. В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984.
Карцевский С.И. Повторительный курс русского языка. М.-Л., 1928.
Крушевский Н.В. Очерк науки о языке. Казань, 1883.
Шанский Н.М. Очерки по русскому словообразованию. М., 1968.


Глава 5. Словообразовательная морфонология

Истоки раздела науки о языке, называемого сегодня морфонологией, обнаруживаются еще в индийской грамматической традиции, например, в грамматике Панини [Чурганова 1973; Амирова и др. 1975: 84-85]. Однако в своем современном виде этот раздел языкознания, изучающий связи фонологии и грамматики, был впервые выделен в трудах И.А. Бодуэна де Куртенэ.
В «Опыте теории фонетических альтернаций» [1963, т.1] И.А. Бодуэн де Куртенэ не только сформулировал основные понятия морфонологии, определил круг морфонологических явлений, но и предложил концепцию функционального описания структуры означающего морфемы, раскрыв особый статус явлений морфонологии в типологической классификации языков определенного грамматического строя. Именно с концепцией И.А. Бодуэна де Куртенэ в первую очередь соотнесены обозначенные Н.С. Трубецким задачи современной морфонологии [Трубецкой 1967].
1. Определение задач морфонологии в современном языкознании.
Морфонология – это раздел языкознания, изучающий фонологическую структуру морфем и использование фонологических различий в морфологических целях.
Объектом изучения морфонологии являются фузионные явления особого рода, возникающие при соединении морфем в их фонологической структуре.
Фузия (от лат. fusio – сплавление) – «морфонологически обусловленное формальное взаимопроникновение контактирующих морфем, при котором проведение морфологических границ (прежде всего между основой и аффиксом) становится затруднительным» [Булыгина, Крылов 1990: 563].
Фузионные модификации означающего представляют собой особую технику объединения значимых элементов внутри слова. Ее результатом является нарушение линейной сегментации фонемной последовательности на значащие отрезки (морфемы).
По степени нарушений морфемной членимости слова фузия может быть полной и частичной. При полной фузии от морфемы не остается «сегментных» следов, при частичной – такие следы остаются. Ср.: «пев-ец + -еск(ий)» «пев-ч-еск(ий)», «мужик + -ск(ий)» «мужицкий»: мужиц-к(ий) / мужи-цк(ий) / мужиц/цк(ий).
По мнению А.А. Реформатского, наряду с морфонологическими процессами фузия реализуется через кумуляцию (систематическая нераздельность грамматических значений, выражаемых морфемой, - постоянное совмещение в одном словоизменительном аффиксе нескольких значений, принадлежащих разным грамматическим категориям: флексия –ов (стол-ов) выражает значения мн. ч.’ и род. п.’), нестандартность аффиксов, аффиксальную омосемию, полисемию и синонимию, использование нулевых аффиксов, невозможность изолированного употребления основы в качестве самостоятельной словоформы [Реформатский 1967]. В понимании А.А. Реформатского фузия – то же, что флективность языка, типологическое свойство формально-грамматического строения и функционирования слов в синтетических языках, обладающих тенденцией к словоизменительной аффиксации.
Флективно-фузионный характер синтетических языков противопоставлен агглютинативности языков аналитического строя.
Агглютинация (от лат. agglutinatio – приклеивание, склеивание) – это способ соединения морфем в слове, при котором в процессе формо- и словообразования к основе, сохраняющей стабильную фонологическую структуру, присоединяются однозначные стандартные аффиксы. Ср.: «стол + -ов(ый)» «стол-ов(ый)».
В русском языке фузионные и агглютинативные процессы тесно взаимосвязаны и при явном преобладании флективных закономерностей нередко отмечается снижение продуктивности морфонологических явлений, что позволяет обсуждать проблему нарастания агглютинативных закономерностей в структуре слова (ср.: таганрож-ц(ы) – таганрог-цы, таганрож-ск(ий) – таганрог-ск(ий), шпаж-ист – шпаг-ист, пылесош-у – пылесос-ю) [Русский язык и советское общество 1968: 26 и след.].
Выделение и классификация фузионных явлений морфонологического характера, выяснение характера их реализации в соотношении с агглютинативной тенденцией (что важно для описания продуктивности явлений морфонологии) – ведущие аспекты морфонологического анализа структуры слова.
Морфонологический анализ фузионных явлений играет особую роль для освещения проблематики морфемной членимости слова, поскольку выявление морфонологических характеристик структуры слова способствует установлению морфемных границ особого рода – фузионных морфемных швов, являющихся основной областью реализации морфонологических процессов.
В языках флективно-фузионного строя соединение морфем в структуре слова сопровождается нелинейными операциями, своеобразными «волновыми» процессами, синтезом или сплавом морфем.
На стыке морфем русского языка отмечаются такие ведущие проявления фузии, как морфонологические чередования (рук(а) руч-н(ой)), наложение морфем (такси таксист), их расширение за счет межморфемных прокладок, или интерфиксов (кино кино-ш/ник), усечение основ (мок/р(ый) мок-ну-ть).
При морфонологическом анализе рассматриваются как сами продуктивные фонологические изменения структуры означающего морфем, так и их функции в структуре морфемы и слова в целом.
Морфонология, с одной стороны, ориентирована, на анализ односторонних единиц плана выражения морфемы, преобразований структуры означающего морфологических единиц, а с другой – не может не соотноситься с планом содержания морфем, поскольку изменение структуры нередко приводит к семантической дифференциации формально противопоставленных языковых форм (особенно явлений алломорфии), что доказывают функции морфонологии по стратификации языковых значений в морфологической структуре слова.
Из этой биполярности морфонологии как одновременно незнаковой и знаковой сферы языка проистекают две основные версии понимания задач анализа ее явлений, сосуществующие в современной науке.
С одной стороны, морфонология – это «морфо-фонология», буквально: «морфологическая фонология». Такое понимание вполне отражает задачи «двусторонней» морфонологии, связанной с поставленными еще И.А. Бодуэном де Куртенэ задачами изучения семиотических функций альтернаций в пределах морфемы, тенденций «морфологизации» и «семасиологизации» звуковых представлений.
С другой стороны, морфонология – это «фономорфология», или «фонологическая морфология», исследующая закономерности фонемных структур морфем (морфов) разных видов, то есть описывающая аспект звуковой формы морфем в чистом, «одностороннем» виде. Именно так рассматривал задачи морфонологии Н.С. Трубецкой.
Следовательно, в первом и во втором случае мы имеем дело не только с разными «морфонологическими подходами», но и с разными «морфонологиями».
«Морфологическую фонологию» интересует проблема функциональной «встроенности» особого рода структурных характеристик слова, их обусловленности иными параметрами структуры знака и той роли, которую они играют в представлении феномена его мотивированности. Объектом исследования является морфема – ее внутренняя формальная структура и закономености ее модификации в сочетании с другими морфемами.
«Фонологическая морфология» замыкается на систематизации единиц структуры означающего морфем того или иного вида, включая описание чисто фонологических (структурных) правил синтеза морфем – феноменов «морфемного шва». Ориентация такой морфонологии на фонему означает анализ роли фонемы в организации структуры морфемы и морфемном варьировании.
2. Морфонологическая структура слова и единицы ее системного описания: понятия морфонемы и субморфа.
Противоположение структурного, «одностороннего» («фономорфология») и функционального, «двустороннего» («морфофонология») направлений современной морфонологии имеет, впрочем, и общие основания.
И та, и другая морфонология стремится представить феномен морфонологической структуры слова, определить единицы ее системного описания. Однако если при функциональном подходе морфонологическая структура встраивается в морфодеривационную, а ее единицы явно испытывают зависимость от принципов грамматического членения слова, то структурный аспект провозглашает известную степень независимости единиц фономорфологического анализа, вводя понятие особого – морфонологического – уровня членимости слова, «свободного» от знаковых измерений структуры слова, таких как морфемная или словообразовательная структура. Поэтому совершенно очевидно, что представленный в современной науке корпус единиц морфонологической структуры прямо пропорционален изложенным принципам «морфофонологии» и «фономорфологии».
«Морфологическая фонология» преимущественно использует для системного описания такие единицы, которые призваны отражать встроенный в грамматику, переходный статус морфонологических явлений, совершающих «прорыв» в сферы двусторонних единиц – морфемы и лексемы. Как правило, такая морфонология не предлагает уникальные единицы описания особого вида системности языка. А если и предлагает, то те, которые своей внутренней формой или созданной интерпретацией должны раскрывать идею грамматической обусловленности (см., например, версии описания морфонологической системы в терминах «морфонологических чередований»).
«Фонологическую морфологию» интересует, напротив, поиск единиц, которые бы представили коррелятивный характер и парадигматическую уникальность особого уровня членения. Отсюда – предложение новых единиц, отражающих односторонний, незнаковый характер морфонологических явлений, таких как «морфонема» или «форматив».
Терминосистемы морфонологии, ориентированной на морфему или фонему, отражают серьезные разночтения в создаваемых трактовках близких понятий (ср., например, неоднозначное понимание субморфа).
Остановимся подробнее на двух единицах, понимание которых, наверное, особенно очевидно демонстрирует различия выделенных подходов. Выбор этих единиц обусловлен и тем, что именно с ними соотносятся терминологические введения морфонологов и именно они отражают наиболее полно системные корреляции единиц фонологии и морфонологии в поиске собственных единиц системного описания морфонологической структуры слова.
Морфонема {{x}~{y}}.
Термин «морфонема» не имеет общепринятого определения в лингвистике. Ср.: «переменный сегмент морфемы» [Маслов 1967]; «Ряд чередующихся фонем, выступающих в алломорфах одной морфемы, называется морфонемой» [Земская 1973: 99]; «Понятие морфонемы служит объединению различных морфов в одну морфему» [там же].
Данные определения, сосуществующие в современной науке, восходят к определениям морфонемы Г. Улашина [1931] и Н.С. Трубецкого [1967].
По мнению Г. Улашина, морфонема – это каждая из чередующихся в составе морфемы фонем, элементарное составляющее морфа. К этому определению примыкает и понимание альтернанта у С.Б. Бернштейна [1974: 8]. Данная трактовка морфонемы практически не получила признания в отечественной лингвистической традиции. А.А. Реформатский, указывая на ее тавтологичность пониманию фонемы в концепции Московской фонологической школы, называет морфонему Улашина «травести фонем в московском смысле с ненужной «многоэтажностью» квази-единиц» [Реформатский 1975: 101]. Необходимость же переименования фонемы в морфонему, как это сделано В.Г. Чургановой [1973], всецело объясняется соображениями концептуальной строгости описания (см. [Толстая 1998: 53]).
Согласно Н.С. Трубецкому, морфонема – весь ряд чередующихся фонем, элементарное составляющее морфемы. Ср.: «обобщенный ряд линейных сегментов (фонем и их сочетаний), взаимозаменяющий друг друга в разных морфах одной и той же морфемы и, следовательно, обусловленных позицией каждого из этих морфов» [Лопатин 1977: 287-288]. К подобным определениям близко понимание морфонемы в работах генеративного направления – как единицы глубинного представления морфемы, т.е. «одного из знаков ее абстрактной, исходной формы, из которой с помощью системы правил могут быть выделены все ее контекстные формы» [там же]. В отличие от морфонемы Трубецкого данная абстрактная единица обозначается не перечнем чередующихся фонем, а через независимую от грамматического контекста или условную, искусственно сконструированную форму. Порождающий характер морфонемы подчеркивается и в трактовке Р. Лясковского [1975]. Морфонема определяется как единица, имплицируемая тем или иным альтернационным рядом, т.е. исходная (начальная) форма морфонологических преобразований.
По справедливому мнению С.М. Толстой, оба определения морфонемы имеют право на существование, поскольку каждое из них отражает различное системное измерение единиц морфонологии – синтагматическое и парадигматическое. Как элемент контекстного (синтагматического) представления морфемы (морфа) предстает элементарное составляющее морфа – морфонема Х. Улашина, а как элемент независимого от контекста (парадигматического) представления морфемы – элементарное составляющее морфемы, морфонема Н.С. Трубецкого. Во избежание терминологической путаницы целесообразно противопоставить данные единицы, закрепив за первой термин «морфофонема», а за второй – «морфонема» [Толстая 1998].
Субморф {x1#x2}.
Ср.: «сегменты, совпадающие с морфами по составу фонем и по чередованиям разного рода, называются субморфами. Это единицы более низкого уровня, чем морфы. Субморфы тождественны морфам данного языка, но только по форме. Значения в слове они не имеют. Вычленение субморфов из соостава слова важно потому, что наличие субморфа в составе слова может влиять на «словообразовательное поведение» слова, а именно на сочетаемость основы, включающей данный субморф, с теми или иными аффиксами» [Земская 1973: 81]; «Субморфы часто являются «реликтами» прежнего морфемного строения слова (т.е. суффиксами и приставками, ставшими частью основы в результате процесса опрощения) [там же: 82]. Подобные определения субморфа, весьма распространенные в современной дериватологии, характерны и для морфонологии, ориентированной на морфему. Здесь под субморфом понимается единица, противопоставленная морфу, «ущербная» именно с морфологической точки зрения. Однако и в словообразовании эта единица трактуется неоднозначно. По мнению Е.А. Земской, это часть корневого морфа, по мнению В.В. Лопатина – корневого или аффиксального. Разногласия усугубляются к тому же и отношением исследователей к проблеме интерфиксации и кругу явлений, описываемых в терминах «межморфемных прокладок», функции которых нередко не укладываются в прокрустово ложе формальной (морфонологической) значимости асемантических единиц. Ср.:

Примеры
Е.А. Земская
В.В. Лопатин

дворец
субморф
субморф

пароход
интерфикс
интерфикс

певец
интерфикс
субморф

американец
интерфикс
субморф


Подобных противоречий, на первый взгляд, избегают морфонологические описания, ориентированные на фонему. Предлагаемые ими определения субморфа основываются на поисках единиц – аналогов морфа с морфонологической точки зрения. Таковы в первую очередь трактовки субморфа, предложенные Е. Куриловичем и В.Г. Чургановой.
Е. Курилович «недостаточность» субморфа усматривает не в содержании (функции), как это следует из определений Е.А. Земской и В.В. Лопатина, а в форме. По сравнению с полноценными морфемами субморф – это единица морфемного уровня, не имеющая характерной для морфемы линейной формы, фонологической структуры, это чередование фонем или акцентное чередование.
Согласно определению В.Г. Чургановой, субморф – это своего рода «морфонологический слог», сегментная единица, «выражающая морфонологическое единство регулярно организованных элементов звуковой оболочки слова, не вычленимых на морфологическом уровне, с элементами вычленимыми», это «определенным образом расположенные (аранжированные) ряды следующих друг за другом морфонем» [Чурганова 1973: 39]. Субморфы представляют собой морфонологические аналоги морфов, т.е. результаты морфонологического членения слова. Не отличаясь от полноценных морфем в формальном отношении, они обнаруживают свою «недостаточность» в функционально-семантическом смысле. Однако в отличие от субморфов Е.А. Земской и В.В. Лопатина, субморфам В.Г. Чургановой могут соответствовать на морфологическом уровне как полноценные морфы, так и сегменты, не являющиеся морфами. К данной единице близко понятие форматива А.К. Поливановой – односторонней единицы морфонологического членения, элементарной составляющей формальных структур, независимой от грамматического членения.
3. Морфонология в системе языка.
Как это показывают представленные в науке определения морфонемы и субморфа, различия «морфофонологии» и «фоно-морфологии» всецело объясняются расхождениями в понимании уровневой иерархии основных единиц описания морфонологических явлений – фонемы и морфемы.
1. Признание значимости морфологических критериев анализа структуры слова в морфонологическом аспекте приводит к оценке фонемы и морфемы как единиц фонологического и морфологического (морфемного) уровня соответственно. Каждая из этих единиц имеет свои синтагматические и парадигматические ипостаси: фонема – звук, морфема – морф. Однако в морфонологии актуальны только три единицы: фонема как линейный представитель морфа, морф как линейный представитель морфемы и морфема как системный инвариант морфа. Дополняет эту триаду соотношений единиц фонологии и морфологии элемент фонологического описания морфемы – морфонема как системный инвариант морфемы (морфонема Н.С. Трубецкого). Именно эта единица рассматривается в качестве специфически морфонологической, позволяющей оценивать морфонологический уровень в качестве «мостика» между фонологией и морфологией, посредник между фонемой и морфемой. Схематично такую иерархию единиц фонологии и морфологии можно представить следующим образом:

Синтагматика
Парадигматика
Уровень языка

морф
морфема
морфологический уровень


морфонема
морфонологический уровень

фонема

фонологический уровень


2. Признание самостоятельности морфонологического уровня в моделировании структуры слова предполагает оценку фонемы и морфемы в качестве единиц этого уровня, что означает поиск единиц, им коррелятивных с морфонологической точки зрения. При этом морфонологические аналоги определяются для каждой из четырех единиц: для фонемы такими морфонологическими коррелятами выступают морфофонема Х. Улашина, альтерант С.Б. Бернштейна, для морфофонемы – морфонема Н.С. Трубецкого, для морфемы – субморф В.Г. Чургановой, форматив А.К. Поливановой, для морфа – алломорф, субморф В.Г. Чургановой. Иерархия единиц поэтому усложняется:

Синтагматика
Парадигматика
Уровень языка

морфонема
(альтерн.ряд)
морфема
морфологический уровень

морфофонема (альтернант)
морф
(субморф)
морфонологический уровень

фонема
алломорф
фонологический уровень


4. Предметная область словообразовательной морфонологии.
Изучение морфонологии производного слова основывается на соотношении единиц морфонологии и словообразования.
В соответствии с общими задачами морфонологии, сформулированными Н.С. Трубецким [1967], различаются ее особые разделы: 1) парадигматика морфем, или морфофонемика (учение о звуковых изменениях, происходящих при сочетании морфем); 2) синтагматика морфем, или морфотактика (учение о сочетаемости морфем в пределах основы); 3) акцентуация основ [Поливанова 1976: 4]. Исследование этих сфер приводит к различным результатам в области словоизменения, с одной стороны, и словообразования, с другой.
Необходимость выделения отдельных отраслей морфонологической науки (словоизменения и словообразования) объясняется особым пониманием пределов морфонологического варьирования единиц, меньших чем слово. Так, если в словоизменении набор морфов, составляющий одну морфему, ограничивается парадигмой одного слова, то в словообразовании понятие одной морфемы ограничено морфами тех слов-дериватов, которые связаны отношениями словопроизводства и реализуют определенные словообразовательные типы [Попова 1975, 10]. Поэтому для словообразования актуальным является расширение задач морфонологии по сравнению с тем, как они были сформулированы Н.С. Трубецким [1967], что связано с изменением объекта исследования: вместо морфемы рассматриваются основа мотивирующего слова и словообразовательный формант.
В работах, посвященных исследованию современного словообразования, уже с середины 60-х гг. была осознана необходимость выделения особой отрасли знания, которую составили бы проблемы формального выражения и устройства деривационного акта [Толстая 1982]. Возникнув на стыке морфонологии и дериватологии, активно разрабатываемое в рамках различных языковедческих парадигм от традиционных грамматик до генеративной лингвистики это лингвистическое направление оформилось в учение о словообразовательной (деривационной) морфонологии.
Согласно общепринятой точке зрения, словообразовательная морфонология «рассматривает особенности фонемного строения слова, релевантные в словообразовательном отношении» [Нещименко 1980: 33]. Фонологические характеристики порождения мотивированных слов входят в систему деривационных средств создания вторичных знаков. Центром проблематики словообразовательной морфонологии, по определению В.В. Лопатина, является проблема формальных видоизменений основы мотивирующего слова в структуре слова мотивированного [Лопатин 1977: 111].
Еще Р. Якобсон, развивая идею Н.В. Крушевского о двух типах ассоциаций (по сходству и смежности), проводил разграничение между возможными реализациями ассоциативной связи по сходству, существенной для словообразования и морфонологии. Суть этого разграничения заключается в том, что в словообразовании связь по сходству приводит к образованию лексических гнезд, а в морфонологии – к фонематическому сходству строения морфем: «...существуют определенные модели, определенные структурные типы распределения и выбора фонем в корнях, с одной стороны, и в префиксах или словообразовательных и словоизменительных суффиксах, с другой стороны» [Якобсон 1965: 336; 1985а].
Определение объема формальных видоизменений морфонологического характера, существенных для словообразовательной системы, связано с сопоставлением производных одного словообразовательного ряда.
Морфонологические явления, маркируя соответствующую грамматическую (словообразовательную) оппозицию мотивирующего и мотивированного слов, способствуют грамматической дифференциации и расподоблению словообразовательных рядов, в которых выделяются морфонологически значимые части грамматических соответствий. Именно поэтому морфонологические характеристики существенны в качестве практической основы исследования закономерностей словообразования, они поддерживают и усиливают соответствующие грамматические оппозиции, отражают иерархию этих оппозиций и различных категорий слов [Stankiewicz 1966: 499, 505].
Традиционными аспектами морфонологии в словообразовании являются аспекты изучения фонологической структуры деривационных морфем и морфонологических характеристик словообразовательных моделей, высвечивающих роль того или иного чередования в различных словообразовательных типах. «Проблемы морфонологической и словообразовательной вариативности, – пишет Ж.Ж. Варбот, – тесно связаны с проблемами (соответственно) морфонологического преобразования и преобразования словообразовательной структуры лексемы» [Варбот 1980: 2] (см. также [Варбот 1973]).
Осознание важности морфонологически маркированных форм в процессе изучения других языковых уровней составляет суть функционального подхода к морфонологии, принципы которого последовательно сформулированы в совместной монографии Е.С. Кубряковой и Ю.Г. Панкраца «Морфонология в описании языков» [М., 1983]. По мнению авторов, морфонологические характеристики определяют черты фонологического строения слова, которые обнаруживаются при анализе слова в составе грамматических оппозиций и сигнализируют о принадлежности образующих его морфем к тому или иному классу [Кубрякова, Панкрац 1983: 19]. Например, чередование заднеязычных фонем с шипящими маркирует различие между первичной (исходной) и вторичной (производной) основами, указывая на направление отношений производности, - ср.: рук-а ~ руч-к-а, ног-а ~ нож-к-а, диалект. мох ~ мош-ни
·к и др. Поэтому функциональный подход к морфонологии связан с воссозданием процесса конструирования всех морфонологически маркированных форм одного словообразовательного ряда; с установлением закономерностей распределения разных морфов одной морфемы по разным морфонологически релевантным позициям, что, в свою очередь, связано с выводимостью одной формы из другой и установлением иерархии зависимостей в строении морфемы, объединяющей определенную совокупность морфов [там же: 28].
Изучение фонологической структуры морфемы и определение правил выбора ее репрезентантов означает для морфонологии «описание фонологического состава морфем разных типов, и, главное, описание тех преобразований фонологического облика морфемы, которые происходят при ее вхождении в ту или иную морфологическую структуру и которые не являются продиктованными фонологическими правилами подобного объединения» [Кубрякова 1980: 8].
Современные исследования, так или иначе связанные с проблематикой словообразовательной морфонологии, основное внимание уделяют определению значимости морфонологических процессов для словообразования, изучению выполняемых морфонологическими явлениями деривационных функций, анализу специализации функций морфонологических единиц в дериватологии [Телегин 1970; Тихонов 1971; 1974; Чурганова 1973; Поливанова 1976; Лопатин 1976; 1977; Им 1977; Бесценная 1980; Нещименко 1981; Зубкова 1986; 1988; 1991; Зуева 1986; Андрюшина 1988; Кожевникова 1988; Палеева 1988; Колосова 1990; Шарыгина 1989; Русак 1990; Питкевич 1991; Попова 1992; Баширова 1994; Толстая 1994; 1998; Ващекина 1995; Антипов 1997; 2001 и др.].
Особым разделом словообразовательной морфонологии является фонологический аспект анализа единиц морфонологии, состоящий в выяснении классов фонем, участвующих в строении деривационных морфем; того, какие классы фонем оказываются вовлеченными в систему морфонологических чередований; одинаковы ли позиции чередований в структуре морфем и какие именно позиции затронуты чередованиями; какова корреляция между деривационной структурой слова и его акцентно-слоговым контуром [Чурганова 1973; Абдалян 1978; Ильина 1980; 1991; Зубкова 1984; 1988; Каленчук 1986; Бархударова 1987; Андрюшина 1988; Попова Е.Н. 1990; Сухопар 1991; Попова М.Т. 1992; Ващекина 1995 и др.].
Другим важным аспектом современной морфонологии является типологическое изучение близкородственных языков и диалектов, приобретшее значение в последние десятилетия [Stankiewicz 1963; 1966; Бромлей, Булатова 1965; 1972; Аронсон 1974; Бернштейн 1974; Попова 1975; 1978; 1979; 1981; 1984; Ананьева 1979; Панкрац 1980; Кубрякова, Панкрац 1983; Славянская морфонология 1987; Русак 1990; Толстая 1992; 1994; 1998; Антипов 1997 и др.].
Эти и другие вопросы словообразовательной морфонологии успешно решаются в настоящее время на материале разных языков и рассматриваются в общем контексте проблем морфемики, предмет которой составляют морфемные структуры разных типов, в их отношении друг к другу и к слову в целом. Поэтому представление объекта словообразовательной морфонологии, как его определяет В.В. Лопатин, включает изучение 1) звуковых изменений, связанных с сочетаемостью значащих единиц языка, меньших чем слово (чередование фонем в пределах морфемы - в разных ее формах; усечение и наращение основ; в языках с подвижным ударением - ударение в его морфематической функции); 2) типов (моделей) фонологической структуры морфов разных классов и морфной структуры словоформ (слов) [Лопатин 1990: 313].
Различные исследования русского словообразования в морфонологическом аспекте базируются на описании всех разновидностей морфонологического варьирования мотивирующего и мотивированного слов и четком определении круга основ, маркированных / немаркированных морфонологически.
Анализ морфонологически маркированных производных слов предполагает изучение функций морфонологических процессов и условий их существования в системе, что расширяет объекты морфонологического описания до морфонологии словообразовательных пар, цепочек, гнезд, типов. Так, например, анализируя морфонологически обусловленные чередования в словообразовательном гнезде, Ю.Г. Панкрац определяет следующие функции чередований в случаях типа рыбак ~ рыбач-к-а; рыбац-к-ий и др.: 1) маркирование производных слов от производящих; 2) направление словообразовательной производности; 3) предотвращение омонимии в формальной структуре деривата [Панкрац 1982]. Расширяя сферу морфонологически маркированной лексики в словообразовательном гнезде, М.Ю. Зуева квалифицирует изменения на морфемном шве у слов одного словообразовательного гнезда (чередования, усечения основы, наращения, мена ударения) как средства, сопровождающие и координирующие деривационный акт, и выводит морфонологические типы, образуемые набором и распределением морфонологических средств того или иного гнезда [Зуева 1985; 1986].
Функции морфонологических процессов словообразования заключаются не только в их способности регулярно или нерегулярно различать мотивирующие и мотивированные основы, но и маркировать отдельные модели деривации, отмечая наиболее продуктивные из них. Поэтому «анкетные» сведения по морфонологии служат критерием системной продуктивности словообразовательных структур[Антипов 1997].
Реализация морфонологических процессов в системе словообразования отличается обычно регулярным характером, однако нередко сопровождается и различного рода сдвигами в степени регулярности (ср. диалект.: медве
·д-ник, медве
·ж-ник, медве
·д-ин(а), медве
·ж-ин(а) и др).
Таким образом, выделяются определенные закономерности функционирования морфонологически маркированных словообразовательных структур.
1. Морфонологические признаки производного слова отражают динамику этого класса языковых форм, что проявляется в формировании у слов, принадлежащих одной или нескольким деривационным историям, разнообразных морфонологических «помет», маркирующих процессы деривации.
2. Морфонологическая маркированность дериватов создается не только за счет регулярного проявления в их структуре альтернирующих сегментов, но и благодаря нарушению морфонологических правил, что создает прецедент взаимодействия фузионных и агглютинативных структур в языке.
3. Морфонологические процессы, указывая на направление отношений производности, дифференцируют словообразовательные структуры, большие чем слово (словообразовательные типы и гнезда).
4. Разграничивая первичные и вторичные основы, морфонологические процессы маркируют деривационное противопоставление мотивирующих основ и словообразовательных формантов.
Результатом описания морфонологических процессов является морфонологическая модель той или иной единицы словообразования, ее формальная структура, те морфонологические особенности, которыми характеризуется деривационный акт, представляя в языковых формах «результат взаимодействия множественности словообразовательной структуры и соответствующих морфонологических характеристик, формирующих фонетических облик слова, его акцентно-слоговую структуру» [Методические рекомендации 1990: 115].
Морфонологическая модель как схема сопоставительного описания морфонологии [Макаев, Кубрякова 1967: 31; Земская 1973: 192-193; Зуева 1986: 98; Славянская морфонология 1987: 5; Методические рекомендации 1990: 116; Антипов 1997: 18-19] обобщает информацию об альтернировании морфов в границах мотивирующего слова, с одной стороны, и в границах словообразовательного форманта, с другой.
В пределах морфонологической модели обобщаются сопровождающие деривационный акт морфонологические преобразования: нелинейные и линейные морфонологические процессы, фиксируемые благодаря оппозициям мотивирующего и мотивированного слов. В результате отражается парадигматическая природа функционирования морфонологических явлений в дериватологии.
Морфонологическая модель включает, таким образом, характеристики акцентной, слоговой и фонематической структур производного слова, формирование которых происходит за счет действия процессов, происходящих на морфемном шве.
5. Активные морфонологические процессы в структуре русского производного слова.
Морфонологические процессы, происходящие при взаимодействии единиц морфодеривационной структуры слова, изменяют фонемную структуру взаимодействующих морфов и компонентов словообразовательной структуры слова (производящих основ и формантов).
Морфонологические явления – важное средство в процессах создания структуры слова, в частности, в процессах словообразования.
1. Ударение – активное морфонологическое средство, сопровождающее процесс образования слов. Его морфонологическая роль заключается в изменении акцентуации основы производного слова по сравнению с производящим.
Как правило, в процессе словообразования отмечаются акцентологические сдвиги, связанные с перемещением ударения с корневой (отсылочной) части производного слова на посткорневую (формантную): флексию или суффикс – ср.: ле
·вый левизна
·, лева
·к, лева
·чить, леве
·ть.
В системе словообразовательных аффиксов выделяются суффиксы, всегда акцентологически маркированные (например, суффикс -ат-: аттеста
·т, рефера
·т).
Некоторые суффиксы в составе словообразовательного форманта могут иметь различное акцентное качество в зависимости от характера оформляемой ими производящей основы. Так, формант отвлеченных имен существительных –от(а) имеет всегда ударение на флексии вне зависимости от места ударения в производящих основах качественных прилагательных (доброта
·, прямота
·, слепота
·, красота
·, прямота
·), в случае же его использования при деривации отглагольных имен существительных ударение, как правило, падает на суффикс (ико
·та, рво
·та, ломо
·та), хотя возможно и ударение на флексии (сипота
·, хрипота
·) или корне (па
·хота).
Нередко изменение акцентологического контура производного слова состоит в перемещении ударения на с формантной части производящего слова на его осно
·вную часть, представленную в структуре производного слова, или в изменении акцентно-слоговой структуры производящей основы (ср.: перено
·ска, вече
·рний).
2. Чередование фонем – наиболее распространенный случай фузии на стыке морфем производящей основы и словообразовательного форманта. Ср.: дорог(а) дорож-к(а), петух петуш-ок, медведь медвеж-атин(а).
Чередования фонем характерны для основы производящего слова, реализованной в слове производном, – это процессы, затрагивающие предконечные и конечные компоненты морфемного шва, относящиеся к контактной зоне.
Контактная зона – это «финальный комплекс, объединяющий конечный и предконечный компоненты основы, наиболее близко примыкающие к месту соединения деривационных морфем» [Нещименко 1980: 34]. Ср.: ворота врат-арь, овц(а) овеч-к(а).
Чередования фонем в пределах морфемы составляют понятие морфонологического чередования (альтернации), которое определяется как обязательное лишь для отдельных сфер грамматической системы нелинейное звуковое изменение, реализующее чередование сильных фонем [Бернштейн 1974: 5; Лопатин 1977: 119; Попова 1978: 23, 25; Славянская морфонология 1987: 5 и др.].
Морфонологические чередования всегда обусловлены грамматической (морфонологической) позицией (независимой от фонетических условий), при которой одна фонема замещается другой или сочетанием фонем (такие чередования называют еще поэтому грамматическими, морфологическими, традиционными или историческими чередованиями).
В отличие от чередований звуков, обусловленных фонетической позицией, морфонологические чередования ограничены грамматическими условиями своей актуализации в структуре слова под влиянием фонологической структуры соседних морфологических единиц. В этих морфонологически релевантных позициях модифицируется исходная форма морфемной единицы и происходит ее сочетание с другой морфемной единицей, перед которой в исходной форме фиксируется иной фонологический сегмент [Славянская морфонология 1987: 13]. Избирательность морфонологических чередований, «ограниченных какими-либо грамматическими формами», по сравнению с всеобщностью фонетически обусловленных альтернаций, является, следовательно, их отличительной чертой [Земская 1973: 79].
Морфонологические чередования являются в целом устойчивыми соотношениями нескольких альтернантов, или отдельных морфонологических сегментов, вступающих в отношения чередования с другими сегментами [Славянская морфонология 1987: 9]. Однако по степени своей продуктивности чередования могут быть продуктивными, обнаруживающими регулярность, и непродуктивными, сохраняющими регулярность лишь в старых образованиях [Земская 1973: 79-80].
Каждый из альтернантов реализуется самостоятельной фонемой в пределах соответствующей альтернирующей морфемы, различия морфов которой не могут считаться автоматическими, или фонетически обусловленными [Кубрякова, Панкрац 1983: 18]. Морфы такой морфемы (алломорфы), обусловленные действием традиционных морфологических чередований (чередованием сильных фонем в морфеме), находятся в отношениях дополнительной дистрибуции, проявляя избирательность своей актуализации в определенной морфонологической позиции.
В словообразовании фонемные альтернанты отдельных словообразовательных пар (производящих и производных слов) обобщаются в альтернационные ряды, указывающие на деривационную оппозицию слов, которая маркируется при помощи морфонологических средств (переменных частей морфов производящих основ или формантов) [Кубрякова, Панкрац 1983: 18].
Порядку отношений производности соответствует направлению морфонологического чередования, позволяющему определить исходную форму (ступень) чередования – единицу, по отношению к которой фиксируются изменения в составе членов альтернации. Для производящей основы – это альтернант, представленный в словарной форме мотивирующего слова, входящий в структуру основного алломорфа (ср.: рек(а) реч-еньк(а), где рек- – основной алломорф, или исходная форма мотивирующей основы, содержащая в своей структуре исходную ступень чередования – <к>).
По характеру фонемного выражения альтернантов альтернационные ряды обобщаются в определенный тип чередования, указывающий на тот или иной класс фонем, а также реализуют отдельный вид морфонологического чередования, отражающий корреляции чередований в структуре слова по тому, какие именно позиции затронуты чередованиями и какие типы фонем вовлечены в альтернирование. Например, в словообразовательной паре сух(ой) сушь морфонологическое чередование представлено альтернационным рядом <х~ш>, реализующим тип чередования заднеязычных фонем с шипящими определенного вида – консонантных чередований в конце производящей основы.
В русском словообразовании наиболее продуктивны морфонологические чередования двух типов: 1) конечные осно
·вные чередования согласных фонем (консонантные чередования в конце основы производящего слова, представленной в структуре слова производного); 2) неконечные осно
·вные чередования гласных фонем (вокалические чередования внутри основы), включая чередования гласных с морфонологическим нулем.
При чередовании согласных фонем отмечаются следующие продуктивные типы: а) <парно-твердые ~ парно-мягкие> или наоборот – стул ~ стул-ик, морковь ~ морков-н(ый); б) <заднеязычные ~ шипящие> – брюк(и) ~ брюч-н(ый); в) <переднеязычные ~ шипящие> – свет(ить) ~ свеч-ениj(е); г) <губные ~ губные + л> – лов(ить) ~ ловл-Ш-я
Наряду с чередованиями согласных фонем в конце производящей основы продуктивные вокалические чередования внутри основы. Например, чередование <о~а> продуктивно при образовании форм глагола несовершенного вида с помощью суффикса -ива- (выносит вынашивает, расспросит расспрашивает), однако оно не распространяется на все случаи образования указанных форм (пририсовал пририсовывал, выковал выковывал, опорочил опорочивал / опорачивал, обусловит обусловливает / обуславливает, подковал подковывал).
3. Усечение производящей основы – морфонологический процесс, состоящий в упрощении конца производящей основы, фонемная структура которого при присоединении аффикса влечет к возникновению звукосочетаний, не отвечающих нормам сочетания фонем на морфемных швах. В результате такие нехарактерные сочетания фонем на стыке производящей основы и аффикса подвергаются усечению.
Усечение производящего слова в структуре слова производного чаще всего отмечается при аффиксации. Ср.: пал/ец бес-пал-Ш-ый, кеп/и кеп-к-а, актуаль/ный актуал-изирова-ть, ревн/овать ревн/ость. Реже оно наблюдается в сложных словах, в которых усечению обычно подвергается первая основа (армяно-русский, индо-иранский), но может упрощаться и вторая (одн-о-пал-Ш-ый).
Усечению подвергаются определенная фонема (сол/о сол-ист), сочетания фонем (пиан/ино пиан-ист) или словообразующий суффикс (безум/ный безум-ец).
Большинство случаев усечение вызвано необходимостью устранить стечения согласных фонем, затрудняющее присоединения аффиксов к производящей основе (серд/це пред-серд-иj-е).
Упрощение конечных гласных основы неизменяемых слов объясняется тем, что для русского языка не характерны именные основы на гласные. В результате усечения такие основы принимают свойственный русским именным основам вид, оканчиваясь на согласный (рад/ио рад-ирова-ть).
Усечение может быть нерегулярным и регулярным.
Как правило, усечение связано с определенными словообразовательными типами, в которых распространяется на все дериваты или только на ограниченный круг слов.
Имеет свою специфику усечение именных и глагольных основ.
Высокий деривационный потенциал глагольной лексики, проявляющийся в возможности широкой сочетаемости глагольных основ с различными типами словообразовательных аффиксов, приводит к тому, что глагольная основа, обладая двумя и более разновидностями, может оканчиваться и на гласную и на согласную, что дает ей широкие морфонологические возможности соединения с аффиксами как с начальными согласными фонемами, так и с гласными (ср.: агра-льн-ый, игр-ок, игр’-ище, по-играй-ка).
Продуктивность усечения обусловлена и изменяемостью / неизменяемостью слова. Основы изменяемых слов легче приспосабливаются к аффиксам, чем основы неизменяемых слов. Поэтому именно в неизменяемых словах усечение основ является основным способом приспособления их к словообразовательным аффиксам.
Усечение имеет свою специфику в словообразовании каждой части речи, поскольку конец основы слов каждой части речи имеет ряд особенностей в сочетании фонем, которые у слов других частей речи в этих условиях или вообще не встречаются или встречаются редко, являются нетипичными. Это в основном свойственно для слов суффиксального типа: для многих суффиксов, стоящих в исходе основы, характерны такие сочетания согласных, которые препятствуют сочетанию с различными словообразовательными аффиксами (ср. суффиксы имен прилагательных: -рн-, -льн-, -нн-, -вн-, -чн-, -шн-, -ст-, -йск-, -вск-, -ньк- и др.). К таким сочетаниям могут присоединяться суффиксы с ограниченной комбинацией начальных фонем.
Реализация усечения вариативна. Нередко одна и та же основа участвует в словообразовании в двух вариантах - усеченном и неусеченном (ср.: прочный упрочнить / упрочить, мозаика мозаичист, мозаичник / мозаист).
Такое варьирование основ имеет место как при сочетании их с одним и тем же аффиксом, и так и при сочетании с разными аффиксами. Паралелльные образования вступают в отношения конкуренции, и со временем одно из них может быть вытеснено – ср.: марионетка марионеточный / марионетный (устар.).
4. Наложение морфем (или интерференция, аппликация) – совмещение в составе производного слова конечных фонем предыдущей морфемы и начальных фонем последующей морфемы, когда производящая основа на исходе имеет те же фонемы, с которых начинается словообразующий аффикс: «розов(ый) + -оват(ый)» «розоватый» (ср.: беловатый, сосняк, океанавт, жерновой, властвовать, нечегошеньки, лермонтовед).
Наложение морфем отмечается в различных типах производных слов: 1) отадъективных прилагательных (лиловатый); 2) отсубстантивных глаголах (разбойничать); 3) сложениях (лермонтоведение); 4) отсубстантивных существительных (геоид); 5) отсубстантивных прилагательных (швартовый); 6) отадъективных глаголах (грузнуть); 7) префиксальных глаголах (приду); 8) отадъективных глаголах (жадничать).
5. Интерфиксация – морфонологический процесс вставки между производящей основой и словообразующим аффиксом или между производящими основами в сложных словах «межморфемных прокладок», интерфиксов. Ср.: реле(й)ный, гаи(ш)ник, морфи(н)ист, ли(в)ень, арго(т)ический, мексик(ан)ский, европ(ей)ский, соч(ин)ский, орл(ов)ский, альп(ий)ский, ст(о)летний, пул(е)мет, сем(и)часовой, дв(ух)актный, свет(о)фор, дв(а)жды, един(о)жды, четыр(е)жды, тр(и)жды, проз(а)ик, энерг(ет)ика, астм(ат)ический и др.
Интерфиксы не выражают значения, выполняя функцию строевых элементов. Отсюда их рассмотрение в качестве «асемантем» [Гимпелевич 1966] или «структем» [Тихонов 1974]. Оформляя основы слов при слово- и формообразовании, интерфиксы используются как прокладки между частями сложного слова, между производящей основой и словообразующим аффиксом, между формообразующей основой и окончаниями.
К таким частям слова, которые «не имеют ни словообразовательного, ни грамматического значения», относятся (1) соединительные части сложных слов: пар(о)ход, овц(е)бык, тр(ех)метровый, тр(е)угольник, пят(и)летний, дв(ух)метровый, дв(у)бортный, сорв(и)голова; (2) части слова, находящиеся между производящей основой и суффиксом: един(о)жды, дв(а)жды, четыр(е)жды; (3) основообразующие элементы, используемые в формо- и словообразовании: чуд(ес)а, чуд(ес)ный, доч(ер)и, доч(ер)ний, врем(ен)а, врем(ен)ный, чит(а)ть, зна(j)ут, зна(j)ка, пе(в)ец; (4) части слова, используемые в качестве «прокладки» между производящей основой и словообразующим суффиксом: купе(й)ный, кино(ш)ник, арго(т)изм, вуз(ов)ский, амерк(ан)ец, перв(ен)ец, ныря(ль)щик, професси(он)альный [Тихонов 1996: 670].
Возникновение интерфиксов в структуре слова «связано с необходимостью преодоления определенных морфонологических препятствий в словообразовании, устранением нежелательных фонемных сочетаний на морфемном шве, с необходимостью создания благоприятных морфонологических условий для сочетания производящих основ и словообразующих аффиксов» [Тихонов 1974: 31]. Поэтому интерфиксы – это «морфонологические средства, которые облегчают условия сочетаемости словообразующих аффиксов с производящими основами и тем самым способствуют расширению словообразовательной базы русского языка, вовлекая в процесс словопроизводства слова, основы которых имеют в исходе сочетания фонем, затрудняющие присоединение суффиксов или сильно ограничивающие их сочетательные возможности» [Тихонов 1996: 671].
Общая продуктивность интерфиксации свидетельствует о «росте агглютинативности в структуре производного слова в русском языке советской эпохи» [Русский язык и советское общество 1968: 63].
Регулярность интерфиксации заключается, с одной стороны, в использовании одного и того же интерфикса при деривации производных от одной производящей основы (ср.: кофе(j)ок, кофе(й)ник, кофе(й)ница, кофе(й)ня, кофе(й)ный, кофе(й)ничать), а с другой – в возникновении на морфемном щве разных интерфиксов при присоединении к основе одного и того же суффикса (ср.: ленинградский, перу(ан)ский, обком(ов)ский, враж(е)ский, пут(ей)ский, кант(иан)ский, нищ(ен)ский, ялт(ин)ский). В первом случае увеличиваются словообразующие возможности основ, во втором – аффиксов.
По аналогии интерфиксация может охватывать словообразовательные модели, в которых морфонологические условия морфемного шва могут отсутствовать, что приводит к вариативности строения производных одного словообразовательного типа. Ср.: воркут(ин)ский и якутский. При этом нередко интерфиксальная модель вытесняет неинтерфиксальную Ср.: совнарком(ов)ский, исполком(ов)ский и совнаркомский, исполкомский.
Впервые трактовка интерфиксация как особого морфонологического процесса в структуре русского производного слова была предложена Е.А. Земской [1964]. Однако несмотря на позитивные оценки этой концепции в русистике, выделение этого явления словообразовательной морфонологии до сих пор не является общепринятым.
С обсуждением статуса интерфиксальных компонентов структуры русского производного слова связана научная дискуссия, все еще сохраняющая свою актуальность.
Суть дискуссии заключалась в критике языкового статуса интерфиксов и выяснении вопроса о последствиях интерфиксации: приводит ли наличие в структуре слова асемантических элементов к возникновению морфонологических вариантов производящих основ и аффиксов?
Изначально разработка проблемы интерфиксации на материале русского словообразования были связана именно с анализом другого морфонологического явления – алломорфии морфемы.
В.В. Лопатин и И.С. Улуханов, отмечая в качестве синхронной закономерности регулярную тенденцию левого видоизменения суффиксальных морфов типа -щик/-чик/-овщик и видя в ней подтверждение диахронного процесса переразложения [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 19-29; Крушевский 1883: 82; Богородицкий 1935: 101], рассматривают модификации подобного рода в качестве алломорфов одной суффиксальной морфемы [Лопатин, Улуханов 1972; Русская грамматика 1980: 125-132].
Е.А. Земская не раз обращала внимание на противоречие такого анализа, связанное с несоответствием единиц, называемых алломорфами, критерию дополнительной дистрибуции, приводя довольно большой список слов, аффиксальные морфы которых, расцениваемые авторами «Русской грамматики» [1980] в качестве алломорфов, не вступают на самом деле в отношения дополнительного распределения [Земская 1972: 193-195; 1975; 1975а].
Анализируя спорные случаи морфемной членимости производных слов, Е.А. Земская приходит к заключению о необходимости выделения в формальной структуре производных слов незначимых сегментов, прокладок между значимыми частями слова, которые и обозначаются ею, вслед за А.М. Сухотиным, термином «интерфиксы» [Русский язык и советское общество 1968; Земская 1964; 1973; 1975; 1975а].
Идея Е.А. Земской о существовании частей слова, используемых как межморфемные прокладки, то есть характеризующихся отсутствием значения и чисто строевой ролью в слове, получила довольно широкое распространение (см., например, работы Н.А. Янко-Триницкой, М.В. Панова, В.С. Гимпелевича, А.Н. Тихонова, С.К. Шаумяна, П.А. Соболевой, И.Г. Милославского, Г.А. Пастушенкова и др.), хотя и не нашла всеобщего признания.
Так, одни исследователи указывают на слишком широко очерченный круг интерфиксов (см. работы Н.М. Шанского, Н.А. Крылова и др.), другие – противопоставляют термину «интерфикс» понятие нулевой, «пустой» морфемы, полагая, что описание элементов типа <-ев-> в прилагательном гоголевский в качестве нулевых морфем – более компактное представление инвентаря морфем [Shapiro 1967].
По мнению Е.А. Земской, понятие интерфикса дифференцирует семантические и асемантические сегменты в структуре слова и отражает известное несовпадение смыслового и формального членения производных единиц. Отталкиваясь от понятия соединительной морфемы Н.С. Трубецкого, определявшего статус таких элементов как частей слов, «которые нельзя причислить ни к основе, ни к окончанию и морфонологическая функция которых сводится к соединению основы с флексийной морфемой» [Трубецкой 1987: 76], Е.А. Земская расценивает интерфиксацию как одно из проявлений асимметрии морфологической оболочки слова [Земская 1980: 54-55].
Главная функция интерфиксов, как считает Е.А. Земская, заключается в том, что вставляемая между двумя морфемами асемантическая прокладка устраняет морфонологически запрещенные или нетипичные для структуры русского языка сочетания фонем [Земская 1973: 113]. Неправомерность выделения в составе слова так называемых «производных суффиксов» типа -шник, -йник, -овник и др. объясняется семантически: носителем значения в таких суффиксах является не весь отрезок, а лишь та его часть, которая присутствует во всех производных словах с данным деривационным значением, то есть простой суффикс. Функциональный анализ позволяет Е.А. Земской также сделать вывод о том, что незначимость интерфиксов в семантической структуре «производной» морфемы доказывается наличием в системе языка тождественных по значению образований с интерфиксами и без них (ср.: процентник, проценточник) и, кроме того, наличием тождественных по значению образований с разными интерфиксами [там же: 116, 119] (ср. диалект.: конЯтник, конЕвник конская крапива’).
Однако использование в словообразовании «производных» аффиксов регулярно и составляет одну из важнейших характеристик моделей словообразования. Поэтому, как правило, в работах Е.А. Земской оговаривается тот факт, что некоторые интерфиксы в соединении с аффиксами составляют единство, влияющее на функционирование слова, то есть формант, определяющий «лицо» слова [Земская 1992: 109; 1975]. Данная способность формировать один из компонентов словообразовательной структуры слова, на наш взгляд, детерминирует другой подход: «рассмотрение интерфикса как компонента варьирующихся морфов одной морфемы, причем морфемы аффиксальной» [Кубрякова 1974: 106], а также предполагает анализ роли интерфиксов через изучение взаимодействия в пределах одного словообразовательного типа интерфиксальных и безинтерфиксальных моделей словообразования. Это подготавливает и разговор о сочетаемости интерфиксов с аффиксами в пределах словообразовательных гнезд и парадигм [Тихонов 1980: 102]. Взаимодействие морфемного состава слова и его словообразовательной структуры выражается в процессах линейных преобразований на морфемном шве как отражающих не морфемную синтагматику, а процессы взаимоприспособления производящей основы и форманта [Красильникова 1981]. Тем более, что трактовка форманта как функции предполагает включение в объем данного понятия всего того, чем отличается производное слово от производящего, т.е. аффиксы, флексии, с одной стороны, и сопутствующие морфонологические изменения производящей основы, с другой [Соболева 1980: 10]. Так, например, формирование специфических отнумеративных вариантов суффиксов -ойн-, -орк- (двойник, пятерка) обусловлено особыми функциями фонемного состава суффиксов в словообразовательной структуре слова. Эти функции обнаруживаются в параллелизме слов типа пятак, пятерка: становясь асемантическими, отрезки <-ор-> и <-ой-> не могут не оторваться от породивших их основ [Голев 1983: 21]. Отсюда ясно, почему в целом ряде работ Е.А. Земской проводится мысль о функциональной дифференциации значений производных и простых по структуре аффиксов. «Если же производная по происхождению морфема приобрела свое специфическое значение, отличное от значения составляющих ее частей, она рассматривается как самостоятельная морфема» [Земская 1973: 136] (см. также [Земская 1975; Булыгина 1977]). В системе словообразования широко распространены случаи функциональной неоднородности интерфиксов. Они возникают на основе регулярного сочетания интерфиксов с аффиксами и образуют в языке самостоятельные форманты. Примером этой тенденции может послужить соотношение единиц -ик, -овик и -ник, разбираемое Е.А. Земской [1992]. По мнению автора, производные существительные с суффиксом -ик, соотносительные с усеченными существительными, включают значительное число жаргонных и полужаргонных наименований, тогда как номинации лиц по профессии, занятию – сфера функционирования имен существительных на -ник и -овик. Поэтому в словах типа женатик, отставник, прикладник, фронтовик, кадровик выделяются форманты, соответствующие трем самостоятельным словообразовательным типам отсубстантивов на -овик и -ник и отадъективов на -ик [Земская 1992: 108-110].
По мнению И.Г. Милославского, необходимо разграничивать интерфиксы в словах типа америк-ан-ск(ий), с одной стороны, и кино-ш-н(ый), пар-о-ход, с другой. Если в последних двух примерах функции интерфиксов исчерпываются их необходимостью в формальной структуре слова, то в первом – несомненна важность семантического наполнения структурной функции интерфикса [Милославский 1980: 26-29].
Возможно также рассмотрение интерфиксов слов первого типа в качестве суффиксов, значение которых дублирует значение другого, следующего за интерфиксом суффикса, либо зачеркивается, отменяется значением другого суффикса этого слова (например, орл-ов-ец – значение лица, выраженное суф. -ец, отменяет значение признака, переданного суф. -ов-) [Литневская 1991: 72]. Такое решение выводит из состава интерфиксов случаи типа ялтинский, оставляя в качестве чистых интерфиксов, т.е. элементов, не имеющих ни реального, ни потенциального значения, или семантического наполнения, соединительные гласные и согласные, прикрывающие мотивирующую основу, что согласуется, таким образом, с идеями «соединительной морфемы» (Н.С. Трубецкой) и «форматива» (Г.О. Винокур).
Случаи «отмены» значения предыдущего морфа значением последующего рассматриваются в терминах десемантизации (З.М. Волоцкая, Г.П. Нещименко) или нейтрализации (И.А. Ширшов). При этом выделяется, как правило, две группы примеров этого семантического процесса изменения морфологической структуры слова: актуализация значения второго морфа за счет утраты значения первого (морфы имеют разное значение) и усиление значения одного морфа за счет другого (морфы имеют одинаковое значение); ср.: псарь – псарня, мальчишка – мальчишечка [Волоцкая 1980; Нещименко 1982]. Закономерным результатом подобных семантических сдвигов является выделение в системе новых словообразовательных средств, превращение последовательностей аффиксов и формантов (морфемных комплексов) в один самостоятельный формант (ср. анализ синонимичных формантов типа -ств(о) и -тельств(о) [Волоцкая 1980: 19-20; Ширшов 1980: 97-104]).
Таким образом, введение термина «интерфикс» заострило внимание дериватологов на своеобразии синтагматики морфем русского производного слова, спорные случаи морфонологической интерпретации которого оказались связанными с процессами языковой асимметрии/симметрии. В результате выделилось два направления анализа явлений взаимоприспособления морфем, в которых отразились различные подходы к пониманию морфемного состава слова.
С одной стороны, сегменты <-ов-> и <-ин-> в словах типа орловский, ялтинский рассматриваются как внеморфные прокладки, интерфиксы, а с другой – как части более длинных морфов.
Неоднозначность статуса интерфиксов в структуре слова отмечалась и сторонниками определения интерфиксации как морфонологического процесса. Ср., например, вариативность членения основ, содержащих интерфиксы, показанная А.Н. Тихоновым: бур-е-лом, одн-а-жды, времен-н-ый, пев-ец, шоссе-й/н-ый, перв-ен/ец, орл-ов/ск-ий [Тихонов 1974: 28-29; 1996: 670].
С течением времени, однако, острота спора сгладилась утверждением, что каждый из обозначенных подходов обладает своими преимуществами при описании системы словообразования. «Выделение -ш- в качестве интерфикса или рассмотрение суф. -шник в качестве варианта суф. -ник целиком зависит от цели исследования и является равнодопустимым» [Милославский 1969: 78] (см. также [Земская 1975: 82-83; Лопатин 1975; Мельчук 1971: 219-220]).
В то же время в ряде работ по словообразованию содержится стремление обойти противоречие, связанное с выделением в слове элементов, не являющихся морфемами ввиду отсутствия у них означаемоего. Исследователи обращают внимание на спорность теории интерфиксации: термин «интерфикс» объединяет явления, с языковой точки зрения слишком неоднородные (соединительные элементы в сложных словах и между основой и аффиксом); не ясны границы интерфиксации [Лопатин 1975]; параллелизм интерфиксов связочным морфемам оказывается мнимым, так как, по мысли Н.С. Трубецкого, связочные морфемы содержат идею связи, соединения и потому являются значимыми после отсечения четко выделимых сегментов либо сопряжены с передачей какой-либо информации, как, например, основообразующие элементы в древнегерманских языках [Кубрякова 1974: 106]. Исходя из этих и других критических соображений по поводу общеязыковой несостоятельности концепции интерфиксов, предлагаются две альтернативы: интерфиксы возводятся в ранг морфем (например, так называемые «консонантизирующие» суффиксы, выполняющие «особую «консонантизирующую» функцию, оформляя лишь образующее несклоняемое существительное в соответствии с существующей в нашем языке моделью именной основы на согласный звук» [Шанский 1968: 115]), либо рассматриваются в составе соседних морфем, морфов аффикса или основы [Зенков 1969: 43; Шанский 1968: 114-119; Лукашанец 1980] (ср.: «Никаких «прокладок», кроме консонантизирующих суффиксов, в современном русском языке нет Есть алломорфы, варианты морфем, биморфемы и производные морфемы, функционирующие уже как целостные аффиксы» [Шанский 1968: 119]). Но, как справедливо отмечает Е.В.Красильникова, если в первом случае становится нечетким само определение морфемы, то во втором – сводится на нет морфонологическая значимость интерфиксов, за счет чего увеличивается число синонимичных морфем и морфов одной морфемы [Красильникова 1981: 150].
Стремление наделить интерфикс функцией или значением восходит, вероятно, к концепции Г.О. Винокура, который считал неправильным выделение из состава слова звукового комплекса, «не обладающего каким-нибудь значением, представляющего собой пустое звукосочетание» [Винокур 1946: 317].
Наиболее последовательной в этом отношении альтернативой теории интерфиксов является концепция В.В. Лопатина, согласно которой «каждый вычленяемый по тем или иным причинам отрезок словоформы является либо морфом, либо его частью» [Лопатин 1976: 21].
Для обозначения любой изменяемой (усекаемой или наращиваемой) части морфа предлагается термин «субморф», который, по мнению В.В. Лопатина, охватывает понятие интерфикса и иных элементов, обладающих морфемоподобием1, и способен, обозначая единицы, вычленяемые внутри морфов, отличать морфы одной морфемы не только на основе формальных видоизменений парадигматического уровня (чередований), но и благодаря синтагматическим изменениям (усечениям, наращениям) одного морфа в сравнении с другим. Иными словами, к элементарным единицам морфемики, морфам, обладающим самостоятельной семантической функцией, добавляются единицы более элементарные, субморфы, имеющие формальную (морфонологическую) значимость, в ряде случаев совпадающие по своему фонемному составу и морфонологическим функциям с аффиксальными морфемами [Лопатин 1977: 57-60; 1987: 110]. Многие исследователи остановились на таком решении проблемы о незначимых элементах морфологической оболочки слова, что обусловило рассмотрение сегментов типа <-ов->, <-ан->, <-ин-> и др. в качестве субморфов или «левых наращений» суффиксов; при этом -овск, -анск-, -инск-, -ск- в словах орловский, американский, ялтинский, киевский представляют собой алломорфы одной суффиксальной морфемы, содержащие субморфы <-ов->, <-ан-> и <-ин-> [Касевич 1986: 95].
Несмотря на теоретические и практические преимущества, концепция субморфов не сняла, а скорее заострила проблемы квалификации той или иной формы конкретного морфа как единицы текста, а, тем более, вопросы парадигматики: вопросы о системных критериях или требованиях, предъявляемых к отождествлению отдельных сегментов в составе единиц более высокого ранга.
С введением термина «субморф» (в понимании В.В.Лопатина) расширился круг явлений, подводимых традиционно под понятие «алломорф», что предопределило некоторые компромиссы в процедуре идентификации аллоединиц. Так, выдвигается предположение о том, что алломорфами одной морфемы являются морфы, противостоящие не во всех, а только в части своих позиций. «Отказ от обязательности критерия дополнительного распределения формально и семантически близких морфов обусловлен тем, что чисто дополнительное распределение... слишком редко встречается в морфематической системе русского языка; это определяется значительно меньшей строгостью, большей избирательностью морфонологических позиций по сравнению с позициями фонетическими» [Лопатин 1976: 42]. Таким образом, критерий дополнительного распределения, лежащий в основе разграничения алломорфов и вариантов, практически снимается признанием противопоставленности морфов лишь в части своих обобщенно-грамматических позиций. Важное значение по-прежнему сохраняют условия фонематической и семантической близости алломорфов. Решение же вопроса об отнесении субморфов к «левым наращениям» суффиксальных морфов, а не к морфам основы, базируется на рассмотрении семантики таких морфов и суффикса как единиц морфологического словообразования, в котором особое место занимают обобщенно-грамматическая семантика суффикса и его функции обобщающей морфемы по сравнению с корнем [Лопатин 1976: 24].
Кроме того, наряду с общими закономерностями позиционного распределения, связанными с семантическими реализациями алломорфов, важным становится определение собственно формальных причин «левого распространения» суффиксов, в число которых входят следующие регулярные особенности деривационного акта: 1) бульшая формальная выразительность длинного морфа в сравнении с более коротким (ср.: -а-/-ива-, -к(а)/-овк(а), -ск-/-овск- и др.); 2) тенденция к устранению стечений согласных и к чередованиям заднеязычных с шипящими при присоединении суффиксов, начинающихся на согласный, за счет отрезков, начинающихся на гласные <о> или <а> (ср.: кустарник, пихтарник и др.); 3) продуктивность «вторичных» суффиксальных морфов, связанная с тенденцией к агглютинативности на морфемных швах, с уменьшением роли нелинейных средств сцепления морфем по сравнению с линейными; 4) бульшая наглядность словообразовательных отношений между производным и его производящим у слов, формальная структура которых содержит наращение суффикса, т.е. «прозрачность» словообразовательной структуры производного [Лопатин 1977: 51-52; Русский язык и советское общество 1968; Земская 1973: 119].
Следовательно, нестрогая дифференциация морфонологических позиций суффиксальных алломорфов восполняется системной регулярностью появления нескольких рядов морфемных соответствий как выразителей системных возможностей из числа имеющихся структурных оппозиций. Отсюда – необходимость критерия семантической близости, который, с одной стороны, «упрощается за счет относительной легкости определения общего словообразовательного значения того или иного рода» [Кубрякова 1974: 102], а с другой – противопоставляет некоторые алломорфы в области своих частных словообразовательных значений, что дает возможность говорить о семантических позициях алломорфов, или их семантико-грамматическом и лексико-семантическом распределении [Лопатин 1977: 279-283]. Тем самым морфонологическое распределение алломорфов оказывается дополненным распределением по семантическим позициям. Так, например, морф -атник, выступающий в отыменных существительных в отличие от морфа -ник только после основ названий животных, вступает в отношения позиционного лексико-семантического распределения с морфом -ник, который, в свою очередь, возможен после основ различной семантики, в том числе и после основ названий животных [там же: 282-283].
Таким образом, в примерах единиц неоднозначного морфемного статуса (интерфиксов или субморфов) отражаются частные случаи семантико-словообразовательной неоднозначности, регулярные случаи того, что в качестве деривационных морфем, или формантов, могут выступать некоторые последовательности, упорядоченные структуры морфем. Разбирая случаи типа упадок - упаднический, где функции форманта выполняет, по мнению многих ученых, последовательность морфем (суффиксов -ник и -еск-), часто говорят о так называемых «морфемных блоках» или «морфемных комплексах», которые, отличая производное слово от его производящего «комбинациями» морфем, функционируют как единые форманты.
6. Функции словообразовательной морфонологии.
Анализ парадигматических отношений в сфере особого уровня морфологической структуры производного слова – морфонологии, предполагает не только выявление специфики морфонологических моделей словообразования, определение актуальных морфонологических процессов в структуре русского производного слова, но и освещение проблемы языковых функций словообразовательной морфонологии – каковы особенности реализации морфонологических явлений в контексте тех процессов, которые связаны с актами создания слова? является ли морфонология, выполняющая деривационные функции, полноправным уровнем семиозиса? в чем состоит семиотическая специфика морфонологии как особого уровня знака?
Отвечая на вопросы подобного рода, необходимо помнить о задачах описания своеобразия не одного объекта, а сразу нескольких, ведь в языке вообще не существует ничего единичного, любой факт языка, являясь феноменом системы, вбирает в себя не только парадигматические, уровневые свойства, но и иерархические, межуровневые, и именно через них моделирует единство языка как динамической системы, все элементы которой находятся друг с другом в отношениях детерминации.
Значение межуровневых связей единиц системы с особенной полнотой раскрывают процессы словообразования. Как это блестяще обосновано в статье Е.С. Кубряковой «Формальные и содержательные характеристики производного слова» [1990], деривационные связи системы языка призваны обнаружить мотивированность единиц всех уровней: от фонетики – до синтаксиса. В актах словообразования каждый из уровней языковой системы вносит свой вклад в механизм создания слова и при этом его словообразующие возможности устанавливаются только в соотношении с признаками других единиц. Таким образом, для того, чтобы обнаружить значимость того или иного уровня системы в деривационном аспекте, необходимо, во-первых, определить функции единиц этого уровня и, во-вторых, раскрыть контекст их функционирования, то есть поставить в зависимость две проблемы описания языка: 1) проблему функций и 2) проблему характера обусловленности элементов системы. Именно эту зависимость пытаются раскрыть различные направления морфонологии, обращаясь к проблеме функций единиц морфонологической структуры слова.
В истории языкознания выделение функционального аспекта морфонологии связано с дискуссией о знаковой природе звуковой формы языка.
Несомненно, звуковая форма относится к числу тех языковых объектов, различные аспекты которых давно привлекают внимание ученых. Но несомненно и то, что в современном языкознании, вопреки бурному развитию актуальных направлений функциональной фонетики и фонологии, все еще господствует теоретическое представление структурализма о произвольности «внешних» категорий системы, о конвенциальном характере фонетической мотивированности. Признание истинности подобных тезисов приводит к преуменьшению роли фонологических оппозиций языка, к выделению чисто формальных уровней семиозиса, не связанных с семантической организацией системы, и, следовательно, к узкому определению фонетики и фонологии знака как структурных моделей феномена означающего. Вместе с тем трактовка языкового знака в качестве системно мотивированной сущности обусловливает актуальность такого подхода к единицам плана выражения, который был бы в состоянии объяснить парадигматический характер звуковой формы, межуровневые принципы фонологической организации знака и ее связь с типологией семантических отношений. Именно с данными вопросами современной фонетики и фонологии связано исследование функций словообразовательной морфонологии как особого уровня мотивированности производного слова.
Согласно концепции мотивированности языкового знака, внешняя и внутренняя форма, выражение и содержание знака не произвольны по отношению друг к другу, как полагал Ф. де Соссюр, а обусловлены своим когнитивным предназначением – быть средством выражения и формирования мысли. В частности, функции звуковой формы знака доказывают «мыслеобразующую способность» членораздельного звука (В. фон Гумбольдт), существующего «лишь как форма мысли, нераздельно связанная с нею» (А.А. Потебня), и поэтому раскрывающего «влияние известных звуков на значение и, наоборот, влияние значения на качество звуков» (И.А. Бодуэн де Куртенэ).
«Язык – форма и в силу своей знаковой природы, и как область членораздельности, – пишет Л.Г. Зубкова. – Знак уже в силу своей заместительной функции и вследствие своей зависимости от других знаков в системе немыслим вне отношений как к внеязыковой действительности, так и в самом языке. Членение звуковой и мыслительной материи осуществляется только в их взаимосвязи. Членение языкового целого на элементы производно от связывающих их отношений: иерархических, парадигматических, синтагматических, эпидигматических» [Зубкова 1999: 229]. Такая системно мотивированная модель звуковой формы обобщается прежде всего в явлениях морфонологии. По справедливому мнению Т.В. Булыгиной, объясняется это тем, что в структуре знака «между фонетическими либо семантическими свойствами, с одной стороны, и морфологическими свойствами – с другой, наблюдаются существенные корреляции» [Булыгина 1977: 40]. Внимание к данным корреляциям позволило Н.С. Трубецкому в сформулированных им задачах морфонологии выразить представление о том, что «mutatis mutandis» «теории рядов звуковых изменений, выполняющих морфологическую функцию», раскрывается прежде всего в «специализации функций различных рядов чередований» [Трубецкой 1967: 117, 118], что отграничивает морфонологию от явлений, синхронно немотивированных, лишенных «психологической реальности» [Трубецкой 1987]. Если же не учитывать фактор мотивированности, то морфонология сразу получает диаметрально противоположное определение в качестве сферы чисто формальных, структурных изменений, не имеющих знакового, семантического наполнения. Именно с этих позиций морфонологические характеристики не затрагивают семантические отношения между однокоренными словами [Тихонов 1974: 25], раскрывают только синтагматический уровень «волнового синтеза» морфем [Русская грамматика 1980: 123] и зависят всецело от поверхностного фономорфологического контекста [Касевич 1986: 25-26]. Именно по этой причине «морфонология отвлекается от содержательной стороны языка, от отношения звуковой стороны языка к плану содержания» [Чурганова 1973: 34], морфонологический анализ утверждает особый уровень структуры слова, представляя «языковые факты в более наглядном виде, не искаженном стремлением установить обязательный параллелизм в организации плана выражения и содержания» [Поливанова 1976: 6], а морфонологические явления «сканируют» синтагматические параметры «незнаковых», семантически «пустых» уровней [Курилович 1962: 82-83], объясняя степень повышенной отвлеченности (абстрактности) единиц морфонологического синтеза (ср. [Ворт 1973; 1975; Чурганова 1973; Поливанова 1976; Булыгина 1977]). Отсюда и признание исключительно структурной (формальной) функциональной нагруженности морфонологических явлений, участвующих в порождении типологических для системы языка фонемных структур морфем и их последовательностей.
В свете такого функционального подхода словообразовательная морфонология рассматривается как сфера «правил соединения морфов в слове, то есть условий взаимоприспособления (варьирования) морфов при их объединении», «ваимоприспособления соединяющихся морфов» [Земская 1973: 77 и след.]. Как фактор формирования структуры означающего морфемы, словообразовательная морфонология выполняет синтагматические функции преодоления, устранения нежелательных, недопустимых фономорфологических сочетаний – морфемных швов, нарушающих правила комбинаторики морфем в структуре слова. На этом основании словообразовательная морфонология выступает в качестве конструктивного фактора означающего, не соотносимого с планом означаемого морфологических единиц.
Противоречия данной функциональной модели морфонологии очевидны: анализ структуры слова приводит к выделению не только «семантически пустых», «асемантических» единиц, но и целых языковых уровней, безразличных к ведущим типам языкового содержания (ср., например, высказывание И.С. Улуханова о том, что единственным направлением исследований по словообразованию, в котором можно обойтись без категорий словообразовательной семантики, является описание, посвященное «исключительно словообразовательной морфонологии» [Улуханов 1977: 3]). Вспоминаются в связи с этим слова Г.О. Винокура, полагавшего, что выделение из состава слова звукового комплекса, «не обладающего каким-нибудь значением, представляющего собой пустое звукосочетание», – некорректно и даже неправильно [Винокур 1946: 317]. Поэтому хотя отрицание у единиц сегментного уровня организации слова (фонем, морфонем, субморфов, интерфиксов и других «семантически пустых» единиц) непосредственной соотносительности с планом содержания не лишено оснований в силу их конструктивной роли в организации слова, все же «с внутренней стороны слово представляет собой определенный тип связи морфем, выступающих в качестве элементов содержания» [Зубкова 1989: 69], и «в слове обнаруживается членение означаемого, параллельное членению означающего, т.е. такое, что каждому элементу означаемого или определенным совокупностям элементов соответствует определенный элемент или некоторая совокупность элементов означающего» [Булыгина 1977: 34]. В морфеме как конституэнте лингвистического уровня [Кубрякова 1974: 29 и сл.; Булыгина 1977: 35-36] соблюдается параметр означающего, «единственное условие для признания некоторой формальной сущности самостоятельным означающим» – «специфическая ковариантность с противоположным планом, т.е. регулярное (повторяющееся и в других сочетаниях) соотношение с определенным означаемым» [Булыгина 1977: 39], которое «зависит от связывающих знаки семантических отношений» [Зубкова 1993: 22]. Поэтому «морфонология является областью существования явлений знакового, двустороннего характера, и анализ морфонологических альтернаций оказывается нередко ключом к грамматике глубинной, грамматике скрытой и всегда – к пониманию сетки грамматических противопоставлений в изучаемом языке» [Кубрякова, Панкрац 1983: 17] (см. также [Бернштейн 1974: 7 и сл.]). «Основной задачей морфонологического анализа становится, таким образом, выделение существующих морфонологических характеристик, их классификация, определение их функциональной значимости, роли» [Кубрякова, Панкрац 1983: 13].
«Примат “смысла” или “функции”» в анализе морфонологических характеристик составляет теоретическую основу так называемой «двусторонней» морфонологии [Толстая 1998: 36-37], изучающей, как сказал бы Ф. де Соссюр, «параллелизм между двумя рядами различий» – формой и содержанием знака.
Идея о том, что «разные фонологические последовательности всегда заставляют предположить, что за ними лежат различия в передаваемом ими содержании» [Кубрякова, Панкрац 1983: 21], впервые была рассмотрена в морфонологическом аспекте И.А. Бодуэна де Куртенэ. Его учение о «связанности» альтернаций с определенными «психическими различиями», «с представлениями определенных психических нюансов (оттенков)» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 1: 281] позволило построить функциональную модель морфонологии, обобщающую «психофонетические альтернанты» (или «коррелятивы») и «не-психофонетические альтернанты» (или «не-коррелятивы»), «корреляцию» и «дивергенции». Главный признак дивергенции состоит в том, что «альтернирующие между собой свойства произношения не являются индивидуальными и независимыми свойствами антропофонических разновидностей (модификаций) данной фонемы, они лишь обусловлены комбинаторно, т.е. зависят от соединения с другими фонемами и от условий антропофонического окружения вообще» [там же: 298], а не от «психических (морфологических или семасиологических) влияний» [там же: 299]. Понятие же корреляции описывает «такое альтернационное отношение фонем, при котором с фонетическим различием бывает связано (ассоциируется) какое-нибудь психическое различие форм и слов, т.е. какое-нибудь морфологическое или семасиологическое различие» [там же: 301]. «Психическое влияние», которое испытывают данные разновидности альтернаций, устанавливает их функциональную значимость в системе выражения грамматических категорий. Ср.: «Как суффиксы, префиксы и т.п., так же и коррелятивы служат для разграничения морфологических категорий» [там же]; «Как известно, определенный суффикс, или подчиненная морфема (суффикс, префикс), сообщает слову оттенок грубости, абстрактности и т.д. Подобные оттенки сообщаются слову также посредством определенного коррелятивного отношения морфем» [там же: 302]. Таким образом: «Психические ассоциации, на которые опирается сохранение традиционных альтернаций, находятся в непрерывной коллизии со стремлением к устранению фонетических различий, не оправданных ни индивидуальными антропофоническими тенденциями, ни индивидуальными психическими потребностями» [там же: 313]. «Вследствие этого появляется тенденция к устранению внешних различий, к униформизации внешнего вида морфем, в которых ощущается психическое единство, или имеет место использование фонетических различий в психических целях, то есть наступает такое состояние, когда фонетическое расщепление ассоциируется с психическим расщеплением» [там же: 325]. И такая «обусловленность языкового состояния» определяет важнейший «повод к языковым изменениям» – свойственную «нервному центру», «мозгу в отношении языка» «способность осуществления симметрии, гармонии между содержанием и формой» [там же: 226], «необходимую предпосылку к устойчивому состоянию динамического равновесия» [Журавлев 1986: 176].
Как полагал Н.В. Крушевский, развивая идеи И.А. Бодуэна де Куртенэ, «язык стремится к совершенно всеобщему и частному соответствию мира слов миру понятий» [Крушевский 1998: 213], и «сочетание явлений физиолого-акустических, управляемых законами физическими, с явлениями бессознательно-психическими, которые управляются законами совершенно другого порядка» [там же: 73], обусловливает в фонетике языка различные факторы ее эволюции, в соответствии с которыми «звук часто бывает продуктом процессов весьма продолжительных, разнообразных и многочисленных» [там же: 74], а «фонетические изменения дают толчок новому распределению звуков между морфологическими единицами слова, вызывают морфологический процесс» [так же: 166] или подтверждают положение о том, что «каждое понятие и каждый оттенок понятия имеют свое внешнее выражение» [там же].
Динамический (производимый) характер звуковой системы свидетельствует о том, что «поистине в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения остаются совершенно произвольными» [Гумбольдт 1984: 78], ведь «громадное большинство форм возникает в нашей психике благодаря не только простому воспроизведению усвоенного, но вместе с тем путем производства, творчества, путем решения своеобразной пропорции» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 2: 281], создающей «живой росток бесконечной определимости» [Гумбольдт 1984: 82] в языке как «созидающем процессе» и «деятельности» [там же: 69, 70]. Следовательно, «помимо своих оформившихся элементов язык в своей гораздо более важной части состоит из способов (Methoden), дающих возможность продолжить работу духа и предначертывающих для этой последней пути и формы» [там же: 82].
И.А. Бодуэн де Куртенэ, указывая на важность изучения формы выражения языковых категорий, связывал фонетическую альтернацию морфем с колебаниями морфологической делимости, сопровождаемой различиями в морфологизации и семасиологизации фонетических представлений и обусловленной актуальностью «разных степеней выразительности морфологических узлов слова» [Бодуэн де Куртенэ1963, т. 2: 232], параллелизма (или его отсутствия) между формой и функцией [там же: 184-185, 234]. Вследствие этого различие флексии и агглютинации, по мысли И.А. Бодуэна де Куртенэ, «можно заменить различениями» (1) «психофонетических», «морфологически утилизованных» альтернаций одних и тех же морфем и их отсутствия; (2) «полиморфизма» и «мономорфизма» основ; (3) «полиморфизма окончаний и морфем вообще», отсутствия параллелизма между формой и функцией [там же: 184]. При этом «качественная вариативность и количественная растяжимость» в жизни языка [там же: 200] обусловлена действием целой системы факторов, «выражающих зависимость морфологических и семасиологических представлений» [там же: 198], усиливающих / ослабляющих «психический акцент и степень морфологизации фонетических элементов данной морфемы» [там же]. Разумеется, что определение «разных видов и степеней» альтернаций диалектично – объясняется «настоящим данного языка» или «только исторически» [там же: 274]: «Исходной точкой или базисом первого рода альтернаций следует считать однородную фонему, исполнение которой приспосабливается к условиям сочетания фонем, к условиям фонетического построения слова и к условиям произношения вообще. Для второго рода альтернаций базисом является не единая, однородная фонема, а морфема, определяемая, с одной стороны, своим произносительно-слуховым составом (т.е. составом из произносительно-слуховых представлений), с другой стороны, ассоциацией как с представлениями внеязыковыми, семасиологическими, так и с представлениями морфологического характера» [там же: 275]. Последняя разновидность альтернаций, описываемая в терминах морфонологических чередований (при их узкой трактовке), позволяет оценивать класс языковых вариантов как показателей динамики языковой системы в свете значимого для нее «взаимопроникновения» формы и содержания.
Мысли И.А. Бодуэна де Куртенэ о морфологизации и семасиологизации звуковых представлений лежат в основе определения задач морфонологического анализа, при проведении которого неизбежно затрагиваются «как область фонологии, так и разные области вышележащих уровней» [Кубрякова, Панкрац 1983: 14], т.к., «во-первых, информация о форме есть чаще всего и информация о содержании; во-вторых, фонологическая последовательность является значащей, когда постановка на ее место другой фонологической последовательности соответствует другому содержанию; в-третьих, обычно такие различия регламентированы системой языка» [там же: 21].
При семиотическом подходе к морфонологическим явлениям, блестяще обоснованном в серии работ Е.С. Кубряковой и ее соавторов, определяющей является «их связь с выражением и передачей определенных значений» [там же], а также с появлением нового смысла (информации), обусловливающего «наличие конкретного морфонологического явления в данной грамматической оппозиции или другом грамматическом объединении» [там же]. Внимание к знаку в целом позволяет «связать определенными правилами глубинную и поверхностную структуру и избежать искусственного членения таких форм, морфемные границы которых не вполне ясны» [там же: 29].
Кроме того, «двусторонняя» морфонология определяет в структуре слова информацию о знаке особого рода – морфонологическое содержание. «Тип морфонологической информации, передаваемой альтернациями, может быть по своему характеру самым различным. Верно и то, что иногда эти значимости трудно определить и описать. Из этого не следует, однако, что их не существует. Способность определенной формы сигнализировать о той или иной выполняемой ею функции может достигать разной степени определенности и выразительности. Содержательность морфонологической характеристики может быть различной в разных контекстах ее использования. Но существует она вполне объективно, и на обнаружение конкретного смысла каждой морфонологической характеристики должен быть направлен морфонологический анализ» [там же: 18]. Исследование функционального плана альтернаций раскрывает «их связь с выражением и передачей определенных значений» [там же: 21]. И поскольку: «Функциональные отношения, а не внешнее сходство – вот на каком основании строится в языке целостность единиц» [Панов 1999: 36] – «морфонологические чередования имеют грамматическое значение» [там же: 39], а «внутренний смысл каждого морфонологического явления» не может не «сигнализировать о некотором тонком, иногда трудно уловимом, но от этого не менее реальном сдвиге в значении у одной формы сравнительно с другой, сдвиге, недостаточном, чтобы разрушить тождество морфемы, но необходимом, чтобы показать разное в едином» [Кубрякова, Панкрац 1983: 21].
Связи морфонологии и семантики основываются именно на особенностях функционирования альтернаций как «факта различия звуков, занимающих одно и то же место в звуковой оболочке одной и той же морфемы». Ср.: «Очевидно, чередование не может быть значащим и обусловленным одновременно, если сами условия не значащи» [Булыгина 1977: 230]; «Значащим, таким образом, является противопоставление различных морфем Различной морфологической структуре отвечает различная их морфонологическая структура» [там же: 232].
Грамматические функции морфонологии позволяют ей раскрывать своим «постоянным подчеркиванием функциональной нагруженности морфонологического чередования» [Кубрякова, Панкрац 1983: 16] значимость звуковой формы в процессах семиозиса. Общее направление функционирования морфонологических явлений – «грамматическое расподобление форм» – служит соответственно основой описания таких «формальных (фонологических) характеристик структуры слова (словоформы, производного слова и т.д.) и образующих его морфем, которые, не нарушая тождества этих морфем, помогают тем не менее сигнализировать о выполняемых ими грамматических ролях и, таким образом, маркировать тем или иным образом особые функции, закрепляемые за морфами альтернирующих морфем» [там же].
С одной стороны, морфонология имеет «вполне самостоятельные функции, которые, однако, лежат не в плоскости семантики, а в плоскости структуры, структурной организации морфологии. Морфонология соотносит определенным, регулярным образом грамматические структуры с корпусом морфем, маркируя, с одной стороны, определенные типы морфем, с другой – определенные грамматические формы, словоизменительные парадигмы, словообразовательные модели, основным показателем которых остаются специальные грамматические морфемы, аффиксы» [Толстая 1998: 26]. С другой стороны, обнаруживая разную степень регулярности, пропорциональную грамматическим тенденциям словоизменения и словообразования, морфонологические явления определяют и свои функциональные свойства: в словоизменении морфонологические чередования «классифицируют парадигмы, маркируя определенные словоизменительные типы», в словообразовании – «играют аналогичную роль в оформлении словообразовательных моделей внутри одного и того же словообразовательного типа, отличающегося, как известно, единым (но допускающим в свою очередь алломорфное варьирование) формантом с единым общим значением» [Смиренский 1975а; 1975б]. Грамматическая, или «семантическая» нагруженность чередований, определяется (1) структурной функцией индексации алломорфом (альтернантом) морфемы определенных признаков (морфонологических, морфологических, синтаксических, семантических) соседней морфемы и (2) категориальной функцией индексации алломорфом (альтернантом) определенных грамматических признаков самой морфемы, подверженной чередованию [Лясковский 1980]. Предсказуемость морфонологических изменений, следовательно, детерминирована грамматической спецификой единиц изменений.
Подобные стремления «наделить» звуковое варьирование функцией / значением, «определить» «функциональную нагруженность» и семиотический статус «значащих» единиц морфонологии, преодолевающих пределы структурной (в аспекте языковой формы) значимости, обоснованы семантически: та информация, с которой ассоциируются морфонологические явления (информация о соседних морфах, морфемах и тем самым об их значении) [Макаев, Кубрякова 1969], неизбежно соотносится с внутренней формой термина «значащие» – «семантически значимые». При этом «грамматичность» морфонологии состоит прежде всего в том, что «любые явления грамматики (словоизменения и словообразования), если они оказываются морфонологически релевантными, т.е. обнаруживают зависимость от формальной (фонологической) структуры морфем или используют модификации морфем для грамматических целей» [Толстая 1998: 29], могут обладать разными возможностями в организации знака. Так, направления функционирования морфем выявляют особые микросистемы морфонологических моделей (правил и средств), позволяющие различать флективную (словоизменительную) и деривационную (словообразовательную, производящую) основы, а также разнообразные морфонологические возможности основ (их морфонологический потенциал) в зависимости от их частеречной принадлежности и фонемной структуры. С такими морфонологическими оппозициями в структуре слова согласуется понимание чередования как «деривационного бинома», основывающееся на представлении о функциональной зависимости отношения чередований от грамматических отношений: «Зависимость самого состава выделяемых чередований (и их направления) от грамматических отношений сопоставляемых форм особенно очевидна и последовательна в морфонологии словообразования, где чередования рассматриваются как маркеры определенных словообразовательных типов» [Толстая 1998: 31].
Таким образом, в самом характере обусловленности явлений морфонологии заложены их знаковые функции: «По своей природе морфонологические явления принадлежат к такому классу явлений, у которых различия в плане выражения сигнализируют о наличии различий и в плане содержания. При этом, конечно, важна не абсолютная степень формального различия сравниваемых единиц, но самое его наличие, не объясняемое с точки зрения фонологических норм современного языка, но зато связанное в конечном счете с теми или иными содержательными и системными противопоставлениями» [Кубрякова, Панкрац 1983: 16]. Соответственно «преобразования незначащие, лишенные функциональной нагрузки, следует исключать из числа морфонологических», поскольку «фонологические различия могут использоваться в целях непосредственного смыслоразличения .., но могут служить и для иного: различения добавочного, дополнительного, грамматического» [там же: 17]. Морфонологические явления, как это показано Р.О. Якобсоном [1983], принадлежат системе индексальных характеристик знака, важных для познания его мотивированности: «Частичному изменению фонологического состава сравниваемых форм соответствует такое же частичное несходство их общей функциональной нагрузки. Описать эту характеристику – значит установить тип наблюдающегося преобразования в фонологических терминах и соотнести его с типом наблюдающегося функционального и / или семантического сдвига в одной форме по сравнению с другой» [Кубрякова, Панкрац 1983: 17].
Исследование индексальной знаковой природы морфонологических явлений призвано обнаружить диаграммные связи звуковой формы с релевантным содержанием (ср., в частности, концепцию так называемого «диаграмматического иконизма» [Мигачев, Панкрац 1992]). Подобные перспективы «двусторонней» морфонологии связываются в языкознании XX-XXI вв. с еще одной линией интерпретации – когнитивным освещением феномена означающего [Антипов 1997; 2001а; 2001б].
В когнитивной лингвистике ключевая проблема философии языка – диалектика звука и смысла – предстает как проблема категоризации семиотических свойств в системной когнитивной модели знака. Отсюда два основные измерения феномена означающего. С одной стороны, “феномен означающего” – это особая психическая категория, связанная со всеми аспектами языкового содержания, задаваемыми корреляциями фонетической семантики с лексическими и грамматическими значениями. В этом смысле определяются границы когнитивной категории звуковой формы, имеющей в языке свои прототипические структуры. С другой стороны, “феномен означающего” – это особая категория семиотики, структура и форма которой располагает преимуществами по сравнению с другими уровнями языковых знаков, т.к. внутренняя форма единиц данной категории представляет собой максимально приближенную к природным феноменам символическую структуру, через которую осуществляется процесс семасиологизации звуковых представлений в знаке. Соответственно для того, чтобы решить вопрос об устройстве когнитивной модели знака, нужно не просто выделить доминанту интерпретации символа – семантическую или формальную, но в первую очередь раскрыть рефлексы естественных категорий, которые знак учитывает, моделируя языковую картину мира. Именно данные стимулы восприятия и концепты означающего интересны с когнитивной точки зрения, т.к. в процессе категоризации важен весь объем отражательных и знаковых свойств системы языка, а сам характер совмещенной субстанциональности подчинен в знаке естественным прототипам, интерпретируемым логикой смысла, свойственной звуковой форме. Такая когнитивно-моделирующая версия системного подхода теоретически важна потому, что в современных концепциях языкового знака все еще остается немало спорных вопросов, связанных с пониманием природы различных уровней представления символической функции. Системный подход, утверждающий мотивированность любого измерения языкового символа, обусловливает прежде всего поиск оптимальных моделей описания той системной обусловленности, которая обнаруживается в структуре и форме языковых категорий. Так, явление фонетической мотивированности, нередко оцениваемое в семантических терминах особого рода, оказывается, на первый взгляд, неконгруэнтным по сравнению с другими типами языкового содержания. В противоположении лексического и грамматического фонетическая семантика осознается, скорее, как сфера бессознательного, как невыводимая область впечатлений, слабо раскрывающая в структуре символа его мотивационные границы. Особенно глубокими различиями проникнуты единицы фонетической мотивации в явлениях семантической фузии, усиливающих асимметрию символических структур. Однако уникальная членораздельность звукового символизма, раскрывая в единицах подсознательного не только конвенционализм языковой формы, не может свидетельствовать о простой несводимости звука к понятию. В противном случае сама выводимость эмоциональных переживаний, а не одна только символическая абсорбция, ставила бы под сомнение возможность звуковых представлений. Следовательно, при всей необходимости различения языкового и мыслительного содержания придание звуковой форме знака статуса повышенно-символической, условной структуры, незакономерно соотносимой с типами системной репрезентации концептов, вообще лишает план выражения когнитивной функции, провозглашая его особое безразличие к шкале семантической категоризации. Когнитивная теория языкового знака позволяет с новых позиций преодолеть указанные противоречия структурализма в вопросах организации и функционирования языковых категорий. Новизна предлагаемой когнитивной модели состоит в том, что анализ знаковой формы базируется на выявлении деривационных связей, тех динамических особенностей ассоциативной парадигматики, которые доказывают в моделях производимости форм их интенсиональную основу, предрасположенность к передаче языкового содержания, а не простое выражение неконгруэнтных впечатлений. При этом перцептивно нагружены именно звуковые представления, способные не только входить в значение, но и направлять смыслообразование, т.е. быть основой семантических сдвигов, своего рода мотивирующим компонентом семантической деривации. Создаваемое в когнитивной теории новое теоретическое представление о деривационной активности звуковой формы позволяет соотнести основные уровни семантической категоризации – лексическое и грамматическое – в виртуальной манере: поскольку тезис о функциях внутренней формы, которые выполняют структуры означающего, интерпретирует и характер системных эпидигматических связей, и принципы картирования ноэтического пространства, когнитивное моделирование феномена означающего проникнуто пафосом исследования проблемы естественной мотивированности звуковой формы. Указанная проблема предопределяет выбор ведущей описательной стратегии исследования – ономасиологического анализа семантических функций звуковой формы.
Особенности структуры семантики означающего и своеобразие ее проявлений в языковой картине мира связаны с воссозданием номинативной природы формально-семантических сдвигов, которые обнаруживаются в знаковой структуре и определяют степень звуковой суггестии в системе категоризации. Большой интерес представляют собой отдельные ономасиологические модели означающего, учитывающие образ референта. В них, по сути дела, раскрывается процесс интеграции ментальных пространств (блендинга), выражающейся за счет инференции (выводимости содержательных характеристик знака), что обусловлено существованием семантической иерархии: в процессе гипостазирования внутренней формы знака порождение новых блендов зависит от осознаваемой фонетической мотивированности.
Предлагаемая когнитивная модель анализа феномена означающего базируется на представлении о том, что фонологическая структурация в ее соотнесенности с содержательной находит свое выражение не только в собственно звуковом символизме; субстанция знака, обогащенного явлениями грамматической и лексической фонологии, становится дополнительным источником его мотивированности, т.е. и фонетика, и фонология слова обеспечивают категоризацию новыми измерениями и могут считаться когнитивно значимыми. Такая интерпретация звуковой формы знака позволяет выявить источники фонетической мотивированности, которые во многом определяют порождение знака, устанавливают иерархию его структурных, семантических и функциональных характеристик. Методологически закономерен в этом отношении выбор производной лексики в качестве эмпирической базы когнитивного моделирования. Данный класс языковых знаков не просто характеризуется уникальными принципами фонетической и фонологической типологии, но в первую очередь наиболее полно эксплицирует систему формальных категорий, необходимых в процессе реализации знаковых структур системы.
Опыты комплексного описания словообразовательной системы, представленные в моделях лексической, морфологической и синтаксической дериватологии, свидетельствуют о том, что тот или иной аспект структуры, семантики и функций знака всегда соотнесен в иерархии признаков звучания и значения с другими тенденциями, характеризующими процесс языковой динамики. В свете взаимного притяжения единиц структуры знака исследование звуковой формы производного слова вскрывает глубинный механизм порождения «отсутствующих структур» – приближение знаковых планов, раскрывающее эволюционное накопление и порождение новых квантов языкового содержания, т.е. качественные сдвиги в структуре означающего. Все это служит доказательством особого статуса звуковой формы как такого способа представления содержания в разных единицах языка, который приводит к системной их мотивированности и формирует новые средства категоризации.
Осмысление традиций экспериментальной фонетики и функциональной фонологии позволяет предложить принципы семиотического подхода к фонетической мотивированности, с опорой на которые могут быть выделены и описаны ведущие закономерности звуковой формы знака в особом акте семиозиса – номинативной деривации.
Избираемые аспекты анализа звуковой формы производного слова: категоризация мира и ее отражение в мотивационных свойствах знака – связаны с трактовкой прямого отношения звуковой формы к передаче производными словами тех или иных смыслов, свидетельствующих о концептуальной суггестии плана выражения в иерархической структуре знака. Такой семиотический подход к феномену означающего предопределяет определение звуковой формы в качестве особого уровня реализации мотивационных отношений. Его динамика создает содержательные зоны во внутренней структуре и внутренней форме производного слова. На теоретических положениях семиотического подхода базируется и описание тех динамических тенденций, которые, осуществляя моделирование звуковой формы, показывают, что в актах семиозиса задумываемое содержание знака может получить поддержку не только со стороны комбинирующихся элементов, но и за счет алломорфного и аллофонического варьирования их конституэнтов, т.е. всей системы концептов феномена означающего как дополнительного источника мотивированности знака.
Таким образом, признание семиотического статуса морфонологических явлений предполагает исследование функций морфонологии в парадигматическом аспекте. Как индексальный феномен языкового знака, морфонология представляет собой один из парадигматических факторов морфемной членимости слова, выполняя функцию «пограничных сигналов» (Н.С. Трубецкой). Кроме того, индексальность морфонологических явлений заключается в том, что единицы морфонологии участвуют в формировании грамматических и лексических оппозиций слов: отражая процессы морфологизации и семасиологизации звуковых представлений, явления морфонологии информативны в создании системных оппозиций знаков, основанных на различиях в передаваемых ими грамматических и лексических значениях.
1. Морфологизация – индексальная функция морфонологии, заключающая в выделении и дифференциации единиц определенного грамматического класса.
В морфемике это перцептивная функция морфонологических явлений, выделяющих в структуре слова основные объекты восприятия – минимальные морфологические единицы (морфы, алломорфы, морфемы). В результате морфонологические явления выполняют делимитативные (разграничительные) функции, обозначая границы между последовательностью единиц в морфемной структуре слова: а) определение границ морфемной или морфонологической членимости слова (ср.: страр-ч-еск-ий, двор/ц-ов-ый); б) спецификация морфемных швов, состоящая в разграничении фузии и агглютинации (ср.: вечероч-ник, вечер(ш)ник); в) идентификация функциональных классов морфем: основ (корней) и аффиксов – определяя морфонологически релевантные позиции в структуре слова, морфонологические явления сигнализируют о классной принадлежности вычленяемых компонентов (ср.: хож-у, кош-у – морфонологические чередования служат отождествлению не только вариантов основы, но и флексии: «Окончание –у (1-е лицо) подтверждено, сделано легко узнаваемым с помощью мены согласного перед флексией», поэтому морфонологические чередования – «послушные помощники аффиксов, они у них «на подхвате, на подсобной работе» [Панов 1999: 27]). Таким образом, морфонологические явления обеспечивают отождествление грамматических единиц (ср., напротив, затруднение в восприятии единиц морфемной членимости слова в отсутствии морфонологических чередований: кебу, кубу).
В словообразовании основной дифференциальной функцией морфонологии является сигнификативная, состоящая в том, чтобы отличать данную единицу семантического уровня от противопоставленной ей другой единицы того же уровня: а) отождествление компонентов словообразовательной структуры: отсылочной и формантной частей дериватов; б) дифференциация простой (первичной) и производной основ; в) маркирование производной основы; г) участие в структуре словообразовательного форманта; д) выявление направления словообразовательной мотивированности (производности). В структуре слова морфонологическое явление нередко оказывается единственным формальным показателем производности основы (как, например, при нулевой аффиксации: сушь, рябь, гладь, тишь, гребля, прорубь и др.).
2. Семасиологизация – индексальная функция морфонологии, заключающая в выделении и дифференциации единиц определенного семантического класса. Через семасиологизацию раскрывается обусловленность морфонологии семантическими отношениями знаков и специализация морфонологических явлений в формировании этих отношений. В результате морфонология (а) служит выражению основных типов языковой семантики: наряду с аффиксацией, морфонология – полноценное средство для передачи грамматических значений (например, семантики глагольного вида: разлагать – разложить, промокать – промочить, утомлять – утомить; выносит – вынашивает, расспросит – расспрашивает); нередко морфонология участвует для передачи лексических значений (ср.: просветить просвещу кого-то’ и просвечу рентгеном’, омертвление мысли’ – омертвение ткани’ – семантическое различие переходности / непереходности, выраженное в глаголах аффиксально: омертветь – омертвить, в отглагольных существительных выражается только чередованием <в’~вл’>); (б) предотвращает омонимию звуковой формы производящей основы (ср.: рожь рж-ан(ой), рож(а) рож-иц-а, рож(ать) рожд-енн(ый)); (в) участвует в передаче основных компонентов словообразовательного значения: как часть словообразовательного форманта, носителя словообразовательного значения, организующего новые аспекты лексического значения производного слова, морфонологические явления дифференцируют эти компоненты, приходящиеся на долю словообразовательного форманта; участвуют и в выражении имплицитных сем (релятивного плана семантики дериватов, ономасиологических связок), что снижает степень идиоматичности производной лексемы (ср.: отц-ов/ск(ий) – отеч-е/ский); (г) спецификация дериватем в сфере функциональной семантики форманта приводит к декорреляции аллофонов и алломорфов – семантической дифференциации фонетически противопоставленных вариантов морфемы (ср.: варение ягод – варенье из ягод). Последнее особенно актуально в системе русской словообразовательной морфемики, поскольку является активной тенденцией формирования деривационных морфем русского языка.
Рассмотрим эту проблему словообразовательной морфонологии на примере алломорфии суффикса.
Основные тенденции морфонологического расширения суффикса связаны с уточнением семантической категоризации в акте словообразования.
Как правило, вторичная суффиксация раскрывает общее словообразовательное значение, соотнося его с модификацией категориальной семантики форманта. Ср., например, дериваты кедр-а
·ч, кедр-ач/у
·к `кедровый лес`, функциональные связи которых реализуют потенциальные невыраженные смыслы мотивационного содержания через усложненную форму суффиксального повтора. При этом различие значений компонентов повтора позволяет сложным формантам функционировать в качестве показателей мотивационного содержания производной лексемы (ср.: молока
·н, молок-а
·н/ник `приемщик молока`).
Алломорфное варьирование суффикса связано с усилением семантической категоризации дериватов. Их морфонологические характеристики развивают ономасиологическое содержание языковых категорий. Усиливает ли алломорф грамматическую семантику служебной морфемы или интерпретирует лексические прототипы функциональной семантики форманта, регулярность, описывающая позиции как дополнительного, так и свободного распределения (ср.: горо
·ш-ник ~ горох-о
·в/ник; ка
·мен-ка ~ камен-у
·ш/ка), ограничена формирующей способностью морфонологической асимметрии.
Вариации форманта связаны с показателями дополнительной дистрибуции априори. Их морфонологическая обусловленность призвана преодолеть известные формальные запреты в сочетаемости компонентов словообразовательной формы (ср.: овёс-ник ~ овс-я
·н/ник). Поэтому функции звуковой формы данных аффиксов систематизируют прежде всего морфонологию производящей основы как схему синхронной актуальности аллоформ служебных морфем. Семантический аспект функционирования опосредствованно отражается на уровне представления возможных мотивационных решений, позволяя соотносить алломорфию аффикса с разными источниками деривации. Как правило, на данном этапе морфемной переинтеграции еще сильны значения аффиксов, выступающих в качестве морфонологических наращений форманта. И именно с ними соотносится возникновение новых смыслов, т.к. идиосемы семантической структуры дериватов ассоциируются с морфонологическим выражением ономасиологических связок.
Варианты форманта, отражая перспективы развития алломорфных отношений, связываются напрямую с семантическим обоснованием тенденции усиления формальной выразительности аффиксов. Близость морфонологических позиций в предсуффиксальной области вариантов (ср.: бы
·ч-ник ~ быч-а
·т/ник) приводит к моделированию мотивационного своеобразия аффиксального компонента семантики деривата. Не случайно, при тождестве сегментной морфонологии производящих основ отмечаются различия в акцентуации основ производных. Акцентологические сдвиги свидетельствуют об особой сигнификативной значимости вариантов форманта, изменяющих мотивационный образ производного слова в целом. Как параметры словообразовательной мотивированности, морфонологические наращения форманта на этом этапе семантической эволюции характеризуются большей степенью связанности с основным вариантом модели, что объясняется общей завершенностью процессов морфемной переинтеграции. Переосмысление значений морфонологических наращений в результате четкого мотивационного выбора производящего слова приводит к семантической конкуренции аллоформ, отличающихся знаковым функционированием.
Таким образом, морфонология суффиксальных формантов зависит от определенных когнитивных моделей звуковой формы, функционирующих в актах номинативной деривации. Например, в русских говорах актуальны следующие морфонологические тенденции, связанные с реализацией мотивационных функций суффиксальных алломорфов:
1. Актуализация алломорфов в структуре деривата не влечет за собой какого-либо семантического сдвига. Вариации форманта выполняют структурные функции в лексиконе. В то же время увеличение звуковой формы суффикса приводит к большей экспрессивности деривата в целом, способствуя адекватному восприятию мотивационного контура лексемы. Ср.: мура
·ш-ник – мураш-е
·й/ник `муравейник`, оле
·ш-ник – ольш-а
·т/ник `ольховый лес`;
2. Морфонологическое изменение поддерживается семантически, что свидетельствует о мотивационной значимости звуковой формы морфемы, варианты которой выступают в качестве средства языковой категоризации мира – отождествления классов референции и формализации соответствующих концептов в границах:
а) одной ономасиологической категории (или субкатегории); ср.: нали
·в-ник `блин или оладья, намазанные сверху сметаной` – налив-а
·й/ник `пирог из черной муки, политый сверху жидкой начинкой, – наливой` – налив-а
·ш/ник `ватрушка из пресного или кислого теста с жидкой начинкой – наливой`;
б) частично противопоставленных ономасиологических категорий; ср.: коро
·в-ник `1) тот, кто продает коров, 2) тот, кто скупает коров, 3) белый гриб, 4) подосиновик` – коров-я
·т/ник `1) тот, кто продает коров, 2) шкура коровы` (с/р); мош-ни
·к `1) тот, кто добывает и продает мох, 2) тетерев-глухарь, 3) птица из породы самых больших глухарей, 4) тетерев` – мш-а
·р/ник `1) утепленный мхом хлев, 2) болото`;
в) полностью противопоставленных ономасиологических категорий; ср.: мош-ни
·к в значениях лица и натурфактов – мш-а
·н/ник `1) теплый хлев для скота, 2) хлев для овец, 3) кладовая для хранения овощей, зимовки пчел, 4) нежилая комната с утепленными мхом стенами, используемая как кладовая для хранения пищи` (с/р) .
Функционирование алломорфов форманта определяет и перспективы развития основного содержания «эталонного» аффикса, и особенности реализации деривационного потенциала производящей единицы. В результате алломорфное варьирование суффикса либо конкретизирует семантику и прагматику «эталонного» варианта, либо приводит к актуализации в языке вполне самостоятельных грамматических форм – новых формантов, соответствующих новым деривационным моделям и семантическим структурам словообразовательных типов. И если в первом случае главным фактором нестабильности формы выступает нечеткое множество значений, с которыми ассоциируется тот или иной формантный вариант, категоризуемый системой деривационных функций основного варианта как прототипической формы, то во втором – значительные концептуальные расхождения, семантические сдвиги и «новизна» ассоциаций приводят к выражению семантических расстояний между категориальными значениями основного варианта и субкатегориальными значениями его морфонологических вариантов. Так, функционирование аффиксов -ин(а), -ат/ин(а), -ов/ин(а) в сфере отсубстантивного словообразования показывает, что форманты -ов/ин(а) и -ат/ин(а) функционируют в пределах общих лексико-словообразовательных значений мутационного типа отсубстантивов с суф. -ин(а), что предопределяет их алломорфные связи с формантом -ин(а). Основные семантические модели дериватов: `мясо животного` (ср.: вол-о
·в/ин(а), лос-я
·т/ин(а), коро
·в-ин(а)), `шкура животного` (ср.: вол-о
·в/ин(а), лос-я
·т/ин(а) `1) мясо, 2) шкура вола, лося`), `нора животного` (ср.: крот-о
·в/ин(а), сурч-и
·н(а) `нора крота, сурка`) – подтверждают это решение примерами словообразовательных вариантов слов (дублетов). Ср.: за
·ячина, зайча
·тина, кабани
·на, кабаня
·тина, коро
·вина, коровя
·тина (с/р); кони
·на, коня
·тина, коню
·шина, петуши
·на, петуша
·тина (ср/р); соба
·чина, собача
·тина (ю/р); лоси
·на, лося
·тина, медве
·жина, медвежа
·тина (ср/об), гуси
·на, гуся
·тина, коро
·вина, коровя
·тина (з/сиб); свини
·на, свиня
·тина, медве
·дина, медвежа
·тина (в/сиб); олени
·на, оленя
·тина (урал) и др. Однако в ряде случаев морфонологическая модификация аффикса может «вносить» семантические коррективы в лексическое значение дериватов. Например, противопоставление лексических значений в парах вроде коня
·тина, коню
·шина (ср/р), где первое слово означает `свежее мясо коня`, а второе – `мясо дохлой лошади`, подтверждает наличие тех, дополнительных смыслов, которые привносятся в лексическое значение слова наращениями формантов. Так, в русских говорах субстантивы, имеющие в своем составе наращение <-уш->, как правило, характеризуются большей экспрессивностью, по сравнению с существительными, «лишенными» этого наращения; при этом прагматические сдвиги фиксируются разными словообразовательными структурами. Ср.: ко
·нник `конюшня`, коню
·шник `ветхая, плохо утепленная постройка для лошадей`, кони
·на `мясо лошади`, коню
·шина `мясо дохлой лошади`; ове
·чница `та, кто ухаживает за овцами`, овчу
·шница `некудышная хозяйка` и др.
Таким образом, морфонологическая вариантность семантически и прагматически обусловлена, поэтому словообразовательные форманты могут обогащать ассоциативное поле лексемы, конкретизируя в пределах типа общее деривационное значение за счет функциональной специализации изменений своей морфонологической структуры.
Другой пример. Отсубстантивы на -ик и -ник формируют разные словообразовательные типы мутационной семантики: ядро словообразовательного типа с формантом -ик составляют частные словообразовательные значения подобия, объединяющие мотивированные слова по семантическим моделям, в основе которых лежит опосредованный (метафорический) способ номинации, тогда как центральную сферу словообразовательного типа отсубстантивов на -ник составляют производные прямого (метонимического) способа номинации. Метафорические значения формируют периферию типа с формантом -ник, к которой относятся прежде всего наименования лиц и натурфактов в характеризующем аспекте номинации. Ср.: вол-ови
·к `сильный человек` (с/р), змей-еви
·к `червяк` (в/сиб), кома
·р-ики `летающие муравьи` (ю/р), кора
·бл-ик `жук-плавунец` (ср/р), гво
·зд-ик `небольшая стерлядь, молодь` (з/сиб), крест-ови
·к `еловая ветка` (с/р), волос-а
·тик `трава с длинным, тонким стеблем` (с/р), грана
·т-ик `трава, напоминающая своим цветом гранат` (ср/об), гро
·б-ик `раковина малюска` (б/п); кошк-а
·рник `взлохмаченный человек` (в/сиб), де
·неж-ник `растение, напоминающее формой своих плодов монеты` (ср/р), свеко
·л-ошник `растение, напоминающее формой своих листьев свеклу` (в/сиб), каранда
·ш-ник `тонкоствольный лес` (ср/об), морко
·в-ник `низкий суковатый лес` (в/сиб) и др. Значимость выделения собственных семантических сфер для -ик и -ник связана и с тем, что варианты каждого из формантов связаны с явлением семантической дифференциации, обозначающей сферы функционирования каждого из словообразовательных типов. Производные с вариантом форманта -атник образуются от основ, сохраняющих свои прямые значения, тогда как для -атик характерно образование дериватов от основ, которые выступают в своих переносных значениях. Ср.: волос-а
·тик1, волос-я
·тник `человек с длинными волосами` (ср/р) и волос-а
·тик2 `трава с длинным тонким стеблем` (с/р).
Нередко тот или иной круг полисемии производного слова развивается симметрично формальным (морфонологическим) сдвигам в структуре словообразовательных формантов. Например, дериваты пче
·ль-ник и пчел-ят/ник в большинстве русских говоров имеют тождественное значение `пасека`. В то же время семантические структуры этих лексем расходятся, формируя следующие ЛСВ, частично пересекающиеся в разных номинативных сферах: пче
·ль-ник `1) пасека, 2) базар, 3) сборище мошенников` – пчел-ят/ник `1) пасека, 2) домик для пчел`. Если семантический объем лексемы пчель-ник образуется на основе осознаваемых метафорических переносов (ЛСВ2,3 являются, по сути дела, квазимотивированными в современных говорах), то смысловая структура слова пчел-я
·т/ник мотивационно прозрачна: метонимический перенос актуализован благодаря семантически четкому формантному варианту -ат/ник. Наращение <-ат-> регулярно «провоцирует» в производных лексемах, обозначающих лица и артефакты, метонимические сдвиги, характерные для таксономической сферы наименований натурфактов, связанных с номинациями животных.
Например, квазимотивированной диалектной лексеме пету
·ш-ник `шиповник` в говорах противопоставлена лексема петуш-а
·т/ник, морфонологическая структура которой содержит суффиксальное наращение <-ат->, указывающее на семантические сдвиги в сторону прояснения мотивационного облика лексемы. Слово петуш-а
·т/ник имеет лексико-семантические варианты, функционирующие как среди номинаций растений (`щавель`), так и номинаций лиц (`скупщик молодых петухов`, `любитель петушиного мяса`, `любитель петушиных боев`). Подобная специализация формантных вариантов опровергает утверждение о том, что морфонологические процессы только «затемняют» четкость словообразовательной формы дериватов.
Производная лексема, структура которой содержит наращение суффикса, как правило, семантически богаче, ее семантическая структура развивается по моделям регулярной полисемии, в которых особая роль принадлежит суффиксальной семантике. Это положение подтверждается многочисленными примерами смысловой дифференциации алломорфов суффиксов в составе однокоренных синонимов. Например, дериваты дро
·в-ни
·к и дров-я/ни
·к в ряде говоров функционально тождественны, совпадая в значении `сарай для дров`. Однако некоторые частные диалектные системы отрицают дублетность этих производных. Так, в новгородских говорах суффиксальным отрезкам -ник и -`а/ник соответствует разное денотативное содержание – конкретизированное значение суффикса на лексико-словообразовательном уровне, или тема словопроизводства. Ср.: дро
·в-ник `сарай для дров` и дров-я/ни
·к `лес на дрова`.
Подобные примеры позволяют определить «функциональное назначение» изменений иерархической структуры дериватов в общем контексте проблем изучения словообразовательного значения как особой формы языковой категоризации, пограничной между грамматическими и лексическими принципами формирования картины мира. Концептуальное описания функциональной системы единиц словообразования связано с переходным (от грамматических к лексическим значениям) уровнем семантики, мотивирующим ономасиологические структуры знака, противопоставляемыми в языковом сознании благодаря непосредственному соотношению морфонологических характеристик с разными когнитивными структурами одной или нескольких языковых номинативных категорий. Именно в процессе номинативной деривации звуковая форма значащих единиц языка выполняет мотивационные функции, (1) выявляя внутренние и внешние факторы мотивированности производного знака; (2) определяя статуса фонетических и фонологических характеристик производного слова в иерархии межуровневых связей словообразования с лексикой и грамматикой; (3) выражая этапы синхронной производности слова; (4) организуя процесс стратификации семантики производного слова.
К данным функциям словообразовательной морфонологии мы непременно вернемся на следующей лекции, поскольку рассмотренные сегодня аспекты морфонологического выражения словообразовательной семантики напрямую зависят от проблемы нашего предстоящего разговора – категории внутренней формы производного слова и его мотивационных характеристик.
Литература
Амирова Т.А., Ольховиков Б.А., Рождественский Ю.В. Очерки по истории лингвистики. М., 1975.
Антипов А.Г. Русская диалектная морфонология: проблемы описания: Учебное пособие. Кемерово, 1997.
Антипов А.Г. Словообразовательная морфонология русских говоров (структурно-системный и когнитивный аспекты): Автореф. дис. канд. филол. наук. Кемерово, 1997.
Антипов А.Г. Алломорфное варьирование суффикса в словообразовательном типе (на материале русских говоров). Томск, 2001.
Антипов А.Г. Словообразование и фонология: словообразовательная мотивированность звуковой формы. Томск, 2001.
Бернштейн С.Б. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. Чередования. Именные основы. М., 1974.
Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию: В 2 т. М., 1963.
Булыгина Т.В. Проблемы теории морфологических моделей. М., 1977.
Булыгина Т.В., Крылов С.А. Фузия // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Винокур Г.О. Заметки по русскому словообразованию // Известия АН СССР ОЛЯ, 1946, т. 5, вып. 4.
Ворт Д.С. Морфонология славянского словообразования // American contributions to the 7th International Congress of Slavicists. Hague-Paris, 1973, vol. 1.
Ворт Д.С. О роли абстрактных единиц в русской морфонологии // Развитие современного русского языка. Словообразование. Членимость слова. М., 1975.
Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984.
Журавлев В.К. Диахроническая фонология. М., 1986.
Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование. М., 1973.
Земская Е.А. К проблеме множественности морфонологических интерпретаций слова (спорные случаи членения производных слов в современном русском языке) // Развитие современного русского языка. Словообразование. Членимость слова. М., 1975.
Зубкова Л.Г. Акцентуация слова как единство внутренней и внешней формы // Межуровневые связи в системе языка. М., 1989.
Зубкова Л.Г. Симметрия и асимметрия языковых знаков // Проблемы фонетики I. М., 1993.
Зубкова Л.Г. Язык как форма. Теория и история языкознания. М., 1999.
Зубкова Л.Г. Категориальная мотивированность означающего и его связи с означаемым (к обоснованию принципа знака) // Актуальные направления функциональной лингвистики. Томск, 2001.
Касевич В.Б. Морфонология. Л., 1986.
Крушевский Н.В. Избранные работы по языкознанию. М., 1998.
Кубрякова Е.С. Основы морфологического анализа (на материале романских языков). М., 1974.
Кубрякова Е.С. Стратификация значений в морфологической структуре слова // Морфемика: принципы и методы системного описания. Л., 1987.
Кубрякова Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М., 1988.
Кубрякова Е.С. Формальные и содержательные характеристики производного слова // Вопросы словообразования и номинативной деривации в славянских языках. Гродно, 1990.
Кубрякова Е.С. Морфонология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Кубрякова Е.С., Панкрац Ю.Г. Морфонология в описании языков. М., 1983.
Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962.
Laskowski R.. Semiotyczne funkcje alternacji morfonologicznych // Polonica, 1980, V.
Лопатин В.В. Морфемика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Лопатин В.В. Русская словообразовательная морфемика: проблемы и принципы описания. М., 1977.
Макаев Э.А., Кубрякова Е.С. О статусе морфонологии и единицах ее описания // Единицы разных уровней грамматического строя языка и их взаимодействие. М., 1969.
Мигачев В.А., Панкрац Ю.Г. Об одной морфонологической концепции («естественная фонология») // Теория грамматики. Морфология и словообразование. М., 1992.
Панов М.В. Позиционная морфология русского языка. М., 1999.
Поливанова А.К. Морфонология русского субстантивного основообразования: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 1976.
Потебня А.А. Мысль и язык. Киев, 1993.
Реформатский А.А. Введение в языковедение. М., 1967.
Русская грамматика. М., 1980, т. 1.
Русский язык и советское общество. Словообразование современного русского литературного языка. М., 1968.
Смиренский В.Б. О роли морфонологических средств в языке // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз., 1975, т. 34, № 2.
Смиренский В.Б. Варьирование морфемы в свете морфонологического анализа (к проблеме алломорфии) // Филологические науки, 1975, № 1.
Современный русский язык. Под ред. В.А. Белошапковой. М., 1997.
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.
Тихонов А.Н. Формально-семантические отношения слов в словообразовательном гнезде: Автореф. дис. ... докт. филол. наук. М., 1974.
Тихонов А.Н. Русская морфемика // А.Н. Тихонов. Морфемно-орфографический словарь. М., 1996.
Толстая С.М. Морфонология в структуре славянских языков. М., 1998.
Трубецкой Н.С. Некоторые соображения относительно морфонологии // Пражский лингвистический кружок. М., 1967.
Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. М., 1987.
Улуханов И.С. Словообразовательная семантика в русском языке и принципы ее описания. М., 1977.
Чурганова В.Г. Очерк русской морфонологии. М., 1973.
Якобсон Р.О. В поисках сущности языка // Семиотика. М., 1983.

Глава 6. Внутренняя форма слова и его словообразовательная мотивированность

Подходы к изучению внутренней формы производного слова.
В истории языкознания выделение понятия внутренней формы слова было связано с продвижением концепции естественной мотивированности языкового знака, в соответствии с которой мотивированный знак обладает особым свойством взимообусловленности планов выражения (означающего) и содержания (означаемого), т.е. мотивированностью. В частности, в корпусе словесных знаков мотивированность представляет собой «структурно-семантическое свойство слова, которое позволяет осознать рациональность связи значения и звуковой оболочки слова на основе его лексической и структурной соотнесенности» [Блинова 1984: 15-16]. Основным же «результатом», «следствием» мотивированности слова выступает наличие у него внутренней формы.
В общем теоретическом смысле понятие внутренней формы языка было обосновано В. фон Гумбольдтом.
По определению В. фон Гумбольдта, внутренняя форма – это категория, позволяющая разграничить мыслительное и языковое содержание. И поскольку сущность языка как формы мышления состоит во взаимодействии форм звуков и идей, существует две его формы – внутренняя (интеллектуальная) и внешняя (звуковая).
Внутренняя форма языка – это характеристика языка как формы мышления и средства формирования мира представлений, это способ организации мыслительной материи, «способ представления», «осмысления» «модификации» ее элементов, «метод разделения поля мышления». В языковом знаке эта интеллектуальная сфера языка как бы встраивается во внешнюю форму, получает материальное выражение. Поэтому по отношению к мыслительному содержанию интеллектуальная сфера языка есть форма, а по отношению к звуковой его стороне – содержание.
На материале словесных знаков понятие внутренней формы получило свое развитие в трудах А.А. Потебни, в которых были обоснованы «три стихии слова»: 1) членораздельный звук, 2) значение, объективируемое посредством звука, 3) внутренняя форма, сводимая к представлению.
Значение знака представляет собой означаемое мыслительное содержание.
Внутренняя форма (или представление) – означающее, внутренний знак знака.
Звук – оболочка, внешняя форма знака, знак знака.
Внутренняя форма слова (представление) соотнесена с ближайшим значением (план языковых значений). По отношению же к дальнейшему значению (энциклопедическому) внутренняя форма есть знак знака.
Оба компонента языкового содержания – представление и ближайшее значение – образуют внутреннюю форму внеязычного содержания: представление – глубинный уровень внутренней формы, ближайшее значение – поверхностный.
Внешняя форма знака, пока сохраняется представление, может быть рассмотрена как знак знака значения (ближайшего), по отношению к дальнейшему значению – это трижды знак, т.е. знак знака знака значения (знаковая ситуация, характерная для производных слов).
В случае забвения представления, как у непроизводных слов, внешняя форма есть знак ближайшего значения и знак знака дальнейшего значения.
Таким образом, согласно А.А. Потебне, структуру мотивированного языкового знака формируют следующие компоненты: 1) звучание, 2) его психический образ, 3) представление, содержащее один признак (этот компонент со временем утрачивается), 4) ближайшее значение – некоторое конечное число признаков, общих для всех носителей языка, 5) дальнейшее значение, охватывающее неопределенное открытое множество признаков, меняющееся от одного человека к другому. В этой структуре внутренняя форма слова может соответствовать, по А.А. Потебне, двум своим ипостасям.
С одной стороны, внутренняя форма слова – это элемент этимологии слова, один из ярких, бросающихся в глаза признаков, который берется за основу именования – создания номинации того или иного явления действительности.
С другой стороны, внутренняя форма – это признак, обусловливающий связь между «старым звуком» и «новым значением» во внутрисистемных и функциональных связях слов.
Имена с данными дефинициями внутренней формы А.А. Потебни связано исследование феномена внутренней формы слова в языкознании 20 в. Ср., например, определения внутренней формы слова, содержащиеся в словарях лингвистических терминов: «Внутренняя форма слова (символическая ценность, смысловая структура). Семантическая структура слова, т.е. те его морфонологические свойства, которые символизируют связь данного звучания с данным значением или с данными стилистическими коннотациями» [Ахманова 1966: 81]; «Внутренняя форма слова – 1) семантическая и структурная соотнесенность составляющих слово морфем с другими морфемами данного языка; 2) признак, положенный в основу номинации при образовании нового лексического значения слова; 3) семантическая мотивация звукового облика слова, указывающая на причину, по которой данное значение оказалось выраженным именно данным сочетанием звуков» [Лингвистический энциклопедический словарь 1990: 85].
В теории русского словообразования 20 в. понятие внутренней формы стало центральным и при изучении проблемы соотношения морфемной членимости и словообразовательной производности слова, и при описании различных типов мотивированности производных знаков. Свое обоснование получили и различные подходы к исследованию этого феномена словесных знаков, среди которых наиболее актуальны принципы семасиологического и ономасиологического анализа внутренней формы производного слова.
Семасиологический подход к изучению внутренней формы слова заключается в анализе слова как результата номинации, поэтому в центре анализа – собственно языковая характеристика внутренней формы слова, определение ее компонентов, ее маркированности внутрисловными формальными средствами. С принципами семасиологического анализа внутренней формы слова связана мотивологическая концепция русской лексикологии, развиваемая в Томском университете под руководством О.И. Блиновой.
В работах мотивологического направления семасиологии внутренняя форма слова рассматривается в результате соотношения компонентов семантики слова, связанных прямо (через мотивирующую семантику, символизируемую с корневой морфемой) или опосредствованно (через классифицирующую семантику аффиксальной морфемы) с формально-семантическими элементами слова. Внутренняя форма слова соотносится, следовательно, с морфемной структурой слова, которая при таком подходе воспринимается как «внутренняя форма», выражающая «внутреннюю семантику», это «морфосемантическая структура, позволяющая осознать рациональность связи между значением и звучанием» [Блинова 1984]; «фоно-семантическая структура слова, позволяющая осознать взаимообусловленность его звучания и значения» [Блинова 2000].
Составные части внутренней формы, соотносимые с компонентами морфемного строения слова, образуют ее структуру, отражая содержательные и формальные аспекты мотивированного знака. В структуру внутренней формы слова включаются:
1. Мотивационная форма – это значимые сегменты (или сегмент) звуковой формы слова (лексемы), обусловленные его мотивированностью. Ср. мотивационные формы: снеж/ок (снег, ком/ок), мал/ина (кал/ина, мал?).
2. Мотивационное значение – значение (синтез значения) мотивационной формы. Ср.: под/снеж/ник цветок; растет под снегом’.
3. Мотивирующая часть – часть внутренней формы слова, в которой выражена его лексическая мотивированность, отражающая мотивировочный признак. Ср.: ряб/чик птица с рябым оперением’.
4. Формантная часть – часть внутренней формы слова, в которой выражена его структурная мотивированность, отражающая классификационный признак обозначаемого. Ср.: берез/ник березовый лес’.
Таким образом, внутренняя форма рассматривается как двусторонняя единица, связывающая формальную и семантическую структуру, и определяется как способ морфо-семантической организации лексического значения слова.
При таком понимании понятие внутренней формы слова тавтологично понятию словообразовательной структуры слова, принятому в дериватологии, поэтому в рамках словообразования свое развитие получила иная трактовка внутренней формы слова – в русле разрабатываемых принципов ономасиологического анализа семантики производного слова.
При ономасиологическом подходе рассматривается внеязыковая обусловленности словесного значения, основные этапы его формирования и вхождения слова в лексико-семантические языковые отношении. Отсюда общее отношение к словесному знаку как отражению некоторых этапов номинативной деятельности, использующему особый способ представления словесного значения в акте знакообразования – внутреннюю форму слова как способ семантической обусловленности словесного значения.
В частности, в работах ученых дериватологического направления Томской лингвистической школы – М.Н. Янценецкой и ее учеников – следование принципам ономасиологического подхода позволило обосновать семантическую трактовку феномена внутренней формы производного слова.
Развивая определения А.А. Потебни, томские дериватологии рассматривают внутреннюю форму слова, как условие функционирования единицы, элемент языкового представления понятия – как собственно языковое значение слова, сопутствующее и поддерживающее его понятийно-лексическое содержание (семантика при этом выступает как форма, способ означения другой семантики). В производном слове это область формально структурированного содержания: производное слово вычленяет в структуре своей семантики те признаки, которые отражают связи данной единицы с другими единицами языка. Именно таким элементом содержания, компенсирующим слабую структурированность лексического значения, и является внутренняя форма слова, показывающая, каким образом производное слово семантически организуется языком (точнее – самоорганизуется).
Являясь формой организации лексического значения слова, структура внутренней формы включает компоненты мотивирующей семантики, указывающие на признак, который характеризует явление, включая особые релятивные семы – компоненты, указывающий на сам характер семантической связи мотивирующей и мотивированной (формантной) семантик. При этом мотивирующая семантика, представляющая собой элемент мотивационного значения, учитывает и классифицирующий компонент (формантную семантику), т.к. мотивирующая часть дифференцирует классифицирующий признак. Следовательно, внутренняя форма слова – это языковое выражение мотивировочного признака, или, по определению Н.Д. Голева, «репрезентант означаемого в знаке».
Мотивировочный признак – это выраженный в слове непосредственно или опосредованно номинационный признак обозначаемого. И внутренняя форма может по-разному выражать характер признака: полностью (черн/ика – внутренняя форма черная’, обладающая черным цветом’ <ягода>) или частично (лис/ятник – внутренняя форма охотящийся на лис’, объект содержания’).
Таким образом, внутренняя форма слова представляет собой выраженный мотивировочный признак, способ семантической организации значения производного слова, проявляющийся в выдвижении на передний план компонентов, которые получают формальную маркированность, выражаются мотивирующей частью слова.
Принципы функционального освещения явления внутренней формы слова развиваются и в особом направлении общей теории деривации, названной Н.Д. Голевым деривационной лексикологией.
В отличие от ономасиологического словообразования, например, эта версия словопорождения основывается на общем подходе к внутренней форме нетолько как к носителю следов образования слова, но прежде всего – как к носителю потенциала деривационного функционирования.
По определению Н.Д. Голева, деривационное функционирования – это «особый тип функционирования, который характеризуется (в отличие от прямого номинативного функционирования) особым механизмом осуществления – активным (значимым) участием внутренней формы слова при его употреблении, актуализаций формальных суппозиций слова в процессе выбора лексической единицы [Голове 1998: 13]. Внутренняя форма слова связана с формированием речевых мотивов, что реализует ее генетический план: внутренняя форма слова выступает как опредмеченный речевой мотив. Относительно содержания внутренняя форма слова – форма, относительно внешней формы – содержание, это «некий “средний член”, который неразрывно сплетен с данностью слова, а с другой стороны, стимулирует и направляет образование его смысла» [Бибихин 1979: 52]. Отсюда основные дефиниции внутренней формы слова [Голев 1989: 72-73]:
1) связующий компонент между планами выражения и содержания слова, т.е. элемент, который организует две разнородные тенденции, субстанции в функциональное целое; являясь изначально содержательным фактором – мотвировочным признаком, она принадлежить функциональной форме, которую мотивирует, поэтому в синхронном смысле – это значимость;
2) самостоятельное явление, поскольку, во-первых, не сливается с лексическим значением слова, не входит непосредственно в его концептуальную часть, т.к. оно неотрывно от формы и само является формой, способом создания формы; во-вторых, не сливается полностью с формой, т.к. специфика создания формы заключается в опоре на отдельные компоненты содержания – носителей мотивационных функций и значений;
3) по отношению к лексическому значению обнаруживает свою условность, по отношению к звуковой оболочке олицетворяет тенденцию к преодолению условности, к установлению принципа этимологического доверия или шире – доверия к форме вообще.
Понятие шкалы мотивированности. Типология словообразовательных мотиваций.
Развитие проблематики морфемной членимости на материале производной лексики привело к выделению целого ряда языковых фактов, характеризующихся неоднозначной реализацией в структуре слова отношений производности.
Было установлено, что спорные случаи морфемной членимости в русском языке, отражающие в синхронной системе языка нарушение правил сегментации морфем в самом характере семантического соотношения (мотивации) производной лексемы с производящим словом (нарушение критерия Г.О. Винокура), представлены не только примерами условно членимых языковых форм четвертой и пятой степеней членимости (буженина, смородина). Недостаточно членимыми оказываются и некоторые формально членимые языковые формы первой степени членимости (ср.: собач-ник, собач-иться ругаться’, собач-ий холод, собач-ка застежка на молнии’, при-собач-ить приделать’), не имеющие совсем или имеющие особые мотивационные связи с производящими лексемами. Именно с выделением случаев так называемой нетиповой словообразовательной мотивации, их описанием и классификацией соотнесена в дериватологии постановка проблемы степеней словообразовательной мотивированности слова и построение шкалы мотивированности русской лексики.
В широком теоретическом смысле вопрос о степени мотивированности различных классов лексики связан с освещением проблематики внутренней формы слова в ее основных синхронических аспектах: структуры образующих ее компонентов и направлений их системного функционирования. Для теории словообразования понятие степени мотивированности оказалось важным прежде всего потому, что через данное понятие стало возможным описание собственно деривационных и лексических факторов мотивации в их соотношении. Разграничение уровней словообразовательной и лексической мотивированности производного знака позволило в свою очередь выделить в производном слове как противоречивом знаке, индивидуальном и типовом одновременно, случаи асимметрии его морфодеривационной и семантической структур и, в целом, подойти к проблеме членимости слова с семантических позиций.
В ходе ономасиологического анализа структуры дериватов, основы которого были заложены Г.О. Винокуром, нельзя не обратить внимание на тот факт, что лексика той или иной степени членимости основ неоднородна в аспекте своей синхронической производности (словообразовательной мотивированности). Различия в этом свойстве, в соответствие с которым словообразовательно мотивированным считается слово, формально и семантически выводимое из другого слова (мотивирующего) и содержащее поэтому в своей структуре форму и значение этого слова (мотивирующую, отсылочную часть), отмечаются не только между радикальными классами лексики членимой производной и членимой непроизводной. Неоднородна и лексика первой степени членимости, традиционно оцениваемая в качестве производной.
Дискуссионный вопрос о производности некоторых групп лексики, подводимой под первую степень членимости, касается обсуждения двух важнейших критериев производного слова: самого факта полной членимости основы производного слова и наличия у любого производного слова своего производящего.
С одной стороны, дополнительный критерий членимости, введенный Г.О. Винокуром (степень функциональной связанности корневой морфемы), позволяет считать производными слова со связанными корнями (обуть, разуть), у которых в действительности нет своих производящих. Свойство производности у таких членимых языковых форм устанавливается не в ходе применения семантического критерия, не по наличию семантической связи производного с производящим словом, а по факту их структурной соотнесенности с одноаффиксными языковыми формами (критерий А.И. Смирницкого). В этом отношении дериваты со связанными корнями первой степени членимости сближаются с непроизводной лексикой низких степеней членимости (буженина, смородина). Семантика этих классов лексики выражается в структуре слова аналогичным образом – только за счет формантной части, без участия мотивирующей (отсылочной).
С другой стороны, производная лексика, содержащая в своей морфемной структуре так называемые свободные корневые морфемы, нередко оказывается семантически менее прозрачной, чем лексика, в морфемной структуре которой выделяется радиксоид или даже уникальный связанный корень. В примерах, подобных руч-ка двери, спин-ка стула, нос-ик чайника, нос-ок ботинка, шляп-ка гриба и др., при соблюдении всех необходимых условий морфемной сегментации основ первой степени членимости неясным остается характер семантического соотношения производного слова с производящим, точнее – степень обусловленности значения одного слова другим, то есть сам факт производности.
На материале этого класса формально членимых языковых форм, располагающихся в пограничной зоне между мотивированными и немотивированными словами, дериватологами была поднята проблема классификации производной лексики по степени мотивированности.
По определению Е.С. Кубряковой, степень мотивированности – это «степень семантической связанности производного с производящей единицей» [Кубрякова 1976: 287]. В основе анализа – динамика синхронных мотивационных связей производного и производящего слов, определенный тип словообразовательной мотивированности.
В русском словообразовании различная степень мотивированности, отражающая тот или иной тип словообразовательной мотивации, характерна для дериватов особого семантического класса. Поскольку под степенью мотивированности понимается степень семантического расстояния между производным словом и его производящим, в семантике деривата должен быть зафиксирован семантический сдвиг, преобразующий исходное значение производящей единицы. В русском языке такой семантический сдвиг возможен в сфере лексической деривации, основанной на преобразовании лексического значения производящего слова. Однако по степени семантического сдвига различные подсистемы лексической деривации неоднородны.
Для модификационного словообразования характерно частичное изменение лексического значения производящего слова при сохранении его понятийного ядра, денотативных компонентов лексического значения (нос носик маленький нос’), поэтому высокая степень мотивированности этого класса производной лексики не вызывает сомнений, как безусловна и высокая степень мотивированности синтаксических дериватов, образование которых, не затрагивая сферу лексических значений производящего и производного слов, отражает процесс перекатегоризации – изменения грамматической семантики (штопать штопка).
Различную степень мотивированности демонстрируют факты мутационного словообразования, при котором лексическое значение производящего слова радикально преобразуется в производном за счет появления нового понятийного ядра (нос носик чайника’). При этом в значении деривата через его мотивирующую часть понятийное ядро семантики производящего слова может либо сохраняться (спина спинка стула’), либо подвергаться переосмыслению (шляпа шляпка гриба’). В первом случае дериваты приближаются по степени мотивированности к модификационным и синтаксическим дериватам, занимая, однако, более низкую ступень мотивированности вследствие фразеологичности (идиоматичности) своих значений, во втором – отражают ослабление мотивационных связей производного и производящего, нередко приближаясь к слабо мотивированным или немотивированным языковым формам (ср.: булавка, тетрадка).
Одной из первых понятие степени мотивированности к описанию шкалы членимости лексики русского языка применила М.Н. Янценецкая [1979: 46 и след.]. Рассматривая типовые и нетиповые словообразовательные структуры по степени их мотивированности, М.Н. Янценецкая разграничила классы лексики, часть которой лишь по отдельным признакам может считаться производной, а другая – несмотря на уникальность своих морфологических компонентов, представляет результаты словообразовательного акта. В ходе анализа мотивационных связей производных и их производящих были выделены четыре класса лексики нетиповой словообразовательной структуры.
1. Слова четвертой и пятой степени членимости (брусника, калина), с единичными по форме производящими основами, выделяемыми в словообразовательной структуре по функциональной повторямости продуктивных аффиксов (критерий А.И. Смирницкого). Уникальная форма корневой морфемы не затрудняет, однако, передачи суффиксом словообразовательного значения на фоне других производных, у которых хорошо просматриваются мотивировочные признаки: голубика голубая ягода’, черника черная ягода’ брусника красная ягода’ (ср. в архангельских говорах: брусвяный красный, багровый’). Через деривационные связи аффиксов отражается общность значения производящих (ср.: доконать – добить, изнурить – измучить, разорить – разрушить и др.).
1а. Примыкают слова первой степени членимости (по классификации Н.А. Янко-Триницкой, полной членимости второй степени) со связанными корнями (обуть, разуть): благодаря продуктивности аффиксов членимость основ не вызывает сомнений, однако в действительности производные не имеют мотивирующих единиц. Выражение словообразовательного значения, как и в словах четвертой и пятой степени членимости, связано с функциональной повторяемостью аффиксов.
2. Слова с производящими основами, уникальными по содержанию (присобачить, обмишурить, раздраконить, улепетнуть, чернила, диал. обшерстить обмануть’, налупиться наесться’). При полной членимости основ в данной группе лексики представлено семантически не мотивированное словообразование, при котором отмечается высокая степень фразеологизации семантики формально членимых структур, нарушающих принципы двусторонней – формально-семантической – мотивированности производного слова. Данный класс лексики демонстрирует своего рода семантическое «отторжение» производного слова от своего производящего, при этом семантическое расхождение мотивационно связанных слов, их семантический «разрыв» не приводит к интеграции морфем в структуре слова, к опрощению основы, хотя и отмечается нарушение семантического тождества, пределов семантического варьирования.
Сопоставление смысловых ситуаций, опосредствованно соотнесенных со значением сопоставляемых единиц (производного и производящего), отмечается в случае так называемой метафорической мотивации (В.В. Лопатин) или развивающейся полисемии / омонимии корня (О.П. Соколов): зверь дикий’ озвереть становиться диким’, собачий холод и др.
3.Слова второй и третьей степени членимости с уникальными по форме словообразовательными аффиксами (попадья, пастух, королева, стеклярус, почтамт). Унификсы данных дериватов, по сравнению с продуктивными, классифицирующими аффиксами, обладают лишь приблизительно категориальным смыслом (неграмматичны), а по сравнению униморфами-корнями – предельно конкретизированны (лексичны).
4. Слова с типовыми по форме и уникальными по значению аффиксами.
В данном классе лексики первой степени членимости (по классификации Н.А. Янко-Триницкой, полной членимости первой степени) представлены результаты лексической фразеологизации, которая в условиях полной членимости слова приводит к развитию омонимичных значений аффиксов. Эти словообразовательно изолированные образования выпадают из системы значений слов одной словообразовательной модели (типа), в состав которой входят по формальным признакам. Ср.: заводиловка лицо’ и ожидаловка, забегаловка место’, страшилище лицо’ и жилище место’, светильня средство действия’ и читальня место’, пошлятина отвлеченная семантика’ и кислятина, тухлятина вещественное значение’.
Учет факторов морфемной членимости позволяет выделить и общие типы мотивации. Как это показано О.И. Блиновой [1984], для производной лексики характерны два структурно-функциональных типа мотивации: полная и частичная.
1. При полной мотивации дериваты соотносятся с мотивирующими и одноструктурными (одноформантными) словами, реализуя отношения лексической и структурной мотивации. Этот класс лексики представлен дериватами первой степени членимости: голуб-ик(а) – голуб(ой), голуб-ик(а) – костян-ик(а).
2. Частичная мотивация характерна для дериватов более низких степеней членимости, соотносимых либо с мотивирующими, либо с одноформантными единицами, реализующими отношения лексической (стекл-ярус – стекл(о)) или структурной (брусн-ик(а) – голуб-ик(а)).
Отношения полной мотивации реализуются типовыми словообразовательными структурами, представленными в языке классом словообразовательно мотивированных слов, то есть лексикой, морфемная структура которой, отражая синхронные этапы деривации, изоморфна словообразовательной структуре. С изучением этого класса производных знаков связано в теории дериватологии рассмотрение проблемы словообразовательной мотивированности знака и классификации словообразовательных мотиваций.
Степень мотивированности дериватов данного класса самая высокая, поскольку семантические связи производного и производящего получают форму выражения в словообразовательной структуре слова. Через отсылочную и формирующую части деривата устанавливаются общие с исходной (производящей) лексемой компоненты содержания. Поэтому словообразовательная мотивированность как явление двустороннее всегда отражает формально-семантическую выводимость (производность) мотивированного слова из мотивирующего, а словообразовательно мотивированным считается только то слово, значение которого обусловлено значением другого однокоренного слова. Наличие мотивирующего слова, значение которого обусловливает значение мотивированного, является основным условием определения отношений словообразовательной мотивации.
Тип словообразовательной мотивации определяется в зависимости от деривационных особенностей мотивирующего и мотивированного знаков, от их формальной и/или семантической сложности, специфики грамматической категоризации и стилистической маркированности (данные признаки позволяют определить направление словообразовательной мотивации [Земская 1973]), а также от характера словообразовательных отношений между мотивационно связанными словами.
При описании характера отношений между мотивирующим и мотивированным знаками в науке используются различные критерии, отражающие зависимость словообразовательной мотивации от различных уровней структуры производного слова. Основанием классификации мотиваций избирается поэтому определенный уровень (план) иерархической структуры производного знака, проявляющий активность в процессе формирования мотивационных отношений. Как правило, наиболее продуктивны в мотивационном отношении уровни словообразовательной и семантической структуры дериватов. С их анализом и соотнесены представленные в дериватологии версии классификации словообразовательных мотиваций.
1. Описание мотиваций на уровне словообразовательной структуры содержится в «Русской грамматике» [1980]. Тип мотивации определяется В.В. Лопатиным и И.С. Улухановым по характеру представленных в словообразовательной структуре мотивированного слова отношений с мотивирующим. В результате выделяются три оппозиции основных типов словообразовательной мотивированности:
1а. Непосредственная / опосредствованная мотивация.
Непосредственная мотивация – это мотивация, при которой мотивированное отличается от мотивирующего одним словообразовательным формантом: расклей-ка рас-клеить клеить. Непосредственные мотивации – основной явление, выявляемое в ходе применения процедур морфемно-словообразовательного анализа. От их правильного выделения зависит адекватность морфемного членения основы слова, а также правильное определение способа словообразования, словообразовательной модели, ступени производности и, в итоге, места производного в системе гнезда однокоренных слов.
Опосредствованная мотивация – это мотивация, при которой мотивированное отличается от мотивирующего более чем одним словообразовательным формантом: рас-клей-ка клеить.
1б. Исходная / неисходная мотивация.
Исходной называется мотивация немотивированным словом (учительница учить), неисходная – мотивированным (учительницы учитель).
1в. Единственная / неединственная мотивация.
Единственная мотивация – мотивация, при которой мотивированное непосредственно мотивируется одним мотивирующим: зачитаться читать.
Неединственная (множественная) мотивация – мотивация, при которой мотивированное непосредственно мотивируется не одним мотивирующим: недоброжелательность доброжелательность / недоброжелательн-ость недоброжелательный.
При семантическом анализе данных разновидностей типовой словообразовательной мотивации выявляются разнообразные случаи асимметрии словообразовательной структуры русского производного слова – расхождения структурной (формальной) и семантической мотивированности производного слова. На материале русского словообразования проявления асимметрии подобного рода обычно оцениваются как случаи нетиповой словообразовательной мотивированности [Голев 1980: 38 и след.]:
1) расхождение формальной и семантической мотивации, реализуемое в случаях (а) чересступенчатой мотивации (по-дачному дачный – формальная мотивация / дача – семантическая: в качестве производящего на семантическом основании избирается формально не непосредственная, а опосредствованная мотивация), (б) разнонаправленности формальной и семантической мотивации (ср.: разнонаправленные мотивации – эксперт экспертиза, медик медичка, нравственный нравственность; однонаправленные мотивации – хозяйство хозяйственный, идиот идиотка), (в) демотивации – разрыва формальной и семантической мотивированности (отчаянный – семантически не сводимо к «формальному производящему» отчаяться);
2) семантическая мотивация кодериватом (семантическое мотивирующее одной с производным ступени словообразования): женатый жена – формальная мотивация / жениться – семантическая;
3) чересступенчатая деривация – отсутствие формальных звеньев мотивации при их структурной предсказуемости (дуть (одуть одувать ) одуванчик);
4) формальное неразличение семантической мотивации: лес лес (рук);
5) омонимия словообразовательной структуры: а) мотивация разными однокоренными словами (нищий (и.с.) нищенствовать заниматься деятельностью нищего’, нищий (и.п.) нищенствовать быть нищим, в нищем состоянии’); б) мотивация разными значениями одного и того же слова (мороз морозить продукты / на улице морозит / меня морозит);
6) разные мотивации однокоренными словами, ведущие к изменению морфемной членимости основы производного слова (асимметрия непосредственных и опосредствованных мотиваций): парадигматика / парадигма парадигматич-еский / парадигм-атический);
7) мотивационная полисемия – варьирование релятивной семы, приводящее к изменению значения мотивированного слова при тождестве формы и содержания мотивирующего (автомобилист 1) тот, кто ездит на автомобиле; 2) тот, кто делает автомобили’);
8) множественность словообразовательной структуры (асимметрия непосредственных мотиваций, или неединственная мотивация): неправдоподобный / правдоподобно неправдоподобн-о / не-правдоподобно;
9) аффиксальная полисемия (полифункционализм) – способность аффикса выражать различные словообразовательные значения (слез-лив-ый отношение к предмету’, бод-лив-ый отношение к процессу’);
10) дивергенция (расщепление), при которой лексико-семантические варианты многозначного мотивирующего фиксируются в однокоренных дериватах с различными аффиксами, выражающими одно словообразовательное значение (бежать 1) (дистанцию) бегун; 2) (покидать) беженец; 3) (спасаться) беглец);
11) супплетивная мотивация – случай максимальной асимметрии формальной и семантической мотивации, отражает результат передачи функций семантического мотивирующего слова лексическому эквиваленту (дублету, абсолютному синониму) формально мотивирующего слова (брюшной брюхо – формальная мотивация / живот – семантическая);
12) имплицитная мотивация – явление мотивации, при котором дублет, способный занимать позицию мотивирующего отсутствует: (рубить) рубильник (ср.: вырубить, врубить).
2. Выявление типов словообразовательной мотивированности через описание специфики лексических значений производных слов по сравнению с семантикой их производящих, то есть в ходе сопоставления семантических структур мотивированных и мотивирующих лексем, привело к выявлению степеней мотивированности лексики русского языка и основных типов словообразовательной мотивированности. В центре словообразовательного анализа – «возмущающие эффекты лексики» (Е.С. Кубрякова), способы лексической категоризации деривационных отношений, те сдвиги в лексическом значении производных слов, которые позволяют измерить семантические расстояния между мотивированным и мотивирующим словом, то есть выявить случаи отклонения от регулярной семантической выводимости мотивированного из мотивирующего, определить степень мотивированности слова.
Так, Р. Гжегорчикова и Я. Пузынина разграничивают на материале польского словообразования собственно дериваты (или семантические дериваты) и ассоциативные дериваты (или ономасиологические дериваты) [Улуханов 1992].
Собственно дериваты – мотивированные слова, значение которых включает в себя значение мотивирующего или совпадает с ним (это случаи синтаксической и модификационной деривации: bega
· beganie, strona stronica).
Ассоциативные дериваты – мотивированные слова, значение которых не включает в себя значение мотивирующего, при этом, однако, производящее указывает на черту (явление), связываемое говорящими со значением деривата (это примеры мутационной деривации слов высокой степени идиоматичности, включающие метафорические производные: lipiec седьмой месяц года’ – miesi
·c, w ktorym kwitn
· lipy’ (месяц, в котором цветут липы’); mrowiskowiec – dom jak mrowisko’ (дом, похожий на муравейник’).
В пограничной между семантическими и ассоциативными дериватами зоне мотивированности располагаются случаи мутационного словообразования, основанные на гипонимической мотивации (термин О.П. Ермаковой и Е.А. Земской [1991: 86]), или периферийной мотивации (Е.А. Земская): myd
·arnia магазин, в котором продаются изделия хозяйственной химии, в том числе и мыло – myd
·o’.
Ассоциативные дериваты, представляя собой один из видов нарушений семантической мотивации, образуют переходную зону между мотивированными и немотивированными словами, нередко имеют ослабленную мотивированность, пограничную с немотивированными словами: ma
·lak гриб, который выглядит намазанным маслом’.
На материале русского языка исследование процессов ослабления мотивационных связей между производным и производящим привело к разграничению основных видов внутренней формы слова [Блинова 1984: 25-27; 57-58; 80-89; 147-148; 2000; 2004]. Как морфосемантическая структура, позволяющая осознавать взаимообусловленность его звучания и значения, внутренняя форма слова может восприниматься носителем языка в разной степени, отражая различную степень мотивированности слова. На этом основании О.И. Блиновой выделяются следующие классы лексики по степени мотивированности:
1. Слова с живой внутренней формой, все компоненты которой осознаются носителями языка (столяр/ничать). Внутренняя форма таких дериватов может быть вариантной или невариантой, однако она, как правило, нелексикализованная: вычленяемые в ней компоненты осознаются как взаимообусловленные.
Слова с вариантной внутренней формой содержат варьирующиеся компоненты, отражающие видоизменения любо формы (кедр/овник, кедров/ник лес, состоящий из кедра’ / кедровый лес’), либо формы и значения (вал/ёжина дерево, которое свалено ветром’ / ва/лёж/ина дерево, которое лежит’).
Слова с невариантной внутренней формой не содержат варьирующихся компонентов формы и содержания (стуль/чик маленький стул’).
2. Слова с метафорической внутренней формой: вс/петуш/ится стать задиристым, как петух’. Внутренняя форма таких дериватов, отражая отношение подобия, представляет собой разновидность живой внутренней формы слов меньшей степени мотивированности, чем слова с неметафорической внутренней формой (глин/яный сделанный из глины’).
3. Слова с лексикализованной внутренней формой, компоненты которой вычленяются носителями языка, но не могут быть объяснены: халат/ный равнодушный’ (халат?).
4. Слова с мертвой внутренней формой – этимологически производные слова, внутренняя форма которых претерпела демотивацию (утрату мотивированности): змея, впрок, палуба.
По мнению Н.Д. Голева [1980: 57-58], семантические изменения в области мотивации могут приводить к частичной лексикализации (идиоматизации) и полной лексикализации (демотивации) внутренней формы слова.
При частичной лексикализации невыводимость значения целого из суммы значений его частей не проявляется в структурном плане, поскольку сохраняется семантическая связь мотивированного слова с мотивирующим (ср.: носитель тот, кто носит <что-либо возвышенное>’ и носильщик тот, кто носит <вещи на вокзале по службе>’).
Полная лексикализация приводит к опрощению структуры слова вследствие демотивации – утраты семантической связи мотивированного слова с мотивирующим (ср. различную степень демотиваци лексем западня и запад).
В теории русской дериватологии с изучением этих процессов и были связаны первые опыты классификации синхронически производной (мотивированной) лексики.
Степень мотивированности производной лексики была прежде всего соотнесена со степенью фразеологичности (идиоматичности) семантики производного слова.
Под фразеологичностью (идиоматичностью) семантики производного слова понимают несводимость значения целого (слова) к значениям частей (компонентов его структуры) и, следовательно, невыводимость значения целого из значения составляющих частей.
Фразеологичные (идиоматичные) слова отражают различную степень несводимости и невыводимости своих значений.
Н.А. Янко-Триницкая разграничила лексику «более высокой» и «меньшей» степени фразеологичности [Янко-Триницкая 2001: 28-29].
1. Более высокая степень фразеологичности характерна для слов, значение которых не мотивируется, не выводится из значения компонентов: четвер-г, не-сураз-н-ый, бес-цен-н-ый, пере-борщ-и-ть, обо-удн-ый.
2. Меньшая степень фразеологичности свойственна словам, значение которых мотивируется значением компонентов, выводится из значения компонентов, но сам выбор того или иного компонента зачастую немотивирован. Ср., например, выбор морфонологического варианта основы студенч- в студенческий при образце основ подобного строения без морфонологических изменений: клиентский, эмигрантский. Немотивированность выбора словообразовательных средств из числа синонимичных, а также производящей основы из числа возможных (не обязательно синонимичных), получила название «формальной идиоматичности» [Михайлов 1989] (см. также [Смирницкий 1954; Панов 1956; Милославский 1978; Ермакова 1984 и др.]).
Нефразеологичными (неидиоматичными) является слова, морфологически производные (формально выводимые) и мотивированные (семантически выводимые), «сконструированные по образцам, в которых лексическое значение полностью опирается на словообразовательное значение» [Янко-Триницкая 2001: 26]. Поэтому такие производные оцениваются как слова «полной», «стопроцентной» мотивированности, противопоставленные по этому признаку производным высокой степени идиоматичности – словам «относительно мотивированным» [Ермакова 1984: 3]. Лексические значения первых «полностью складываются из значений составляющих их частей, например, значение слова столик (маленький стол’) представляет собой чистую сумму значений производящей основы стол и значения суффикса –ик (маленький’)», лексические значения вторых «не представляют собой простую сумму значений их частей» [Ермакова 1984: 5].
Неидиоматичная мотивированная лексика представлена в русском языке модификационным словообразованием, транспозицией, окказиональной деривацией, а идиоматичная – производными мутационной сферы словообразования.
В сфере мутационных дериватов идиоматичность связана, как правило, с «невыраженностью некоторой части значения производного формально выделяемыми в нем частями» [Ермакова 1977: 13] и с различной степенью выводимости определенных, компонентов значения целого по значению его составляющих. Это дает возможность разграничивать невыраженные в поверхностной структуре деривата компоненты значения в аспекте их выводимости или невыводимости. В результате этого противопоставляются дериваты, подвергшиеся процессу фразеологизации, - фразеологичные производные с невыводимыми значениями, а производные с невыраженными, но подразумеваемыми значениями квалифицируются как лексикализованные [Кубрякова 1981: 56-57]. Различный характер «вычисляемых» значений фразеологических и лексикализованных языковых форм из значения их частей, свидетельствует о различной степени мотивированности производной лексики.
Одна из первых классификаций степеней мотивированности лексики русского языка принадлежит В.В. Лопатину [1975]. В его классификации были обозначены три типа словообразовательной мотивированности по степени семантической связанности мотивирующего и мотивированного слов.
1. «Нормальная» мотивация – мотивация, при которой толкование значения производных слов не вызывает трудности вследствие прозрачности мотивационных отношений и предельной близости значений производного и производящего слов. При этом значение «нормальных» мотивированные слов соотносится с прямым значением мотивирующих. Этот тип мотивации характерен для основного корпуса производной лексики различных сфер деривации: мутационной (учитель учить), модификационной (учительница учитель) и транспозиционной (ученье учить).
2. Переносная мотивация – мотивация, при которой значение производного слова соотносится не с прямым, а с переносным значением производящего слова, то есть переносный смысл наследуется от мотивирующего: пролаза пролезть (переносное значение мотивирующего слова – попасть куда-либо, проявив хитрость’).
3. Метафорическая мотивация – мотивация, при которой переносный смысл возникает у мотивированного слова: в его семантике наряду с номинативным значением содержится образный компонент: небоскрёб – номинативное значение: очень высокий многоэтажный дом’, образное значение – скребущий небо’.
Степень мотивированности дериватов от «нормальных» к метафорическим соответственно снижается за счет развития в семантике мотивированного знака компонентов лексического значения, не представленных в семантике мотивирующего знака и не имеющих непосредственного выражения в словообразовательной форме. Исследование данных компонентов позволило впоследствии охарактеризовать специфику производного слова как «семантического фразеологизма», связав проблему невыраженности компонентов лексического значения производного слова с идиоматичностью семантики этого класса знаков (см. соответствующий раздел учебного пособия).
С уточнением характера мотивированности выделенных В.В. Лопатиным классов производной лексики было связано предпринятое в русской дериватологии описание типов словообразовательной мотивированности.
В частности, в работах Е.А. Земской виды семантических связей производного слова с производящим также определяются по характеру реализации в мотивированном слове мотивирующей семантики (семантики производящего слова). Однако, разведя два крайних полюса мотивированности – «прозрачной» (домик дом) и метафорической (попугайничать попугай – по В.В. Лопатину, это случай переносной мотивации), Е.А. Земская отмечает переходные случаи мотивации, вводя понятия основной и периферийной мотивации для характеристики мотивационно прозрачных дериватов («нормально» мотивированных слов, по В.В. Лопатину), определяя различные типы переносной мотивации, противопоставленные прямой, и выделяя особый тип образной мотивации [Земская 1984]:
1. Основная / периферийная мотивация.
Основная мотивация – мотивация, при которой семантика мотивирующего составляет основу (ядро) семантики мотивированного, отражаясь в ней целиком: домик дом.
Периферийная мотивация – мотивация, при которой семантика мотивирующего составляет периферию семантики мотивированного, не отражаясь в ней целиком: госпитализировать помещать в любую больницу, в том числе и в гиспиталь’ госпиталь (ср.: полковник тот, кто командует значительным воинским подразделением, в том числе и полком’, белье нижняя одежда, которая нередко имеет белый цвет’, кашевар тот, кто готовит пищу, в том числе и кашу’).
2. Прямая / переносная мотивация.
Прямая мотивация – мотивация, при которой семантика мотивированного основывается на прямом значении мотивирующего: школьник школа.
Переносная мотивация – мотивация, при которой семантика мотивированного основывается на переносном значении мотивирующего. По способу формирования переносного значения данный тип мотивации может быть двух видов: реальная (образное значение мотивированного наследуется от переносного значения мотивирующего: петушиться вести себя задиристо, запальчиво, как петух’ петух задиристый, запальчивый человек, забияка’) и ассоциативная (образное значение мотивированного базируется на устойчивых ассоциациях, свойственных значению мотивирующего: школьничать вести себя шаловливо, как школьник’ школьник).
3. Образная мотивация: образное значение мотивированного основывается на прямом значении мотивирующего – молокосос (метафорическая мотивация, по В.В. Лопатину).
Развитие данных аспектов семантических исследований словообразовательной мотивации связано в дериватологии с обсуждением понятия шкалы мотивированности производной лексики, через которое мотивированные слова отграничиваются от немотивированных и определяются пограничные зоны между этими двумя полюсами.
С опорой на понятие «степень мотивации» в ходе анализа семантических отношений мотивирующих и мотивированных единиц И.С. Улухановым [1992: 82 и след.] были охарактеризованы основные параметры шкалы мотивированности: 1) степень вхождения мотивирующей семантики в значение мотивированного слова; 2) степень заполнения значением мотивирующего слова мотивирующей части значения мотивированного слова; 3) статус формируемого значением мотивирующего слова значения мотивированного (денотативное или ассоциативное), в которое входит; 4) функция (описательная, сопоставительная, экспрессивная) мотивирующей семантики по отношению к мотивированной. Следовательно, степень мотивированности производного слова прямо пропорциональна степени вхождения в его семантику компонентов значения производящего слова. Она определяется в ходе анализа компонентов семантики производящего, представленных в значении производного через его отсылочную часть – мотивирующую часть семантики производного слова (ономасиологический признак). В итоге, на шкале мотивированности по степени мотивации разграничиваются три степени мотивированности, обобщающие переходные случаи словообразовательной мотивации:
1. Мотивированные слова, в значение которых входят все компоненты мотивирующей семантики:
1а. Мотивированные слова, мотивирующая часть значения которых полностью совпадает со значением мотивирующего либо по денотативному значению: лесок лес (основная или прямая мотивация, по Е.А. Земской), либо по ассоциативно-описательному значению: горбуша горб, либо по ассоциативно-сравнительному значению: советь сова (метафорическая, по В.В. Лопатину, или ассоциативно-переносная и образная мотивация, по Е.А. Земской).
1б. Мотивированные слова, мотивирующая часть значения которых частично формируется значением мотивирующего: брошюровать брошюра (периферийная мотивация, по Е.А. Земской, или гипонимическая мотивация в концепции О.П. Ермаковой и Е.А. Земской).
2. Мотивированные слова, в значение которых входит часть компонентов мотивирующей семантики: булавка булава.
3. Мотивированные слова, в значение которых не входит ни один из компонентов мотивирующей семантики:
3а. Мотивированные слова, значение которых экспрессивно связано со значением мотивирующего: распатронить патрон (по О.П. Ермаковой и Е.А. Земской, условная мотивация; по Т.В. Матвеевой, мотивация слов с парадоксальной внутренней формой; по М. Раммельмайеру, формальная мотивация).
3б. Мотивированные слова, значение которых никак не связано со значением мотивирующего (забывать быть, носить нос), или возможны случайные ассоциации смыслов, не входящих в значение слов (ср.: бедовый беда, белье белый, черный чернила, петух петь).
В данной классификации первая и вторая степени мотивированности иллюстрируются дериватами, различными по характеру семантической связи мотивированных и мотивирующих слов (прямой и переносной – ср. классификации В.В. Лопатина и Е.А. Земской). Основным критерием усиления мотивированности является следовательно, не характер семантического сдвига, а его степень – объем представленных в мотивированном знаке семантических характеристик мотивирующего.
Третья степень мотивированности представлена немотивированными непроизводными словами, поскольку в семантике этих дефектно членимых языковых форм не содержатся общие с мотивирующими компоненты. Словообразовательные структуры данного класса лексики могут быть описаны лишь этимологически, поскольку они, демонстрируя завершение процесса семантического опрощения (разрушения семантических связей производного слова с производящим), продолжают сохранять формальную членимость – ср.: дворец, столяр, оружие, пескарь, медведь, сыроежка и т.п. (см. раздел об исторических процессах в морфемной структуре слова).
Критерий способа вхождения производящего в значение производного используется и в классификации типов словообразовательной мотивированности, предложенной И.А. Ширшовым [1995]. Разграничивая на данном основании два общих класса дериватов полной и частичной мотивированности, И.А. Ширшов далее использует дополнительный семантический критерий классификации: с каким из значений производящего – прямым или переносным – связано значение производного. Полученная в результате шкала мотивированности усложняется, поскольку в качестве факторов мотивированности автором рассматриваются и объем, и статус семантических компонентов мотивирующего слова, представленных в значении дериватов. В итоге, выделяются шесть типов (степеней) словообразовательной мотивированности:
1. Полная мотивированность (значение производящего полностью входит в значение производного):
1а. Прямая мотивированность – мотивированность, при которой прямое значение производящего полностью входит в значение производного, формируя ядро лексического значения: каменный относящийся к камню’, каменистый обильный камнями’. Это основной тип словообразовательной мотивированности, характерный для основных подсистем лексической и синтаксической деривации. (В концепции В.В. Лопатина этому типу соответствует «нормальная» мотивация, у Е.А. Земской – «основная, прямая», в классификации И.С. Улуханова – первая степень мотивации по денотативному значению.)
1б. Переносная мотивированность – мотивированность, при которой переносное значение производящего полностью входит в значение производного: выкусить кусая, выесть’, обкусать кусая, обгрызть со всех сторон’, откусить кусая, отделить’, раскусить кусая, раздробить, разъединить на части’ (все производные мотивируются вторым значения глагола кусать захватывая зубами, отделять части чего-либо съестного’).
1в. Периферийная мотивированность – мотивированность, при которой значение производящего полностью входит в значение производного, но формирует не ядро лексического значения, а периферию, «узкий участок», «окраину» семантического поля: чернила, белье, брошюровать, полководец, столяр (тип мотивированности, выделенный Е.А. Земской). На шкале мотивированности это пограничный класс лексики: обладая к моменту своего возникновения прямой полной мотивированностью, в процессе функционирования такие дериваты расширяют свое лексическое значение, приближаясь к полюсу демотивированных слов, сохраняющих на периферии значения мотивировочный признак.
2. Частичная мотивированность (часть значения производящего входит в значение производного):
2а. Косвенная мотивированность – мотивированность, при которой семантические отношения производного и производящего завуалированы, проявляют себя косвенно, через часть лексического значения производящего (прямая отсылка к производящему невозможна): интеллигентный обладающий большой внутренней культурой, т.е. относящийся к свойству интеллигента’ (ср.: интеллигентский относящийся к интеллигенту’ – полная прямая мотивированность).
2б. Метафорическая мотивированность – мотивированность, при которой путем переноса по сходству из лексического значения производящего извлекается определенный семантический компонент, используемые в основе лексического значения производного слова: каменеть становится твердым как камень’, кипенный белый как кипень’, змеевик трубка, по форме напоминающая змею’.
2в. Ассоциативная мотивированность – мотивированность, при которой в основу лексического значения производного кладется ассоциативный признак, находящийся в семантической структуре производящего в латентном состоянии. Ср.: гусь дикая и домашняя водоплавающая птица с длинной шеей’ (ассоциативный признак способ передвижения’) гуськом один за другим, как гуси’; сова ночная птица с большими глазами и крючковатым носом’ (ассоциативный признак способ функционирования днем’ в латентном состоянии) советь пребывать в дремотном состоянии, как сова днем’.
Как видно из представленной классификации, шесть степеней мотивированности русского производного слова позволяют решить проблему словообразовательной мотивированности большого корпуса языковых форм, традиционно относимых к первой степени членимости. При соблюдении условий формальной сегментации морфологической структуры слова данный класс лексики неоднороден в семантическом отношении, представляя разную степень семантической актуальности мотивирующих компонентов словообразовательной структуры дериватов. Поэтому степень мотивированности производного слова прямо пропорциональна степени семантических сдвигов, фиксируемых в семантике производного по сравнению с производящим.
Дериваты высоких степеней мотивированности (1а-1б) наследуют в полном объеме семантические компоненты производящих, поэтому их значение определяется путем ссылки на эти наследуемые компоненты, представленные в семантике производного мотивирующей частью его значения (через отсылочную часть). Однако при отнесении компонентов мотивирующей семантики к периферии значения производного слова усиливается степень его немотивированности (1в).
Последующее снижение степени мотивированности дериватов начиная с четвертой (2а) обусловлено семантической трансформацией значения производящего в семантике производного, что увеличивает семантическое расстояние между компонентами мотивирующей семантики производящего и мотивирующей частью значения производного, а следовательно, снижает степень семантических связей мотивированного и мотивирующего слов. Значение таких производных слов определяется уже путем ссылки не на исходные значения, а на семантические операции его преобразования (косвенного, метафорического или ассоциативного) в акте деривации.
Литература
Блинова О.И. Явление мотивации слов. Томск, 1984.
Блинова О.И. Русская мотивология. Томск, 2000 / 2004.
Голев Н.Д. Введение в теорию и практику морфемно-словообразовательного анализа. Барнаул, 1980.
Ермакова О.П. Лексическое значение производных слов в русском языке. М., 1984.
Ермакова О.П., Земская Е.А. К уточнению отношений словообразовательной производности // Rling. 1991. V. 15.
Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование. М., 1973.
Земская Е.А. Виды семантических отношений словообразовательной мотивации // Wiener Slavischer Almanach. 1984. Bd. 13.
Кубрякова Е.С. Теория мотивации и определение степеней мотивированности производного слова // Актуальные проблемы русского словообразования. Ташкент, 1976.
Кубрякова Е.С. Типы языковых значений. Семантика производного слова. М., 1981.
Лопатин В.В. Метафорическая мотивация в русском словообразовании // Актуальные проблемы русского словообразования. Ч. 1. Ташкент, 1975.
Русская грамматика. Т. 1. М., 1980.
Улуханов И.С. О степенях словообразовательной мотивированности слов // Вопросы языкознания. 1992. № 5.
Ширшов И.А. Типы словообразовательной мотивированности // Филологические науки. 1995. № 1.
Янко-Триницкая Н.А. Словообразование в современном русском языке. М., 2001.
Янценецкая М.Н. Семантические вопросы теории словообразования. Томск, 1979.

Глава 7. Семантика производного слова:
проблемы и аспекты изучения

1. Семантика производного слова в свете теории ономасиологического словообразования.
Основы теории номинации, восходящей к античному спору о природе именования, были заложены во второй половине 20 века. В тезисах Пражского лингвистического кружка была специально подчеркнута необходимость исследования процессов и результатов номинативной деятельности, ее роли в функционировании языка, деятельности, посредством которой «язык расчленяет действительность (безразлично, внешнюю или внутреннюю, реальную или абстрактную) на элементы, лингвистически определимые» [Пражский лингвистический кружок 1967: 22].
И хотя анализ форм языковой номинации и классификация способов номинации не определяют в полной мере характер употребления слова (поскольку актуальны различный объем значений слов, точность их использования в речевом акте, эмоциональные различия), понятийные, ономасиологические сферы все же выполняют определенную роль в процессе порождения речи. В рамках познания мира и коммуникации имеющиеся номинативные знаки могут способствовать развитию имеющихся системно-структурных тенденций. В связи с этим процесс номинации как наречение предметов и ситуаций с помощью языковых средств (закрепление за определенным референтом того или иного специального знака) «представляет собой комплексный речемыслительный процесс, имеющий как логико-гносеологические, так и психологические, как биологические, так и социальные, как физиологические, так и чисто языковые основания» [Кубрякова 1978: 6]. Ономасиологический анализ раскрывает в структуре знака отражаемые процессы речемыслительной деятельности. «Ономасиология занимается соотнесением предметного мира с его членением посредством обозначения фрагментов такого членения, а номинативной деятельностью может считаться деятельность, направленная на «ословливание» мира, на наречения его отдельных частей» [Кубрякова 1986: 8].
В словообразовании ономасиологическую линию описания, идущую от анализа того, что должно быть обозначено в акте словообразования, к анализу того, какими лингвистическими средствами это достигается, впервые подробно обосновал пражский лингвист М. Докулил [Кубрякова 1981]. В его работах доказано, что в акте создания нового слова происходит не простое соединение корневой морфемы с аффиксальной, производящей основы со словообразовательным формантом – производное слово фиксирует отношение между ономасиологическим базисом (формантом) и ономасиологическим признаком (производящей основой), например, выключатель – отношение предмета к действию, которое он производит. При этом аффикс – классифицирующая морфема, исполняющая роль категоризатора, показывает частеречную принадлежность слова, передает грамматическое значение слова, и подводит производное под определенный понятийный, или лексико-семантический подкласс (лицо, орудие, действие и т.д.), что соответствует словообразовательному значению [Раевская 1996]. Ономасиологический признак выражает определенное лексическое значение. В связи с этим ономасиологический подход репрезентирует взаимосвязь классифицирующего словообразовательного значения с индивидуальным лексическим значением производящего слова [Янценецкая 1979].
Е.С. Кубрякова, объясняя процесс порождения дериватов, предложила измерение трех уровней структуры производного слова: морфологической, словообразовательной и ономасиологической.
Под морфологической структурой производных слов любого типа Е.С. Кубрякова понимает «строение слова, описанное в терминах его морфемного состава и в терминах функциональных отношений между отдельными реализующими данное слово морфемами. Непременной частью анализа на этом уровне является отождествление классной принадлежности непосредственно составляющих слова и схемы отношений между ними» [Кубрякова 1990: 3].
Словообразовательная структура определяется как «отражающая определенный акт номинации, осуществленный с применением словообразовательных средств, причем отражающая этот акт скорее в результативном, чем в динамическом аспекте. Данная статическая структура определяется как расчлененное образование, в котором противопоставленными элементами являются уже не морфемы, а две специфических для производного части: отсылочная и формантная. Под отсылочной частью понимается тот компонент структуры, который отсылает нас к источнику мотивации для данного слова и служит сохранению необходимой доли значений источника мотивации в мотивированном слове. Отсылочная часть фиксирует то, что остается материального, непосредственно наблюдаемого в структуре деривата от исходной, мотивирующей единицы» [там же: 3-4]. Поэтому формальные характеристики отсылочной части связаны с а) определением статуса отсылочной части (с этой точки зрения она может быть либо словом, как в префиксальных отыменных образованиях типа ультра-звук, так и основой); б) установлением полноты / неполноты сохранения источника мотивации и его отдельных компонентов (так, например, отглагольные имена сохраняют из всей исходной позиции ее предикат, но не сохраняют его окружения); в) определением частеречной принадлежности исходного слова или сформировавшейся основы; г) указанием на специфику строения последней и, в частности, ее морфонологических особенностей.
Словообразовательная структура отражает способ создания анализируемых дериватов и общность дериватов, созданных в результате применения формальных операций одного и того же типа; она способствует классификации всех производных языка на формальных основаниях.
Ономасиологическая структура характеризует производное слово как единицу номинации со специфическим строением. Вслед за М. Докулилом, Е.С. Кубрякова выделяет ономасиологический базис и ономасиологический признак, полагая, что такое объединение обособляет производные единицы от непроизводных. Однако, в отличие от М. Докулила, репрезентация компонентов ономасиологической структуры оценивается Е.С. Кубряковой не как двухчленное, а как трехчленное образование: эта структура строится на приписывании определенного ономасиологического признака ономасиологическому базису с помощью ономасиологической связки, поскольку именно ономасиологическая связка определяет тот тип отношений, который фиксируется в данной ономасиологической структуре между ее базисом и ее признаком [там же: 4-5]. Описание этих трех компонентов позволяет представить динамическую тенденцию знака, выражающего активизированные потребности не только человека, но и языка, репрезентирующего свою психическую сущность, поскольку именно ономасиология в своей тернарной композиции реализует детерминацию смыслового задания и его реализации.
Одна из проблем ономасиологического исследования слова – вскрытие ментальных механизмов его номинации. В процессе акта номинации Е.С. Кубрякова выделяет две логические (или когнитивные) операции: мысленное отождествление обозначаемого, нарекаемого, как принадлежащего определенному классу предметов, а значит, его классификация, а далее – его мысленное отождествление с объектами, уже известными из предыдущего опыта и имеющими установившееся обозначение в языке [там же].
Первая операция предполагает выбор доминантной семы производного (ономасиологического базиса), соответственно, подведения будущего деривата под определенный семантический разряд, часть речи. Для этого говорящий устанавливает понятийную категорию называемой сущности (предмет или явление, процесс или действие, признак). Это своеобразная первая ступень категоризации.
На втором этапе категоризации актуальна логическая операция выбора ономасиологического признака. Здесь уточняется мотивировка будущего обозначения, наблюдается конкретизация, идентификация неизвестного с известным, обнаружение у них общих признаков и свойств [Кубрякова 1978; 1990; 1997].
На последнем этапе акта номинации происходит приписывание ономасиологического признака выбранному базису, для чего используется ономасиологическая связка, либо «простая» – свидетельство самого наличия отношений между базисом и признаком, либо «конкретная», фиксирующая определенный тип отношений – совместности, обладания, наличия и т.д. [Кубрякова 1990].
Описание тернарной ономасиологической структуры деривата помогает понять, как формируется словообразовательное значение деривата, а далее (частично) – его индивидуальное (лексическое) значение. Словообразовательное значение представляется как значение, «называющее определенный тип связи между данным базисом и данным признаком с помощью данной ономасиологической связки. Это то обобщенное значение, на котором базируется лексическое значение слова, это та общая схема, конкретным заполнением которой обуславливается специфика лексического значения и степень его отклонения от моделируемого абстрактного значения соединяющихся частей» [там же: 7].
Эксплицированный характер семантических структур словообразования позволяет обнаружить взаимосвязь лексических и словообразовательных факторов номинации при порождении единиц, в которых словообразовательная структура создается усилиями в основном семантики, и единиц, в которых словообразовательная структура создается за счет формальных особенностей. Это приводит к сопоставлению ономасиологического и семасиологического процедур анализа дериватов [Янценецкая 1979].
М.Н. Янценецкая, выявляя основные этапы процессов номинации и семантизации, определяет уникальность словообразовательной семантики языковых единиц.
Вслед за М. Докулилом, М.Н. Янценецкая выделяет два этапа в процессе создания слова, однако, в отличие от Е.С. Кубряковой, в обратном порядке: 1) выбор мотивировочного признака из ряда возможных, предполагающий рассмотрение предмета или явления в определенном ракурсе; 2) подведение нового смысла под обобщенную семантическую категорию, способную подчеркнуть специфику данного смысла по сравнению с семантикой производящей единицы, конкретное значение которой он дублирует. В данном случае назначение словообразовательного аффикса сводится «с одной стороны, к выражению смысловой специфики нового лексического образования, с другой – к установлению семантических связей этого образования со словами той же обобщенно-семантической (словообразовательной) группы. Через обобщенный семантический признак словообразовательный аффикс вводит новообразование в определенную часть речи» [Янценецкая 1979: 61]. Именно суффикс, разводя исходное и производное слово по разным семантическим классам, подчеркивает формально-семантическую уникальность обеих лингвистических единиц. В результате оформления суффиксом создается новая лексическая единица, референтная к линии однокорневых слов и к линии словообразовательных маркеров (например, слов с подобным аффиксом). И в процессе воспроизведения слова эти операции автоматически реализуются. Основные моменты номинации «прокручиваются» в сознании человека в процессе использования – восприятия слова, однако в различном порядке. Если в процессе декодирования (семасиологический процесс) мы следуем от уже существующего к новому, от звуковой формы к созданию содержания, то в процессе кодирования (ономасиологический процесс) – от содержания, некоего кванта значения, информации, ощущаемой и осознаваемой, к логическому созданию обозначаемого.
М.Н. Янценецкая, исследуя синтезирующие процессы в форме и содержании производных знаков, выводит различную степень зависимости обозначаемого от обозначающего, что служит основанием для классификации словообразовательных значений. В основе любого словообразовательного значения наблюдается, по мнению исследователя, «семантический эффект соединения» значения суффикса, обладающего своей производящей семантикой (суффикс как «типичное (грамматическое) средство создания индивидуальной (лексической) единицы»), и производящей основы [там же: 142]. Такое понимание акта номинативной деривации позволяет разграничить виды словообразовательного значения и представить их оценку в качестве уровней семантической организации словообразовательного значения: 1) грамматико-, или морфолого-словообразовательное, 2) собственно словообразовательное, учитывающее пропозициональную структуру производного, 3) лексико-словообразовательное значение, иначе называемое обобщенно-мотивационное.
Исследования сибирской диалектологической школы в области ономасиологического словообразования развивают традиции Е.С. Кубряковой и М.Н. Янценецкой. Так, Л.А. Араева в работе «Словообразовательный тип как семантическая микросистема. Суффиксальные субстантивы» [1994] предлагает разветвленную типологию словообразовательных значений, разграничивая: 1) инвариантное словообразовательное значение, учитывающее классификационную семантику форманта, которая означает принадлежность производного к определенной части речи, а также наличие мотивирующих без указания их частеречной принадлежности; 2) грамматико-словообразовательное значение (морфолого-словообразовательное, категориально-словообразовательное), указывающее на ядерную и периферийную частеречную семантику мотивирующих единиц; 3) частное словообразовательное значение указывает помимо частеречных семантик мотивирующих и мотивированных на ту интерпретационную установку номинирующего, в пределах которой формируется семантика производного (функциональный и определительный аспекты); 4) словообразовательно-субкатегориальное значение, выделяемое в границах частного словообразовательного значения, ограничено классификационной семантикой форманта, вводящей субстантивы в разряд субкатегориальных классов «артефакт», «натурфакт», «лицо»; мотивирующие единицы реализуют категориальную семантику лексико-грамматических классов, ограниченную их функциональной либо определительной значимостью; 5) словообразовательно-пропозициональное значение, выявляющее основу именований предметов, признаков, действий по структурно-логическим схемам, реализуемым разной компоновкой составляющих эту схему аргументов; 6) лексико-словообразовательное значение – конкретная реализация словообразовательно-пропозиционального значения, т.е. типизированное лексическое наполнение пропозициональной структуры, ее реализация, так называемый «поверхностный уровень» языка; 7) индивидуальное лексико-словообразовательное значение, характерное для одного конкретного производного слова, однако при определении этого значения учитывается специфика мотивационного отношения между мотивирующим и мотивированным словами.
Все указанные виды словообразовательного значения демонстрируют в ономасиологической структуре слова этапы номинативной деятельности.
2. Задачи когнитивного описания семантики производного слова.
Каждый знак осознается носителем языка в процессе его «семантической интерпретации» в рамках коммуникативного окружения [Бенвенист 1974]. Понимание того, что означает знак, еще не приводит к осознанию самого объекта действительности, тем более что «значение знака – это не указание на объект» [Кубрякова 1993: 18], а только его представление. За каждым знаком скрывается некое концептуальное (когнитивное) образование [там же], которое присуще ему в силу онтологических и функциональных свойств. То, какой квант информации будет выделен в определенной речевой ситуации, обусловлено ментальной деятельностью индивида. Исходя из этого, мы можем определить значение знака как «концепт, связанный знаком» [Кубрякова 1993: 21] (см. также [Никитин 1974]) и шире – как «базовое пространство», которое включает структуры знаний, организующих все концептуальное содержание знака [Жаботинская 2002].
Когнитивная семантика знаков, развивающих в своей языковой форме идеи категоризации, или, по определению Э. Бенвениста, «вос-произведения действительности», основывается на тех характерных для сознания структурах, которые отвечают за процесс познания мира. Эти структуры интерпретируются как модели отражения речемыслительной деятельности человека, имеющие форму психических процессов и отвечающие за формирование языковой картины мира. И в первую очередь (если следовать логике освоения когнитивных идей в современном языкознании) к таким структурам памяти следует отнести ономасиологические структуры знака и связанные с ними проблемы знаковой категоризации – подведения некоторого объема информации о мире под «крышу» семиотических категорий, которые к тому же обладают своими принципами организации этой информации. В частности, проблема полисемии в ономасиологически ориентированных исследованиях занимает ключевые позиции именно потому, что этот способ организации концептуального пространства в языке призван выявить некоторые принципы языковой категоризации, отвечающие в системных связях формы и содержания знака за его семантическую мотивированность. Отсюда проистекает важность не только постановки проблемы семантически многомерных знаковых систем, но и решения вопросов о моделируемом характере их когнитивного содержания.
Несомненным достоинством когнитивной парадигмы лингвистических исследований является ее принципиальная непротивопоставленность всем предыдущим версиям изучения языка, учет существующих достижений и стремление объяснить и преодолеть возможные заблуждения предшествующих этапов изучения языка. Кроме того, что особенно важно, характер когнитивной науки таков, что она может вбирать в себя и перерабатывать в требуемом ключе, давать направленную на решение собственных задач интерпретацию множеству самых разнообразных концепций языка / речи, ибо все они так или иначе позволяют приблизиться к сущностным механизмам изучаемого объекта. Поэтому концепции и методология структурного, системного, функционального направлений лингвистики, психолингвистики находятся в отношениях дополнительности с когнитивно ориентированными описаниями языка. Основные положения когнитивной теории, конечно же, не являются в большинстве своем абсолютно новыми (ибо и сами решаемые проблемы не новы), но сам характер постановки проблем, их ранжирование, ракурсы рассмотрения, приводящие к радикальному изменению традиционных приоритетов в изучении языка, поистине позволяют приписывать когнитивизму революционные черты. И этот особенно «потрясающий» научный характер просматривается в методологии данного направления.
Для того, чтобы установить постулаты когнитивной семантики, необходимо кратко представить предпосылки их формулирования. Будучи феноменом эпохи, когда наука приобретает глобальный характер, когнитивная наука оформилась как комплекс междисциплинарных исследований (основные физика, математика, кибернетика, нейронауки, психология, лингвистика, философия, логика) в области изучения комплекса деятельностей, объединяемых в рамках познания, cognition (не абсолютные синонимы) с возможным машинным моделированием подобных процессов (широко известные машина Тьюринга и тест Тьюринга). Особое место в этом комплексе деятельностей отводится планированию действий и решению задач как специфических «человеческих» сложных видов деятельности, являющихся настолько многофакторными, что для того, чтобы их смоделировать, оказывается необходимым смоделировать и все другие виды когнитивной активности. Особенно важным в этой связи оказывается решение проблем обыденных знаний, здравого смысла и, главное, сути творческого. Кроме того, актуальной для когнитивно ориентированных исследований стала проблема интенциональности любого вида деятельности человека. Данная философская проблема получила определение и описание в трудах Э. Гуссерля (см. анализ данной теории применительно к психологии [Алмаев 1997], применительно к когнитивной науке [Панина 2001]), который представляет интенцию как направленность сознания на объекты мира (ноэмы) и переживания субъекта. Признание принципиальной интенциональности любых актов сознания ставит вопрос и о самом объекте интенции как носителе всех возможных приписываемых ему сознанием определений «определимом иксе». Это в первую очередь выводит на передний план осуществление сознанием категоризации явлений и субъективной его основе (наличия субъекта категоризации и точки зрения на объект). Дальнейшее действие интенции осуществляется в процессе концептуализации находящегося в поле зрения объекта (предложение определений для «определимого икса»). Интенциональные состояния сознания описываются когнитивной наукой с точки зрения заинтересованной направленности на объект, а потому подобные состояния выступают как чисто человеческие, немоделируемые машинным способом, и составляют еще одну важную особенность действия когнитивного аппарата. Проблема объектов интенционального отношения формулируется также и в терминах пропозициональных установок [Perry 1999]. В результате акцент когнитивных исследований делается на выявление внутренних ненаблюдаемых процессов, осуществляемых сознанием человека, происходящих между «исходной ситуацией», получением входной информации, стимула и результирующим выходом, реакцией определенным поведением человека. Особая роль при этом, безусловно, принадлежит языку как универсальной кодирующей системе, позволяющей и вводить информацию, и кодировать результаты на выходе.
Первая важная проблема, которую поставила перед собой когнитивная наука, есть проблема архитектуры когниции и связанная с ней версия способов обработки информации. Одна из ранних версий устройства человеческой когниции так называемая «компьютерная метафора» и соответствующая ей модулярная модель действия когнитивных механизмов. Согласно этой модели человеческая ментальная деятельность состоит из ряда относительно автономных модулей, каждый из которых обладает собственной функцией (специализацией) и определенной локализацией, модули эти генетически заданны. Соответственно, данная модель предполагала версию последовательной обработки информации, согласно которой информация становится доступной следующему модулю только после ее обработки предыдущим. При этом сам процесс обработки информации рассматривался первоначально как операции с физическими символами подобно операциям, производимым компьютером, что, безусловно, ограничивало данную версию. Иную картину предлагали коннекционистские модели архитектуры когниции. Согласно этим моделям интеллект представляется как определенная система связей в мозге человека, в которой когнитивная деятельность осуществляется за счет ассоциаций, возникающих при активации некоторых узлов этих связей. Коннекционистские модели поддерживали идею параллельной обработки информации, отсутствия изолированности модулей.
Второй важной проблемой, стоящей перед когнитивной наукой, является проблема определения способов репрезентации знаний, источниками формулирования которой можно считать труды Платона, концепцию врожденных идей Декарта [Панина 2001: 39]. Представление этой проблемы предполагает учет субстанционального и структурного компонентов репрезентаций. Со стороны субстанции определяется содержание репрезентации, т.е. то, к чему относится представленная информация, со стороны структуры выясняется формат хранения этой информации в памяти, т.е. способ кодирования содержания. На данный момент вопрос о формате репрезентации остается одним из самых дискуссионных в когнитивной науке. Как известно, в качестве основных вариантов структур репрезентаций предлагаются пропозиции, фреймы, схемы, планы, сценарии. Вопрос о формате репрезентаций тесно связан также с обсуждением вопроса о репрезентационном коде для информации вербальном или невербальном. В настоящий момент наиболее распространенной считается точка зрения А. Пейвио [Paivio 1971] о двойном кодировании информации образном и вербальном.
Аксиомой когнитивной науки явилось также положение о единстве всех когнитивных процессов: мышления, сознания, восприятия, памяти, воображения и языковой способности, признание чего ведет к необходимости изучения любого вида когнитивной активности (в том числе и изучения языковой / речевой деятельности) как неизолированного, вписанного в систему других взаимосвязанных видов (ср., например, когнитивную концепцию активного восприятия [Солсо 2002]). Положение об интенциональности человеческого сознания позволяет описать специфику его деятельности, что является задачей всех наук, объединяемых в русле когнитивистики.
Важнейшими чертами когнитивной семантики, по Е.С. Кубряковой [Кубрякова 1999], являются следующие:
1) новый подход к интерпретации значения и связывание его с сознанием;
2) опора в первую очередь на вещный, или же телесный опыт общения человека с миром; попытка установить значимость и конкретный характер простейшей категоризации того, что получает человек при непосредственном восприятии и как происходит его структурация в простейших типах человеческой деятельности;
3) выдвижение в когнитивной семантике целой серии понятий, отвечающих на вопрос о приемах или же способах этой структурации; все эти понятия так или иначе помогают ответить на вопрос о том, как думает человек и чем ему здесь помогает язык;
4) стремление выйти через детальный анализ языковых форм со всей спецификой «упаковки» в них человеческих знаний к пониманию того, как работает человеческий разум.
Принципы когнитивной семантики и ее приоритетные направления дополняют, углубляют и исправляют существующие сегодня версии лингвистической семантики, будь то концепция референциальной семантики, концептуальная теория или коммуникативная семантика (см. анализ этих и др. семантических теорий в [Ирисханова 1996]). Когнитивная семантика претендует на глобальность охвата семантических ипостасей.
Лингвистическая семантика (и эже лексическая) основывается на таких основных положениях, согласно которым различаются смысл и значение языковой единицы. Значение, таким образом, выступает как устойчивое, социальное, конвенциальное содержание, а смысл как индивидуальное, изменчивое, подлежащее актуализации содержание. Исходя из этого, семантика может рассматриваться как изучающая только значения или описывать и значения, и актуализируемые ими смыслы. В когнитивной лингвистике данная типология значений, выделяемых по степени обобщенности, приобретает значительно более глубокое осмысление с позиций динамики ментальных репрезентаций и репрезентаций языковых. Одним из важных последствий углубленного изучения данной проблемы является переработка взглядов на один из самых широко закрепившихся тезисов Ф. де Соссюра (даже среди тех, кто считает себя «постструктуралистом») о жесткой дихотомии языка и речи. Как следует из теории семантики, языковое значение (обобщенное, конвенциальное) до своей конкретизации, реализации в конкретном контексте, существует как виртуальное в совокупности множества смыслов, множества возможных применений. Т.е. до осуществления референции интенсионал задает предельно широкий экстенсионал т.н. «растянутость» виртуального значения [Кобозева 2000: 54], его неопределенность. Виртуальное значение, таким образом, социально и абстрактно. В процессе употребления языковой единицы, осуществления референции, виртуальное значение сужается до актуального, максимально конкретизованного, передает нужный говорящему смысл, базирующийся в свою очередь на виртуальном значении. На пути преобразования виртуального значения в актуальное при передаче смысла естественным образом выделяются два рода смыслов наиболее часто актуализуемые в связи с этим значением в однородных употреблениях и единично, «нетривиально» актуализуемые для данного значения. Соответственно, данные случаи употреблений составляют узуальные и окказиональные значения. Процесс актуализации (в нашем изложении представляемый, конечно, довольно схематично) важная проблема и для когнитивной теории, которая значительно расширяет понятие семантической актуализации как таковой и соотносит последнюю в первую очередь с областью концептуального, ментального.
Обсуждение антиномий дихотомии языка / речи, актуализованного / потенциального, ментального / языкового, содержащееся в системных лингвистических концепциях Г. Гийома и Г. П. Мельникова, позволяют, на наш взгляд, представить более широкий охват данной проблематики и служат прочным общетеоретическим мостом (именно мостом, а не мостиком) для представления когнитивной по преимуществу интерпретации аспектов феномена актуализации. Так, Г. Гийом, в основе учения которого лежит постулат о системности языка, его существовании как системы систем [Гийом 1994: 7], в качестве одного из базовых своих «открытий» в результате размышлений над сутью языкового устройства называет следующее: «под любой реализацией лежит потенция», любой языковой факт «имеется в возможности (в потенции, en puissance) в сознании говорящего перед тем, как появиться в нем в действительности (в реализации, en effet)» [там же: 8]. Этот по сути банальный факт, лежащий в основе дихотомии языка / речи (ее последовательно придерживается Г. Гийом) и перехода языка в речь, позволяет представлять язык исключительно как ментальный феномен, изучение которого должно проводиться, по мнению Г. Гийома, такой областью лингвистики, как психосистематика языка. Язык, таким образом, существует как идеальная система мозга человека и, являясь независимым от мышления, служит его целям, а именно с помощью языкового механизма мышление осуществляет «самоперехват». Для его осуществления используются средства систематизации и организации, ограниченные по своему количеству, и язык в своей структуре дает их отображение. Поэтому то, «что внимательный наблюдатель открывает в самом языке, в собственно языковом плане, это и есть механизмы перехвата, остановки, которые действуют в мышлении» [там же: 54]. Средства, которые имеет мышление для перехвата собственной деятельности носят механический характер, отсюда истолкование языковых механизмов и механизмов переходов языка-мысли в речь как психомеханизмов, «конструктивный принцип которых заключается в поисках удобства перехвата, а также в поиске высшей экономии, обеспечивающей удобство в системе с установившимся, сформировавшимся перехватом» [там же].
Основная часть исследований Г. Гийома сконцентрирована именно на явлении перехода при производстве речи из языка, т.е. на механизмах актуализации (конечно, здесь понятие актуализации выступает в более широком и глобальном смысле). Сам Г. Гийом утверждает, что «слово «актуализация» было мной предложено и постоянно употреблялось задолго до его использования Ш. Балли. И нигде больше актуализация языка, необходимая для производства речи, не была лучше объяснена и показана, как в моей работе по артиклю» [там же: 9].
Таким образом, актуализация есть некий набор механизмов перехода языка в речь, осуществляемого в процессе речевой деятельности, т.е. эквиполентных процессов интериоризации и экстериоризации (ср. когнитивные термины разделения I-языка и E-языка). Это означает, что «языку, экстериоризирующемуся в виде физических знаков, точно соответствует такой же язык, интериоризирующийся ментальными средствами» и «любой шаг, сделанный в сторону интериоризации, вызывает точно такой же шаг в сторону экстериоризации языка, показывает нам, какими были ментальные средства интериоризации» [там же: 74]. Соответственно, речевая деятельность обнаруживает в себе два направления реализации: она реализуется как язык, «когда процесс становления направлен в сторону потенции и одновременно разрывается связь с условиями конкретного момента», и как речь, «когда, направляясь в сторону актуализации, предстает не устоявшейся и связанной, а подчиненной условиям момента» [там же: 129].
Г. П. Мельников подробно раскрывает механизм перехода от мыслимого через языковое к непосредственно выраженному [Мельников 1977]. Этот переход осуществляется от существующего в голове человека конкретного образа, впечатления от предмета, явления и т.п. через формирующийся в процессе «опознания», осмысления абстрактный образ к осуществляющемуся преобразованию данного образа в ментальных процессах категоризации в определенный смысл (концепт). Этот смысл для своего выражения нуждается в ассоциировании со значением языкового знака. Между тем «вопрос, каким образом «стыкуются» единицы субстанции плана содержания с единицами формы плана содержания в психике говорящего» есть основная семиотическая проблема лингвистики. На этот вопрос Г.П. Мельников отвечает следующим образом: «факт образности как конкретных, так и абстрактных психических единиц, а значит, и образности значений и смыслов, делает очевидной возможность вступления значений в связь со смыслами на основе ассоциаций по сходству» [там же: 74]. При этом ассоциация абстрактного смысла со значением может быть одноступенчатой (обозначение в прямом смысле), а может иметь промежуточные ступени (обозначение в переносном смысле).
В акте говорения в сознании говорящего возбуждается конкретный кусок психического содержания (отражающий конкретный воспринимаемый и осмысляемый фрагмент мира), нуждающийся в языковом обозначении, т.е. исходный смысл знаков, которые говорящий использует для этого языкового обозначения. Совокупность всех возможных замыслов, т.е. актуальных смыслов, которые могут быть обозначены с помощью данного знака, представляет собой поле потенциальных смыслов или потенциальную семантику этого знака [там же: 79]. Поле потенциальных смыслов как правило бывает довольно обширным и не все потенциальные смыслы могут быть обнаружены и зафиксированы для знака на том или ином этапе существования языка. Ряд смыслов постоянно воспроизводится носителями языка, ряд смыслов воспринимается как ранее встречавшийся, наконец, ряд смыслов воспринимается как с большой долей вероятности возможный в определенного рода естественных обстоятельствах, контекстах. Такие смыслы предложено называть виртуальными. Следовательно, те из виртуальных смыслов языковых знаков, которые особенно часто используются для актуализации замысла с использованием данного знака, т.е. воспроизводимы (а не актуализуются в результате поиска ассоциации с данным знаком), входят в поле узуальных смыслов данного знака. Эти смыслы социальны, их ассоциация со значением используемого знака также воспроизводима. В качестве нуждающегося в актуализации замысла могут выступать, таким образом, как узуальные, так и окказиональные смыслы, которые, соответственно, могут выражаться множеством способов как тривиальных, так и достаточно нетривиальных. И задача лингвиста заключается в том, чтобы «восстановить все звенья перехода от значения к замыслу, если даже схема переходов такова, что неспециалист эти звенья не осознает, а опирается на них лишь подсознательно» [там же: 78].
Нетрудно заметить, что в предложенной динамической версии языкового выражения, налицо целый ряд активно развиваемых современной когнитивной семантикой принципов организации и взаимодействия концептуального и языкового уровней. Ср.: «когнитивная семантика определяется сегодня нередко как учение о динамике значений, о реальном их варьировании в живой речи, а ее задачи связываются с анализом того, как проявляется подобное варьирование и чем оно может быть обусловлено» [Кубрякова 2002: 23]. Предложенная Г.П. Мельниковым модель 1) предлагает дискурсивное, динамическое прочтение семантики поиск выражения актуального замысла в дискурсе с целью быть адекватно понятым, т.е. направленностью на слушающего; 2) особую роль отводит вариативности языкового способа воплощения мыслимого, творческий аспект выражения говорящим; 3) представляет динамическую модель собственно языкового знака, описывает этапы переходов в структуре его уровней и механизм «стыковки» разнокачественных и разноуровневых субстанций и способов ее оформления; 4) содержит описание динамики семантических процессов «скрытой деривации» и «семообразования» с опорой на представление языковых механизмов организации концептуального; 5) не смешивая концептуальный и собственно языковой уровни, демонстрирует их неразрывную взаимосвязь. Одним их главных плюсов данной динамической модели знака является полностью подтверждаемая современными когнитивными семантическими концепциями интерпретация значения как отражающего фрагмент мира и содержащегося и формирующегося в психике человека, проходящего ряд специфических стадий до своего языкового выражения. При этом важно, что поле смыслов (по сути, концептуальное поле) довольно обширно и определяется опытом и знаниями человека. Актуализация этого поля смысла предполагает непроизвольный выбор языкового знака для ассоциирования с его значением, и мотивы этого выбора заданы не только замыслом говорящего, его произволом, но в первую зависят от знания говорящим законов языковой системы, которая задает параметры возможного выбора. Эта двоякая направленность со стороны актуального замысла говорящего и со стороны языковой системы и должна интерпретироваться для любого языкового выражения. Здесь мы видим тесную связь идей Г.П. Мельникова и Г. Гийома. Именно в этом ключе рассматривается и проблема идиоматичности и мотивированности языкового знака. Цель рассмотрения идиоматичности должна заключаться в установлении параметров двоякой заданности языковых выражений (ибо формирование и функционирование любого языкового выражения, в том числе и слова, есть первоначальное выражение актуального смысла оптимальными средствами, избранными из числа возможных это особенно ярко демонстрируют анализируемые концепции): каким образом выражается актуальный смысл? что входит в данный актуальный смысл? с какими языковыми значимыми формами оказался связан выражаемый смысл? какова возможная «глубина» данной формы какие смыслы она может вбирать и выражать? и т.д.
Задача лингвиста, таким образом, состоит в том, чтобы с опорой на уже существующую языковую форму и ее значение восстановить все звенья перехода от этого значения до замысла, т.е. восстановить сам актуальный смысл (замысел) представить мотивированность выбора его языкового воплощения. Соответственно, «только в тех случаях, когда объективно может быть доказано, что таких звеньев не существует и в подсознании, лингвист имеет право говорить об идиоматичности сложного языкового знака или о немотивированности простого» [там же: 79].
Язык формирующий организм, форма, поэтому уровень собственно языкового представлен формой субстанции содержания значением и формой субстанции плана выражения означающим языкового знака. Значение как форма социально и устойчиво, а сам языковой знак устроен так, что может выражать гораздо большее количество смыслов, подводимых под это значение. «Схематичность» языкового знака, необходимая для выполнения функции языка выражать бесконечно многое ограниченным количеством средств (соответственно, при неограниченном количестве их сочетаний) реализуется как его динамический характер и делает возможным его новое и новое применение к возможному покрываемому им концептуальному пространству. Поэтому существовавшая традиция, ограничивающая себя рассмотрением только собственно языкового плана (значением и означающим языковых единиц соответственно) не может дать и не дает ответов на многие вопросы языкового устройства. Вопрос, откуда берутся дополнительные смыслы, как происходит «расширение / сужение значения», как объяснить сочетаемость единиц, т.к. именно в ней реализуются потенциальные семы, не формулирующиеся собственно в значении (ибо оно форма! и организовано соответствующим образом) и тому подобные вопросы не могли найти адекватного ответа. Ибо ответ этот искался в ограниченном пространстве только системного и это закончилось признанием того, что значение и выражающая его форма находятся в сложных асимметричных отношениях, значение подчас невыводимо, слово обладает множеством невыводимых и непредсказуемых смыслов, пути их появления практически непрослеживаемы, а потому значительная часть языкового немотивированна, либо слабо мотивирована и т.д. Между тем подход от выражаемого с учетом того, что это выражаемое разнообразно и довольно велико, дает нам право искать правил, регулярности и предсказуемости только и в первую очередь тогда и там, где в действие вступает языковое. Выбор этого языкового объясним, ибо язык, как мы знаем, система систем. Когда концептуальное начинает оформляться для своего выражения, когда оно вступает в ассоциацию с языковым значением и что самое важное приобретает означающее, внешнюю языковую форму, тогда вступают в действие все лингвистические теоретические построения, правила и т.п. Поэтому компонентный анализ так ограничен и предлагает оставить вне поля рассмотрения «несистемные» факты они ближе к концептуальному, к полю смыслов, в большей степени индивидуализированы, а потому дальше от сети системных отношений лексических единиц, описываемых набором оппозиций. Поэтому так сложно систематизировать и «предсказать» то, в каком конкретном (т.е. актуализованном) смысле будет употреблена, может быть употреблена та или иная единица, какой смысл она может приобрести, для выражения какого нового смысла может употребиться. Отсюда подчас доходящее до абсурда оппозиционирование языка и речи с любовью к объяснимому «языковому» и ужасом перед разнообразием (которое, естественно, нужно упорядочить) «речевого» [ср. Торопцев 1980] и утверждение наличия немотивированного, случайного в языке. Таким образом, только динамическая версия устройства собственно языкового и тем более его взаимодействия с концептуальным позволяет объяснить все те проблемы, перед которыми пасовала традиционная лингвистическая парадигма. В динамической версии учитывается и роль неязыкового действительности и сознания в их влиянии на языковое выражение, и прагматика (отдельная многопроблемная область для традиционной лингвистики) наличие индивидуальных субъективных смыслов результатов восприятия и осмысления фрагментов мира (внешнего или внутреннего), т.е. точка зрения, интенциональность, заинтересованная направленность на объект, отношение к осмысляемому и выражаемому, а также дискурсивная зависимость выражения смысла в языковых значениях. Только динамическая версия устройства языкового знака позволяет адекватно рассмотреть функции и роль языковой формы в организации концептуального, не множа при этом утверждений непредсказуемого, немотивированного и т.п.
Отсюда вскрывается и корень неудовлетворительности традиционного прочтения идиоматичного и намечаются пути и способы его плодотворного исследования. Само рассмотрение динамики концептуального и собственно языкового, как оно описано выше, позволяет констатировать мотивированность, неидиоматичность любого языкового выражения на пути от содержания к форме и его идиоматичность на пути от формы к содержанию. Ибо именно форма стихия языкового обладает всеми теми характеристиками, которые традиционно привлекали внимание лингвистов в связи с проблемой идиоматичности. Поэтому дальнейшее изложение в работе (особенно касающееся системной мотивированности идиоматичности) посвящено рассмотрению традиционно выделяемых закономерностей устройства языковой формы. При этом еще один недопустимый просчет, который может возникнуть при исследовании сложных взаимоотношений языковой формы и содержания, отказ от их интерпретации с точки зрения постулатов системной мотивированности, ибо в этом случае мы лишаем языковую форму ее собственной стихии существования в системе, где каждое свойство языковых форм мотивировано. В результате мы можем получить лишь набор, констатацию необъяснимых явлений, немотивированных, непредсказуемых и ничего не дающих для объяснения сути языкового устройства, кроме умножения недоумений и признания чрезвычайной сложности и запутанности языка. Поэтому главной задачей при описании именно идиоматичности будет служить объяснение специфики оформления содержания, вскрытие языковых закономерностей формального воплощения концептуального с позиций системной мотивированности. Ибо «удивление» по поводу концептуального разнообразия и невозможности его строго упорядочить, свести к строгой системе правил преодолено когнитивной лингвистикой. Ею указаны пути изучения семантики, предложены модели устройства ментальных репрезентаций, описаны пути переходов от ментального к языковому и находят объяснение многие языковые явления, с точки зрения традиционной лингвистики не объясняемые. Когнитивная лингвистика дает семантические обоснования тем формальным закономерностям и / или отступлением от них, которые были выявлены и описаны лингвистикой традиционной.
Подход «от выражаемого» к воплощению концептуального пропагандирует приоритетность исследования важнейшей функции языка быть формой мысли, т.е. его когнитивной функции (конечно же, учитывая и функцию коммуникативную). Этот подход предполагает привлечение знаний об устройстве и функционировании ментального аппарата человека, его когнитивных способностей, т.к. языковая способность является одной из них и работает по схожим законам и во взаимодействии с остальными когнитивными способностями. Признание того, что в языке воплощается, на языке выражается знание человека о мире (внутреннем и внешнем), язык оформляет и подчиняет своим законам выражаемое содержание, используя собственные средства, дает возможность описывать эти средства в связи с данной функцией. Актуализация как «осовременивание» информации, извлечения ее из памяти с целью сделать актуальной для сознания, с психологической точки зрения описывается «в понятиях разных видов ассоциаций, и в понятии фрейма, с этим феноменом имеют дело при рассмотрении процессов узнавания и категоризации» [Алмаев 1997: 10]. Смежным с понятием актуализации может служить понятие активации, хотя последнее обозначает скорее начальный этап процесса актуализации, механизм ее запуска. Активация определяется как «возбуждение определенных участков мозга в актах мыслительной и речевой деятельности под влиянием тех или иных поступающих сигналов или стимулов, приведение в готовность для дальнейшего использования ментальных репрезентаций концептуальной системы» [Кубрякова и др. 1996: 11]. Сами процессы, приводящие в действие ментальные репрезентации, и, что особенно важно, участвующие в переводе концептуального содержания в языковое выражение, имеют ассоциативную природу. В процессе актуализации, таким образом, актуальный для сознания смысл ищет свое выражение, которое может осуществляться разными способами: с помощью узуальных знаков, либо с использованием разного количества ступеней ассоциативных переходов при выражении окказиональным способом. Именно в процессе актуализации новый смысл формируется в сознании как совмещение ассоциируемых в этой связи ментальных пространств блендинга. Для нас важным представляется, что это формирование в процессе актуализации, этот новый смысл, оказывается направленным на языковое выражение, т.е. для него ищется адекватная форма, которая может уже существовать в языке, либо может производиться специально для выражения этого смысла. Представляется, что построенный на ассоциативной основе бленд не существует в абсолютном отрыве от своего языкового выражения, потому что направлен на это выражение, т.к. до него еще не может считаться окончательно сформировавшимся, а это значит, что он не просто выражается с помощью знаков языка, а испытывает обратное влияния со стороны языка. И в этом случае вступает в силу языковая семантика, языковая форма, языковая система в объяснении своеобразия оформившегося бленда.
Теория концептуальной интеграции, таким образом, описывает глубинные основания ряда свойств языковой семантики, традиционно обсуждаемых в связи с идиоматичностью, неаддитивности смыслов, инегративный, синтетический характер сложных единиц. Тем самым данная теория пересматривает основания композиционной семантики: «современное когнитивное понимание композиционности не отвергает комбинаторности семантики сложных языковых единиц, но ставит акцент на креативном характере построения значения в дискурсе»; при этом «композиционность будет своего рода гарантией некоторой предсказуемости структурных и смысловых свойств языковых единиц, а интегративность залогом эвристичности, то есть творческого характера и интуитивности речевой деятельности» [Ирисханова 2002: 340].
Полученные еще в традиционном и ономасиологическом словообразовании выводы относительно того, что «понимание семантики комплексных знаков как складывающейся из семантики его составляющих и отношений между ними, не удовлетворительно» [Кубрякова 2002: 15] и мотивированность как ведущее свойство производных знаков «не тождественно представлениям о полной мотивированности и полной выводимости значений комплексного знака из значений его составляющих» [там же] послужили подтверждением давно существующего описания языкового знака как определенного рода схемы, способной, по А.А. Потебне, варьироваться и наполнятся новыми смыслами, т.е. условной (в смысле до конца не определенной) структуры. Поэтому как правило языковые знаки устроены таким образом, что необходимо додумать их реальное значение, догадаться о нем. Отсюда «вопрос о том, что можно извлечь из семантики комплексного знака и какие стратегии применяются при этом самими говорящими, остается по-прежнему в числе важнейших проблем теории словообразования» [там же]. Когнитивная лингвистика, стремящаяся решить вопросы того, как реально формируется семантика языковых выражений и как она интерпретируется, поставила эти вопросы в число приоритетных и предложила ряд моделей этих процессов.
Это предопределило интерес когнитивной семантики к изучению возникновения новых значений у производных слов, а также их контекстуального поведения, позволяющего вскрыть множество не эксплицированных в значении смыслов и оттенков смыслов («реальных значений»), всплывающих наружу в подходящих контекстах (т.е. по сути, явления актуализации). Выводы, к которым пришли когнитологи, гласят, что «ментальная репрезентация объекта структурирована в виде пучка ассоциируемых с ним признаков, а ситуация использования его обозначения активизирует лишь ту часть этого пучка, которая может быть «поддержана» либо самой ситуацией, либо партнерами по данной конструкции, т.е. контекстом ее использования» и «слово выступает в речи не в виде «готовой» и предсуществующей речи лексической единицы» [там же: 18-19]. Это влечет за собой «когнитивное объяснение того, какая часть слова (или какой компонент его содержательной структуры) и по какой причине оказывается в активной зоне говорящего (т.е. активизированной в акте речи)» [там же]. Что и требовалось доказать.
Но так как любая медаль имеет две стороны, то данный аспект единиц языка взгляд на них с точки зрения формирования и развития их значения, использования этих единиц необходимо влечет за собой признание того, что все те свойства, которыми обладают эти единицы оправданны с точки зрения их функции, т.е. не только для их порождения, но и для восприятия, интерпретации. Эти свойства формы, структуры и семантики языковых знаков адекватны для их использования и правильного понимания. Таким образом, описанию и объяснению с когнитивных позиций подлежит механизм инференции семантического вывода, который осуществляется при восприятии языковых выражений и который задается этими выражениями. В результате, информативность языковой формы оказывается также приоритетной для когнитивной семантики, и тогда членимость производных знаков интерпретируется как «способность говорящего установить вклад отдельных компонентов в структуре формы в их содержание, а композициональность как особое свойство формы сигнализировать о своем содержании в соответствии с принятыми в языке правилами сочетания элементов в одно целое» [там же: 17] (со ссылкой на [Langacker 1987: 448]).
Так произошло открытие заново когнитивной лингвистикой сущностных аспектов языковых знаков и языка как психического феномена и их объяснение с позиций деятельности мозга и сознания.
Таким образом, значимость проводимых в рамках когнитивной семантики исследований мотивированных знаков в аспекте объяснения идиоматичности очевидна. Осознанная значимость при объяснении лексемного уровня «выхода за пределы знаков как таковых» [там же], т.е. задействование механизма инференции, заставляет признать идиоматичность центральной категорией производимого для этой цели концептуального анализа, т.к. именно идеосемы (к которым можно отнести весь объем не выраженной, но могущей актуализоваться, получить выражение, информации) и есть получаемые в результате инференции необходимые для понимания языковых выражений кванты информации. Это позволяет интерпретировать роль идиоматичности для представления языковых форм «в качестве особого структурного уровня, отвечающего одновременно за накопление и эволюцию семиотической информации» [Антипов 2001 б: 160]. Семантика языкового знака, представляя собой своеобразную «перевернутую пирамиду», разворачивается от выражаемого минимального количества информации, закрепленной на поверхности формальной структуры, через формализованное лексическое значение, включающее интенсионал и импликационал, к виртуальным и потенциальным смыслам, способным актуализоваться в подходящем контексте, и далее ко всему концептуальному объему информации, хранящемуся в инфраструктуре семантической памяти индивида (ср. голографическую модель слова как средства доступа к концептуальному уровню внутреннего лексикона в [Залевская 1999]). Эта динамическая модель знака имеет прямые рефлексы модели, предложенной А.А. Потебней [Потебня 1999; 1989].
Когнитивно ориентированная теория знака А.А. Потебни содержит представление языкового как динамической структуры оформления мыслимого, причем динамическая природа обосновывается не только для внутреннего, концептуального, уровня, задающего развитие и изменение в жизни знака, но в первую очередь устанавливаются динамические параметры устройства означающего, т.е. специфика собственно языковых правил индексирования концептуального пространства. Языковой знак воплощает собой цепь переходов внутреннего во внешнее взаимообратимости формы и содержания. Выделение в структуре знака таких уровней, как внешняя, звуковая форма, внутренняя форма или ближайшее значение, содержание и дальнейшее значение соответствует современному психолингвистическому и когнитивному представлению о формально-семантическом устройстве языкового знака. Кроме того, принципиальные положения теории А.А. Потебни о взаимосвязи языка и мышления, приоритетном положении когнитивной функции языка, внимание к ассоциативным механизмам работы языкового сознания, роли языка для развития самосознания, творческой природы языковой деятельности и мн.др. звучат как никогда современно. Так, созвучным идеям когнитивной семантики является представление о психическом механизме апперцепции и роли слова как его ведущего средства. Этот механизм, сопровождающий создание слова, а равно и речь и понимание, заключается в том, что «полученное уже впечатление подвергается новым изменениям, как бы вторично воспринимается» [Потебня 1999: 99], в результате чего мы получаем новое представление. В апперцепционных процессах участвуют две стихии воспринимаемое и объясняемое, с одной стороны, и та совокупность мыслей и чувств, которой подчиняется первое и посредством которой оно объясняется, с другой. Апперцепция, таким образом, действует везде, «где данное восприятие дополняется и объясняется наличным, хотя бы самым незначительным запасом других» [там же: 102], а потому она есть «участие известных масс представлений в образовании новых мыслей» [там же: 103]. При этом «объясняющими» оказываются не любые «массы мыслей», а обладающие определенной силой, а значит определение апперцепции формулируется с этим необходимым видоизменением как «участие сильнейших представлений в создании новых мыслей» [там же: 104]. В психологическом смысле эта сила определяется как действие одного из базовых механизмов человеческого восприятия, известных в когнитивной науке как различение фигуры и фона [Talmy 1988]: «все находящееся в душе расположено не на одном плане, но или выдвинуто вперед, или остается вдали» [Потебня 1999: 104] это ведущее свойство человеческого сознания, его фокусировка, возможность иметь в своем «светлом поле» лишь определенную часть информации. «Вообще в каждое мгновение жизни все, что есть в душе, распадается на две неравные области: одну обширную, которая нам неизвестна, но не утрачена для нас, потому что многое из нее приходит нам на мысль без новых восприятий извне; другую известную нам, находящуюся в сознании, очень ограниченную сравнительно с первою» [там же]; «знаем мы только мысль, перешедшую в сознание, сложившую с себя те свойства, какие она имела в бессознательном состоянии» [там же: 106]. Основные способы образования рядов представлений, способы апперцепирования, также приводят на ум ряд параллелей с описываемыми когнитивной наукой когнитивными процессами концептуальной динамики, и в частности с уже упоминавшимся явлением концептуальной интеграции, совмещения ментальных пространств. Так, к способам апперцепирования А.А. Потебня относит ассоциацию и слияние, обеспечивающими соприкосновение воспринимаемого вновь, подлежащего объяснению с объясняющим. В качестве средств апперцепции выступают те признаки воспринимаемого, которые дают нам основание соотнести его с прежде известным. Действие апперцепции ярче всего обнаруживается в метафорах, сравнениях, подведении частного под общее и т.д. Слово, таким образом, оказывается средством апперцепции, и в первую очередь, понимания другого как результата апперцепции. Апперцепция в слове, следовательно, всегда двучленна (апперцепируемое, объясняемое и апперцепирующее, объясняющее) и представляет собой «не страдательное восприятие впечатлений, а самодеятельное их толкование» [там же: 126], а потому имеет схожие черты с суждением. Аналогия не кажется надуманной. Для сравнения: блендинг альтернатива теории концептуальной метафоры [Рахилина 2000: 376] являет собой механизм совмещения или слияния ментальных пространств, т.е. отдельных сценариев ситуаций на основе воспринимаемых как схожие черт, в результате которого формируется совмещенное пространство, как бы включающее обе ситуации, способные, таким образом, определяться одна через другую, и привносящее нечто новое в понимание каждой ситуации. Блендинг, таким образом, дает представление о творческом характере языкового сознания в порождении смыслов и их языковых выражений.
Однако, безусловно, понятие концептуальной интеграции способно применяться не только к различного рода метафорам и сравнениям. Концептуальная интеграция может определять и любые «соположения» ментальных пространств, их взаимодействие и взаимовлияние друг на друга, когда в процессе их соединения или совместного употребления в одной структуре каждое из них приспособляется к другому, активизирует релевантные для ситуации совместного употребления признаки [Talmy 2000]. Так происходит, по сути дела, блендинг для самого понятия блендинга.
Так, к примеру, в работе [Ирисханова 2002] объяснительная модель теории концептуальной интеграции с опорой на ее расширительное толкование Л. Тэлми позволяет интерпретировать данную модель как проявляющуюся в особом событийном типе мышления способность «интегрировать разнородные предметы, явления, признаки в единую концептуальную структуру, закрепляя связи между элементами в языковой единице [там же: 342 (со ссылкой на [Talmy 2000: 215])]. В результате, в качестве «концептуального интегрирования» выступает «умение интегрировать в единой концептуальной структуре разрозненные фрагменты референтной ситуации» [там же]. Подобное расширение сферы действия механизма концептуальной интеграции позволяет признавать его действие не только в создании гибридных сочетаний, метафор, но и в любых языковых единицах. Более того, предлагаемое автором статьи объяснение специфики действия концептуальной интеграции для событийных имен предполагает в качестве интегрирования описывать происходящее в такого рода словах наложение по-разному структурируемых категориальных ментальных пространств глагола и имени. Тем самым отрывается возможность усматривать в языковых категориях особый вид ментальных пространств (своеобразное метапространство, организующее собственно «предметную» концептуальную область).
Следующая новая возможность использования объяснительной модели блендинга открывается за счет того, что данное понятие описывает живое, дискурсивное порождение речи, ее творческий аспект, способность говорящего свободно устанавливать семантические связи, объединять разнородные конструкции. В результате, даже «простое заполнение аргументных мест когнитивная теория теперь тоже предлагает представлять как blending предикатной структуры и имени» [Рахилина 2000: 377].
Наконец, расширение сферы применения данной объяснительной модели представлено в работе [Кубрякова 2002] и касается обсуждения проблемы композициональности семантики сложных единиц (в первую очередь, производных слов). Дополняя и уточняя концепцию композиционной семантики Г. Фреге с позиций достижений семантики когнитивной, автор защищает идею интегративности значения производного слова, в котором все части взаимодействуют, а не складываются. При этом любое значение оказывается до конца не определенным, что можно назвать его частичной композициональностью какая-то часть значения выражена и опознается по значению частей слова, а какая-то часть должна быть выведена, дополнена к уже известному для получения целого значения. Более того, эмерджентные свойства слова (автор рассматривает эти свойства на примере прилагательных как прототипического класса в этом смысле, хотя, на наш взгляд, подобные свойства присущи всем словам) особенно ярко выявляются при реальном употреблении под влиянием контекстного окружения, т.е. осуществлении «интеграции складывающихся частей конструкции» [там же: 18], в результате чего вытягиваются одни семы слова и остаются в тени другие. Представление о концептуальной интеграции ментальных пространств позволяет в том числе понять, как возникает семантика целого из семантики частей, а также, как понимается языковое выражение. Это положение оказывается особенно важным по отношению к производным словам, так как они обладают не только внешним, но и внутренним контекстом, совмещая внутри себя разные ментальные пространства не только концептуального плана, но и категориального, собственно языкового.
Наряду с развитием актуальной для традиционной семантической теории проблематики соотношения значения и смысла, позволяющей когнитивной семантике представить динамическую модель языкового знака в аспекте динамики, в первую очередь, концептуального и языкового уровней, новое решение получают также проблемные для традиционной лингвистики вопросы сочетания языкового и экстралингвистического, семантики и прагматики. Желание провести четкую демаркационную линию между «языковым» и «неязыковым» наталкивается на серьезные препятствия, устранить которые путем разработки глобальной интегративной версии семантики с точки зрения переработки информационных потоков познавательными механизмами мозга пытается когнитивная теория. Языковые, системные аспекты семантики лингвистических единиц достаточно изучены в рамках направлений компонентного анализа, трансформационной грамматики и др. [Апресян 1995; Бирвиш 1981; Караулов 1982; Катц 1981; Мельчук 1995; Найда 1983 и др.]. Ряд семантических теорий отказывал предметным именам в системности и считал возможным не включать их в поле зрения лингвистической семантики в силу их «неязыкового основания». Похожая точка зрения исповедуется, но уже с других позиций, и некоторыми когнитологами, когда лексические категории в силу «экстралингвистических» оснований их выделения признаются в принципе не принадлежащими языку, в особенности это касается тех же предметных имен, имен с конкретной референцией [Болдырев 1999]. Что касается берущему начало в семиотической теории знака противопоставлению семантики и прагматики с вытекающими отсюда попытками их раздельного описания, то большинство семантических теорий отказались от подобных попыток, включив описание и толкование «прагматического компонента» в интегральное описание семантики языковых единиц. До сих пор, правда, остается спорным вопрос об объеме прагматического и его месте в структуре языкового знака, о том, является ли прагматика отдельным «компонентом», суммируемым с семами языковой единицы, или же прагматическое настолько разнообразно и неразрывно слито с собственно семантическим, что определить его точное «местонахождение» и функциональную нагрузку отдельно от собственно семантических компонентов не представляется возможным [ср. Заботкина 1991]. Другие теории «гиперпрагматического» толка, основывающиеся на положении Л. Витгенштейна, согласно которому значение есть употребление, возможность выступать в определенных «языковых играх», признают глобальность прагматики, а потому в силу вступает вектор иной направленности включение семантического в прагматическое. Когнитивная теория, как известно, исходит из единства языкового и экстралингвистического, семантического и прагматического в содержании языкового знака, представляя в обновленном виде истолкование самой природы значения как ментально-языкового феномена.
3. Феномен идиоматичности семантики производного слова.
Объективный факт неодно-однозначного соответствия компонентов формальной и семантической структуры производного слова (в большинстве случаев содержание больше, чем форма; ср.: «Одним из специфических и в этом смысле уникальных свойств человеческого языка является то, что более емкий и многомерный по структурной организации «план содержания» не имеет одно-однозначного соответствия более простому по форме и меньшему по числу и дробности единиц «плану выражения» [Уфимцева 1974: 50]), дополненный наблюдением, что в процессе деривации семантика производных слов не складывается полностью из семантики формирующих элементов, имея, как правило, некий Х дополнительный компонент значения (наличие которого обусловлено, в частности, специфическим номинативным заданием рождающегося имени), получил в парадигме структурной лингвистики название идиоматичности (фразеологичности) слова. Слово с идиоматичной семантикой рассматривается не как сложение частей, а скорее как их умножение [Панов 1956: 146], как некая синтетическая единица, новое лексическое образование, не подвергающееся анализу без остатка. Эту особенность производных слов «можно считать общей отличительной чертой производного слова в фузионных языках» [Земская, Кубрякова 1978: 117].
Именно этот феномен возникающих в языке дериватов не позволял генеративной грамматике создать четкую структуру правил, используя которые можно было бы конструировать единицы с заданными свойствами. Слова, обладающие фразеологичностью семантики, «составляют специфику словообразования как особой подсистемы языка и вместе с тем являются камнем преткновения в споре лексикалистов и трансформационалистов, ибо, с одной стороны, они не могут рассматриваться как немотивированные знаки и задаваться списком. С другой стороны, они не могут порождаться строгими грамматическими правилами, так как их значение всегда содержит нечто специфическое, индивидуальное» [там же: 118] (ср. также [Харитончик 1990: 137-138]).
Впервые это свойство слова подробно обосновано М. В. Пановым [1956], хотя на факт отсутствия прямой выводимости семантики производного слова из значения частей, его составляющих, обращали внимание еще Ф.Ф. Фортунатов [1956] и А.М. Пешковский [1959]. Так, А.М. Пешковский писал: «Возьмем слова желток, белок. Первая принадлежность этих слов означает определенный цвет, вторая означает «предмет, обладающий этим цветом», третья (здесь по звукам отсутствующая, так называемая «отрицательная») общую предметность, единичность и т.д. Но где же та принадлежность, которая обозначает «желтое (или белое) вещество яйца»? Очевидно, этот смысл создается только индивидуальным соединением именно этих 2-х принадлежностей и не относится ни к одной из них в отдельности» [Пешковский 1959: 81]; «значение целого слова сплошь и рядом заключает в себе такие элементы, которые нельзя приурочить ни к одной из его принадлежностей» [там же: 84].
В терминах, сформулированных М.В. Пановым, идиоматичность (фразеологичность), согласно своей «этимологии», трактовалась как значимость целого, не равная сумме значимостей частей, поддержанная к тому же прямой аналогией между характером связи частей слова между собой и степенями формально-семантической свободы связей компонентов фразеологизма (ср. [Левковская 1962]). Поэтому изначально явление фразеологичности связывалось в целом с проблемой производности / непроизводности знака, его членимости / нечленимости, факторами деэтимологизации и т.п. Ср. первые «проблемные» определения класса производной лексики: «Под производными словами (пока не дано строгого определения термина «производность») будем понимать только такие слова, значение которых однозначно и стандартно выводится из значений морфем, составляющих эти слова» [Волоцкая 1960: 100], напрямую соотносимые с противопоставлением проблем производности и идиоматичности, как это следует, например, из названия раздела книги К.А. Левковской: «Проблемы производности и проблемы членимости основ. Взаимоотношение производности и идиоматичности» [Левковская 1962: 254].
Подобные противопоставления основывались на признании аналогии между системой морфологии (грамматикой) и системой словообразования («окном в лексику»), на установлении комплекса возможных антиномий процесса словопроизводства регулярности / нерегулярности применения однотипных правил для получения сходных результатов, типизированности / нетипизированности этих результатов, предсказуемости / непредсказуемости свойств целого, полученного после действия этих правил с применением регулярных моделей, выводимости / невыводимости семантического контура новообразования, заданного семантикой взаимодействующих средств и типом отношений между ними и т.п. В результате задавалась своеобразная шкала лексичности / грамматичности «входных» и «выходных» данных процесса словопроизводства, от положения на которой зависели бы индивидуальные свойства дериватов мотивированность / немотивированность (по М.В. Панову), производимость / воспроизводимость, единство / членимость (как формальная, так и семантическая) (ср., например, факторы системы морфологических падежей, семантический статус используемых формантов деминутивные суффиксы, мутационные полифункциональные суффиксы и т.п.).
Таким образом, идиоматичность как явление, отвечающее на первых этапах осмысления этого феномена в рамках зарождающейся теории словообразования за динамику всех асимметрично направленных процессов взаимной координации, порождающих формально-смысловую целостность производного знака, оказалась включенной в круг активно обсуждаемых проблем, касающихся критериев производности / непроизводности, выделимости морфем, определения характера значения выделяемых в слове компонентов и т.д. (ср., в частности, обсуждение этой проблемы в связи с известным «спором о буженине» [Винокур 1959; Смирницкий 1948; 1952; 1954]).
В таком теоретическом контексте идиоматичность, во-первых, связывалась с деэтимологизацией слова, с потерей членимости вообще либо с сохранением только формальной членимости (ср.: малина, смородина, гвоздика и т.п.), в результате чего слова уподобляются лексическим фразеологизмам со связанными компонентами. Наличие у слова такой идиоматичности становилось аргументом в пользу потери им производности. Ср.: «Каждая бесспорно производная основа обладает следующими признаками: 1) общим, выражающим ту или иную лексическую категорию, значением, характерным для данного словообразовательного типа и связанным именно с данным оформлением, выступающим в ряде других производных основ, принадлежащих этому типу; 2) производящей основой, соотносящейся с основой какого-либо другого слова и выступающей на базе этой соотнесенности в качестве семантического ядра данной производной основы; 3) частным значением производной основы, слагающимся из значения данного словообразовательного типа и значения данной производящей основы» [Левковская 1962: 263].
Во-вторых, идиоматичность (помимо обсуждения критериев морфемного анализа) необходимо связывалась с проблемами формулирования значения самих образующих слово частей (см., например, обсуждение этого вопроса в [Михайлов 1989: 22 и след.; Солнцев 1977]): «Вряд ли можно говорить, что значение слова прокрутка равно сумме значений прокрут + ка в силу невозможности точно определить значение этих частей» [Солнцев 1977: 156]. В самом общем виде данная проблема сопрягалась с такой антиномией: производное слово является промежуточным образованием, представляющим собой, с одной стороны, факт лексической системы языка, т.е. обладает индивидуальным значением, а с другой стороны, будучи образовано по одной из регулярных моделей, оно определенным образом грамматикализовано. Именно данный факт образование по правилу влияет на то, что словообразующая морфема, значение которой определяется как значение соответствующей словообразовательной модели, типа, в сочетании с определенного рода основами дает производные, семантическое приращение которых оказывается подчиненным правилу. И именно это типовое и оказывается в центре внимания дериватологов: «При изучении системы словообразования существенно отделить фиксированное обычаем значение слов от системной функции соответствующей словообразовательной модели» [Арутюнова 1961: 34] и, таким образом, «вся доза идиоматичности, содержащаяся в слове, разница между его реальным лексическим значением (часто более узким и конкретным) и значением его морфологической структуры (обычно более общим и расплывчатым) определяется нормой и должно исключаться, сбрасываться при построении системы словообразования Норма дополняет, конкретизует модель при ее реализации, компенсирует недостающие в ней смысловые элементы, отсутствующую расчлененность» [там же: 35]. Исходя из этого, «если дериват выражает лишь то значение, которое предопределено моделью, он менее идиоматичен» [там же: 36]. Данный критерий существенно дополняется наблюдением над тем, что «разрыв между системным значением словообразовательной модели и лексическим значением не для всех слов одинаков. В одних случаях он сведен до минимума или практически отсутствует. В других случаях, особенно в области образования существительных, имеющих предметное значение, он очень велик» [там же].
Наконец, в-третьих, свойства слов, которые расцениваются как идиоматичные, причисляют к проявлению более общего фактора системной организации языковых единиц и системы языка в целом фразеологичности [Янко-Триницкая 1969; 2001]. Фразеология в этом случае является общим названием «для всех отступлений от правил интеграции значимых единиц в одну, более сложную» [Янко-Триницкая 2001: 22], фразеологической единицей, следовательно, будет считаться любая единица, «строение которой не соответствует правилам интеграции значимых единиц данного уровня» [там же], т.е. немоделируемое образование. Фразеологические единицы приняты нормой, но выходят за пределы действия системных правил. Прототипической во всех смыслах фразеологической единицей признается слово. Фразеологичными будут являться, например, нерегулярные чередования, слова с уникальной словообразовательной структурой, различного рода колебания (варианты) в образовании грамматических форм и т.п. Большинство слов, таким образом, будут обладать тем или иным видом фразеологичности, степень которой будет определяется мерой отступления от действия регулярных правил образования и функционирования: «большинство слов в той или иной степени фразеологично, поскольку словообразовательное значение, как правило, более широко и общо, чем лексическое значение» [там же: 26], словообразовательное значение «выводимого» слова «проходит как бы по касательной к лексическому значению базового слова» [там же: 244]. Нефразеологичность слова тем самым связывается в первую очередь с разрядом производных (морфологически выводимых) и мотивированных (семантически выводимых) слов, т.к. их важным системным свойством является моделируемость соответствие образцу. Значение образца включает в себя единство, создаваемое совокупностью всех структурных компонентов аффиксального слова, включая систему флексий, а также сам факт интеграции морфем. Отсутствие фразеологичности, таким образом, констатируется в тех словах, где лексическое значение не выходит за рамки словообразовательного значения образца: «все же есть значительные разряды нефразеологических слов, сконструированных по образцам, в которых лексическое значение полностью опирается на словообразовательное значение» [там же: 26].
Как это четко прослеживается уже в первых опытах дериватологического описания фразеологичности, определение этого феномена предполагает анализ двух связанных между собой аспектов 1) несводимости значения целого к значениям частей (с учетом всех возможных проблем выделения последних и критериев формулировки их значения), наличия некоего добавочного компонента, и 2) невыводимости значения целого из значения составляющих частей. С последним аспектом связаны стратегии синтеза значения производного (см. [Милославский 1980]), формулирование которых выделяет еще один механизм асимметричного функционирования формы и содержания (а в общем и в целом любое проявление асимметрии в процессах взаимоорганизации, взаимокоординации сторон знака, любые признаки немотивированности, любые отступления от «правил» связываются с идиоматичностью / фразеологичностью). Немотивированность выбора словообразовательных средств из числа синонимичных, а также производящей основы из числа возможных (не обязательно синонимичных), получила название «формальной идиоматичности» [Михайлов 1989] (см. также [Ермакова 1984; Милославский 1978; Панов 1956; Смирницкий 1954; Ушаков 1969 и др.]).
Перенесение критерия мотивированности / немотивированности на сферу семантики производных единиц позволяет утверждать, что расширение представления об идиоматичности происходит за счет таких, влияющих на выводимость / невыводимость значения параметров словопроизводственного акта, как «немотивированная неполнота отражения семантикой производного слова семантики исходного», а также «не объяснимое правилами несоответствие между лексико-семантическими вариантами исходного и лексико-семантическими вариантами производного слова» [Михайлов 1989: 31-32 и след.].
Трактовка идиоматичности, таким образом, приобретает черты «узкого» и «широкого» понимания: в первом случае она оценивается как явление, затрагивающее лишь сферу семантики слова (его лексического значения), и определяется как значение целого, не равное сумме значений частей. Причем значение целого «больше» значения частей в нем содержится формально не выраженное «приращение», которое может обладать характеристиками выводимости / невыводимости, предсказуемости / непредсказуемости, регулярности / нерегулярности. Выделение этих характеристик, следовательно, предполагает 1) установление правил, определяющих акт словопроизводства, 2) исчисление и анализ значимых в процессе синтеза дериватов условий и факторов, качественных свойств вступающих в словопроизводственный процесс единиц. Во втором случае идиоматичность выступает как «тотальная» немотивированность ибо процесс создания производных предполагает выбор и реализацию лишь одной возможности из многих, с одной стороны, и неполную семантическую соотнесенность вступающих в словопроизводственный процесс единиц, с другой. В этом смысле идиоматичность связывается с критерием производимости / воспроизводимости и предполагает оценку существующих производных как «структур» или как «единств». Определяется идиоматичность в этом случае как такая характеристика слова, которая делает невозможным представление о его конструировании в момент порождения речи [Михайлов 1989: 29] (см. также [Адливанкин 1979]).
Выделение свойства фразеологичности семантики как свойства производного слова оценивается в качестве важной типологической черты, предопределяющей четкое деление лексики на неидиоматичную (модификация, транспозиция, окказиональное словообразование, некоторые виды мутации) и идиоматичную (ср. [Земская 1973; Ермакова 1984]). Ср.: «Все производные слова с точки зрения семантики делятся на две большие группы. В одну входят слова, лексические значения которых полностью складываются из значений составляющих их частей, например, значение слова столик (маленький стол’) представляет собой чистую сумму значений производящей основы стол и значения суффикса –ик (маленький’). Другая группа это слова, лексические значения которых не представляют собой простую сумму значений их частей» [Ермакова 1984: 5].
В таком виде идиоматичность это чисто структурный критерий, жестко привязывающий морфемную структуру слова к выражаемому ею лексическому значению (тоже формализованному по своей сути), который оставляет без внимания целый спектр важных в процессе образования и функционирования производных знаков явлений, лежащих как в плоскости значения, так и в плоскости формы. В представленном понимании введение такой характеристики слова, как идиоматичность, не обладает особой эвристической ценностью, ибо деление слов на идиоматичные и неидиоматичные предполагает значительное преобладание последних, в результате чего «идиоматичность слова закон, а неидиоматичность отступление. Но в таком случае эта неидиоматичность сама идиоматична. Если в большинстве слов целостное их значение не определено в полной мере, то они сами попадают в число исключений, у которых совпадение морфемного и словесного значений не мотивировано, так как не поддержано всей массой слов» [Панов 1999: 69]. Выстраивается, по сути дела, шкала вариативности значений от более грамматикализованных, типизированных, моделируемых (при модификации, транспозиции) до более конкретных, индивидуализованных (мутация с разными степенями конкретизированности значения), на которой и варьируется степень идиоматичности степень приближенности к грамматическому значению модели либо удаленности от нее. Поэтому возникает вопрос о степенях идиоматичности, т.к. только в этом случае выделение этого критерия релевантно.
Идиоматичность – «показатель моделирования»?
Статичное описание результативной стороны актов деривации, фиксирующее взгляд на отношениях формы и содержания готовых единиц, недостаточное внимание к специфике особого типа значения словообразовательного, не позволяет в полной мере объяснить суть явления идиоматичности, а также причин такого разнообразия в сфере смысловых «приращений», поэтому отсутствие четких коррелятивных правил соотношения формальной и семантической структур дериватов, о чём свидетельствуют, в частности, примеры различных «семантических расстояний» и характера приращений у дериватов, образованных по одной и той же модели, только на первый взгляд служит подтверждением недостаточной мотивированности знака. Ср.: «производные с неидиоматичной семантикой как слова полной, «стопроцентной» мотивированности могут быть противопоставлены по этому признаку производным с высокой степенью идиоматичности как словам относительно мотивированным» [Ермакова 1984: 3].
Гипостазирование моделируемого характера словообразования, стремление четко обозначить факторы этой моделируемости исходя только из самой системы неизбежно провоцирует повышенный интерес к явлениям, действительно, на первый взгляд, нарушающим эту системную упорядоченность, не укладывающимся в установленные схемы, в результате чего особую значимость приобретает исчисление возможных причин появления семантических разночтений и главное установление системных критериев их упорядочения.
К комплексу таких критериев, представляющих семантические «приращения», «надбавки» в системно-упорядоченном виде и свидетельствующих об их возможной типизированности, регулярности, выводимости, относятся: 1) подчиненное правилу взаимодействие между значениями производящей основы и форманта (деривационная модель), регулярно «поставляющее» предсказуемые семантические «приращения» (см. работы И.С. Улуханова, В.В. Лопатина, И.Г. Милославского) типа «охотно», «профессионально», «больше, чем обычно» и т. п (ср. также противоположение «лексических» и «синтаксических» приращений [Ермакова 1976; 1977; 1984]). В основном, это словообразовательные модели, по которым образуются дериваты со значением лица (производящего действие, обладающего признаком и т.п.), с суффиксами –ист, -чик, -щик, -тель, -арь,- ун, -ник и пр.; 2) зависимость появления приращения от способа словообразования приставки реже реализуют «приращенные» значения (помимо случаев так называемой эллиптической мотивации), чем суффиксы; 3) принадлежность производных к классам лица (менее идиоматичны, возникающие приращения часто регулярны, предсказуемы), не-лица (животное, предмет) (высшая степень идиоматичности), признака (менее идиоматичны) и т.п.; 4) семантические и грамматические параметры производящих и производных: а) частеречная принадлежность идиоматичность более свойственна лексическому значению существительных ввиду большей конкретности этого значения, причем невыводимая, нетипизированная; менее прилагательным и глаголам, б) типы значения мотивирующих: однопризнаковые (чаще качественные прилагательные и глаголы) либо многопризнаковые (существительные, относительные прилагательные); идентифицирующие (создают идиоматичные дериваты) или предикатные (чаще мотивируют неидиоматичные производные), в) тематическая группа, в которую входят производное и производящее (например, названия животных, частей тела человека и т.п.) и т.д.
По мнению Н.Д. Голева, выделяется «два традиционных способа моделирования идиоматичности: лексико- и дериватоцентристский» [Голев 1994: 40]. С лексикоцентристских позиций словообразовательное значение подводится к виду лексического, специфика его «нейтрализуется», идиоматические приращения рассматриваются в общем ряду сем, составляющих актуальное номинативное содержание слова. Для дериватоцентристского подхода характерна типизация индивидуального значения слова, подведение под тип мотивационно-словообразовательного значения (ср.: нахлебник тот, кто живет на чужих хлебах’) [там же].
Наличие в слове индивидуальных приращений смысла с лексикоцентристских позиций является естественным, «нормальным» лексическим состоянием слова, так как это способствует образованию у слова индивидуально-неповторимого смысла, за счет которого оно занимает свое особое место в словаре. Поэтому идиоматическая лексика является ядром лексического поля. При дериватоцентристском подходе как ядерная, первичная предстает неидиоматическая лексика. Дериватоцентристское видение предполагает, в отличие от лексикоцентристского, необходимость и возможность регулярной актуализации в речи внутренней формы слова. Так, модели, стремящиеся к смешанному, лексико-словообразовательному описанию производной лексики, внутренне противоречивы, так как язык не обладает свойством последовательного моделирования словарного состава в его динамике и развитии в направлении дискретизации [там же].
Анализ значимых в процессе словопроизводства формально-семантических характеристик производящего и производного слов позволил 1) выстроить шкалу степеней идиоматичности, положение деривата на которой зависит от комплекса свойств его формы и семантики, и 2) определить дополняющие эту шкалу основные черты идиоматичности лексического значения производных знаков выводимость / невыводимость, регулярность / нерегулярность, типизированность / нетипизированность.
Таким образом, исследование динамики взаимодействия возможных «противоречий», сопрягающихся в ходе словопроизводственного акта, и путей упорядочения, типизации результатов совмещенного действия этих разнонаправленных сил в формально-семантической структуре дериватов в рамках «внутриязыкового», структурного прочтения этой проблемы, приобретает вид исчисления возможных формальных характеристик, вступающих в процесс деривации единиц, и анализа полученных результатов их наложения. Полученные в ходе такого исследования наблюдения являются «полигоном» для дальнейшего анализа причин подобного положения дел. «Причинностный» аспект рассмотрения динамики образования и функционирования формально-смыслового целого языкового знака предполагает постановку акцента на номинативной природе деривационного процесса и его результата мотивированных дериватов. Это позволяет значительно глубже исследовать причины появления и «размер» «люфта» между смыслом частей и целого.
Вывод М.В. Панова о целостности и цельности, синтетичности и синкретичности слова, типизированные («в системе») части которого устанавливают внутренние отношения («в норме») всегда индивидуально (системное при этом является «веером» возможностей, отправной точкой, из которой расходятся обусловленные этими возможностями и намеченные лишь «штрихами» пути образования индивидуального значения), позволивший провести аналогию между фразеологизмом и словом, оказывается чрезвычайно важным, т.к. заставляет осмыслить как раз номинативную природу слова (ибо именно этот его статус и обусловливает возможные различия).
Дальнейшее развитие словообразовательной теории характеризуется повышенным вниманием, в первую очередь, к семантическим аспектам деривационного акта в целом и участвующих в нем единиц в частности и связано с определением специфики и особого статуса такого вида значения, как словообразовательное. Именно характер этого значения, его взаимодействие с лексическим значением мотивированных единиц активно обсуждается лингвистами, и именно с этим этапом развития теории словообразования связан в том числе повышенный интерес к явлению идиоматичности (ср., например, обзор, данный в [Кубрякова, Харитончик 1978], где отмечается, что в исследованиях по языку во всем мире «на первый план вышли проблемы, относящиеся к содержательной стороне языка» [там же: 112], и активно обсуждаемым в этой связи оказывается именно свойство идиоматичности производных слов; см. также материалы сборников «Актуальные проблемы русского словообразования», в которых исследования, так или иначе затрагивающие проблемные вопросы семантической организации производных слов, обязательно включают обсуждение условий возникновения и характера смысловых «наращений», «надбавок», возникающих в процессе формирования семантического контура деривата не как суммы значения морфем, а как возникновения «нового качества», как логической «конъюнкции», что позволяет порождаемому слову быть наименованием). Задачи развития семантического словообразования на этом этапе необходимо предполагали обсуждение вопросов семантического устройства вторичных единиц номинации в комплексе проблем, касающихся принципов организации основных словообразовательный категорий и единиц (как элементарных, так и комплексных), таких, как словообразовательные пары, ряды, цепочки, парадигмы, типы, категории и т.д., и в конечном итоге решение этих проблем связывалось с определением моделируемого характера словообразовательного значения.
Если начальная стадия развития теории словообразования опиралась в исследовании возникновения невыраженных смыслов на семасиологический анализ от формы к содержанию, устанавливая при этом все релевантные формальные свойства дериватов и выстраивая возможные корреляционные отношения морфологической формы деривата и выражаемого им лексического значения, то следующий этап стал связан с выдвижением на передний план ономасиологического подхода (точнее, совмещение принципов ономасиологического и семасиологического анализа), позволившего поставить в центр внимания сам деривационный акт, его динамику. Именно с теорией ономасиологического словообразования во многом связана интерпретация специфики словообразовательного значения, характеризующего производное слово как единицу вторичной номинации, что позволило сместить акцент в решении этого вопроса с рассмотрения системно-структурных объединений дериватов и свойственных этим объединениям обобщенных значений, трактуемых как словообразовательные, прежде всего на номинативную природу производных единиц как знаков осуществляемых языковой личностью номинативных процессов, процессов «обозначения разных фрагментов окружающего мира в ходе его познания» [Кубрякова 1982: 21], отражаемого в конкретных формально-семантических особенностях дериватов и их объединений.
Постулирование необходимости исследования взаимоотношения лексического и словообразовательного значений в рамках производного слова для наиболее адекватного описания его семантической структуры, а следовательно и причин, условий и характера семантических «наращений», предполагает обсуждение специфики онтологической природы каждого из этих видов значения, и особой значимостью в аспекте осознания феномена идиоматичности обладают теории лексического значения, позволяющие исследовать «возмущающие эффекты лексики» в словообразовательном моделировании.
В ходе поисков ответов на вопросы о природе и свойствах лексического значения, принципах его формулирования в работах по семасиологии вскрывается его сложный многоплановый характер, внутренняя неоднородность, обсуждается его особый статус как определяемого сферой языкового и неязыкового, связями лексического значения с категориями смысла, понятия, концептуальной структуры в их логической, философской, семиотической, лингвистической, психолингвистической, когнитивной трактовках [Звегинцев 1957; Кацнельсон 1965; Никитин 1974; 1988; 1996; Уфимцева 1986; Шмелев 1973; Языковая номинация 1977 и др.]. Не вдаваясь подробно в обсуждение декларируемых этими парадигмами структурно-категориальных свойств лексической семантики, отметим важнейшие черты и элементы структуры лексического значения, релевантные для процессов формирования и функционирования вторичных языковых знаков. Именно осмысление данных особенностей лексической семантики предопределило изменение взглядов на системную роль идиоматичности в словообразовании, связав эту проблему с моделируемостью семантических параметров семиозиса.
Исходя из того, что лексическое значение есть динамическая, пластичная структура с устойчивым ядром (обеспечивающим единство и понимание данного значения) и подвижными границами, (индивидуально) отражающая в сознании носителей языка обобщенное представление о предмете, процессе, свойстве и т.д., причем представление «наивное», «бытовое», эта структура способна расширять / сужать свой объем, видоизменяться в результате переинтеграции сем и т.п.; это «сложная структура, определяемая общими свойствами слова как знака: его семантикой, прагматикой, синтактикой» [Языкознание 1998: 262], а потому обладающая собственно семантическими компонентами, прагматическими коннотациями и обусловленными ими синтагматическими возможностями (ср. связанные значения). Толкование лексического значения традиционно строится как представление архисемы и дифференциальных сем, необходимых и достаточных для репрезентации представления / понятия, стоящего за определяемым словом, при этом учитывается также существование прагматически значимых потенциальных сем закрепленных в узусе ассоциаций.
Различные семантические теории предлагают разноплановые версии трактовки лексического значения (шире лексической семантики наиболее полного представления разнородных значимых для той или иной лексической единицы компонентов смысла): остенсивное определение лексического значения путем отсылки к обозначаемому предмету (способно быть применимо лишь к референциальным именам), функциональная трактовка лексического значения (идеи позднего Л. Витгенштейна), прототипическая модель значения слова, выработанная в рамках когнитивной теории прототипов и пр. [Харитончик 1992: 31 и след.]. Типология значений слова также довольно вариативна и зависит от выделяемых в нем аспектов.
Так, семиотическая трактовка значения слова основана на представлении компонентов семиозиса и, соответственно, отношений знака отнесенности знака к предмету (денотативный, референциальный аспект), к мышлению (сигнификативный аспект значения, а также прагматический, обусловленный отношением говорящего к обозначаемому), к системе языка (системный аспект, определяемый соотношением лексической единицы с другими единицами внутри парадигматических объединений и в речевой цепи, значимость). Эта наиболее обобщенная классификация находит свою конкретизацию в отношении, в первую очередь, собственно семантического компонента в заявленной типологии значения М.В. Никитина [1996], основывающейся на представлении структур сознания, лежащих в основе формирования того или иного аспекта содержания когнитивного (денотативное содержание знака) либо прагматического.
Собственно лингвистическое, язычное содержание способно содержать как когнитивный (объективное содержание, отражающее свойства познаваемого), так и прагматический (субъективная оценка явления) компоненты. В свою очередь, когнитивный компонент значения заключает контенсиональную (содержание понятия) и экстенсиональную (объем понятия) составляющие, причем данные компоненты вариативны, способны к контекстуальным модификациям, но при этом в контенсионале всегда сохраняется некая ядерная, инвариантная часть интенсионал. Данная типология лексического содержания применительно к формулированию непосредственно лексического значения предполагает наличие в нем, соответственно, прагматического и когнитивного компонентов, причем последний содержит как инвариантную часть интенсионал (набор необходимых и достаточных семантических признаков), содержащийся в толковании лексического значения, так и вариативную, включающую периферийные признаки, не всегда отраженные в толковании, импликационал лексического значения. Входящие в импликационал семантические признаки в той или иной мере обусловлены интенсиональной частью и носят различный характер в зависимости от степени предсказуемости их появления, степени обязательности их импликации. Таким образом, различается сильный импликационал, в который входят с высокой долей вероятности имплицируемые признаки, негимпликационал, куда относятся «невозможные» для импликации признаки, и, наконец, свободный импликационал, признаки которого имеют равновероятную степень возможности появления либо отсутствия [Никитин 1996: 72 и далее].
Разные группы лексики специфично реализуют данную структуру лексического значения: предикатные, сигнификативные имена, как правило, моносемны, лексические импликации в них либо отсутствуют, либо носят предсказуемый характер; денотативные имена, напротив, представляют собой своеобразный семантический «айсберг», заключая в себе «подводный» импликационно-прагматический пласт (ср., например, так называемые слова – жесткие десигнаторы). Безусловно, подобный динамический модус существования лексического значения, предполагающий наличие явно выраженных и виртуальных с разной степенью предсказуемости проявления сем, демонстрирует существование разнородной информации, стоящей за формой слова в сознании говорящего, ибо семы виртуальные являются не менее (а иногда и более) психологически реальными, чем семы выраженные.
Необходимость учета при толковании лексического значения как его когнитивного интенсионального компонента, так и импликационала и прагматической части декларируется, в частности, Ю.Д. Апресяном [1995], особенно в связи с тем, что «типично прагматическая информация часто бывает впрессована непосредственно в лексическое значение слова» [Апресян 1995: 144]; ср. также точку зрения Ф. Растье, который считает более правомерным строить единую семантическую теорию без деления на семантику и прагматику, рассматривать их вместе, т.к. «в общем и целом прагматические условия в основном сопричастны семантической структуре» [Растье 2001: 13]. Это позволяет представить реальный способ существования и функционирования слова во внутреннем лексиконе и очертить его словообразующий потенциал. Таким образом, сложная многокомпонентная структура лексического значения, стоящая за выражающей ее компрессивной формой, предполагает импликацию множества разнородных семантических признаков 1) содержащихся в толковании лексического значения, но обладающих статусом второстепенных, 2) не выраженных, но обязательно имплицируемых (сюда можно отнести и сферу культурно обусловленных коннотаций), 3) потенциальных, входящих в широкую ассоциативную сеть лексемы, включая также и индивидуальные ассоциации («виртуальным является всякий латентный элемент ассоциативной памяти говорящего, актуализация которого зависит от переменных факторов коммуникативных условий» [Pottier 1974: 68] (цит. по [Растье 2001: 45]). Виртуальный статус подобных компонентов семантики переходит в реальный в процессе непосредственного функционирования в акте коммуникации в целом и словопроизводственном акте в частности, то есть в динамических процессах актуализации.
Все это разнообразие имплицитных сем, приходящееся на долю идиоматичности, определяет потенциал как собственного семантического развития лексической единицы, так и ее функционирования в качестве мотивирующей базы создания производных: «порождающая способность у слов нефразеологичной семантики, как правило, более ограничена, чем у слов, семантика которых фразеологична» [Ермакова 1984: 43]. Помимо этого, именно идиоматичность придает слову статус индивидуальной лексической единицы, обладающей неповторимым, индивидуальным значением – сферой отражения национально-культурной специфики семиотических систем. Именно благодаря идиоматичности в слове «за кадром» содержится имплицитная культурная информация, отражающая опыт общения и обращения с тем или иным предметом, элементом действительности [Звегинцев 1957]. Ср.: «Мысль оставляет языку большую свободу в выборе способов ее выражения и даже в степени полноты ее передачи. На этой основе и возникает многообразие языков, которое увеличивается еще более за счет различий в обстоятельствах материальной и духовной жизни народов» [Никитин 1996: 90]; «наблюдение за традиционно выраженными и не находящими выражения признаками могло бы пролить свет на старую проблему национального своеобразия разных народов, отражаемого в языке» [Милославский 1975].
Поэтому идиоматичность определяется как свойство, отвечающее за динамику функционирования формально-семантической структуры знака, оказывается ответственной за его развитие (см., например, [Голев 1989; 1994]), содержит потенциал его возможного изменения, в частности, формирования многозначности, происходящего с опорой на ассоциативный потенциал лексемы. Особую роль идиоматичные компоненты играют в процессе порождения новой лексической единицы (лексико-семантического варианта), т.к. являют собой зачастую «конечную семантическую установку словообразовательного процесса» [Харитончик 1990: 139], и, таким образом, «благодаря идиоматичному компоненту, производное слово попадает в словарь, и, вероятно, именно эта семантическая информация является той отправной точкой, от которой начинается дальнейшее семантическое развитие производного слова» [там же]. Ср. приведенную Н.Д. Голевым формулу возникновения нового как специфического результата «функционирования старого, известного, т.е. функционирования, приводящего к изменению, развитию» [Голев 1989: 29]: «H = S+h, где H содержание высшего, S содержание, заимствованное высшим из низшего, h прирост сложности, специфическое содержание, присущее только высшему». При этом возникает вопрос, формулировка которого отражает парадокс развития: откуда появляется h, которого не было в низшем? [там же: 225] (со ссылкой на [Коблов 1968]). «Прирост сложности» и приходится на долю идиоматичного в деривате, и закрепление производного как новой самостоятельной единицы обязано именно наличию этого «прироста»: «акт образования слова это не только свободное комбинирование элементов, но и одновременно образование самостоятельного элемента участника будущих комбинаций. Наличие элемента детерминации будущим отличает образование слов от образования «свободных» единиц, которые «распадаются» после их употребления. Само возникновение механизма лексической деривации/мотивации связано с потребностью фиксировать дискретные, самостоятельные семантические константы в соответствующих формах, т.е. в формах, обладающих свойствами устойчивости, воспроизводимости, компактности. Поэтому и при синхронном производстве слов сам выбор лексической формы в известном смысле говорит о возникновении в речи у говорящего единицы «для постоянного пользования», единицы, в которой наличествует семантический «прирост сложности» (h), требующий особого устойчивого выражения» [там же: 31].
Это предполагает отказ от некоторого «буквализма» в приложении термина «фразеологичность» по отношению к слову (ср. [Жуков 1978]), т.к. первоначальное осмысление этого качества направляло ракурс исследовательского внимания на поиски выводимости и предсказуемости значения производных единиц и констатацию невозможности этого сделать в большинстве случаев (причем предсказуемым и выводимым должно быть лексическое значение). Ср. вывод И.Г. Милославского, исследующего проблемы словообразовательного синтеза: «сколь бы ни была сложна процедура получения значения целого из значения частей, мы никогда не сможем получить из таких последовательностей морфов, как подснежник, подберезовик, намордник, наглазник значения цветок’, ’гриб’, ’сетка или повязка’» [Милославский 1978: 46]. Только признание специфики номинативной природы дериватов позволяет переосмыслить качество возникающего в процессе знакообразования эффекта идиоматичности как зачастую неизбежного и необходимого, а потому это признание позволяет модифицировать определение идиоматичности, приблизив его к категории имплицитности: «идиоматичность целесообразно понимать как невыраженность некоторой части значения производного формально выделяемыми в ним частями, а не как невозможность определить значение целого по значению его составляющих» [Ермакова 1977: 13]. Это дает возможность разграничивать невыраженные в поверхностной структуре деривата компоненты значения с точки зрения их выводимости и невыводимости, в результате чего на долю фразеологизации остаются производные с невыводимыми значениями, а производные с невыраженными, но подразумеваемыми значениями квалифицируются как лексикализованные [Кубрякова 1981: 56-57].
Отражение связи возникновения идиоматичного компонента значения с номинативным заданием слова и в целом с его особой ролью как компактной, «компрессивной» единицы номинации ярко охарактеризована М.В. Пановым: «Слово называет. С помощью слова из бесчисленного множества выделяется ряд предметов, обладающих общим признаком. Но эти признаки не могут быть даны сколько-нибудь полно составом слова. Ведь тогда слово превратилось бы в описание. «Конкретность опыта беспредельна, ресурсы же самого богатого языка строго ограничены» (Э. Сепир). Поэтому-то слово, называя, сообщает больше, чем его состав» [Панов 1999: 67]; «Для слова как назывной единицы это очень важно. Не надо для каждого рода объектов подыскивать название, полностью раскрывающее их специфику. Сказали выключатель, а о том, что он же и включатель, и притом не человек, а прибор, молчок! Для названия этого наброска, созданного морфемами, достаточно»; «И без такой свободы в выборе состава слова (т.е. свободы остановиться на морфемной неполноте, недосказанности) само название было бы невозможно» [там же]. «Между смыслом частей и смыслом целого получается зазор, люфт. Это обычно для слова, это норма для него» [там же].
Таким образом, специфика природы номинативного акта, отраженная в его результате производном мотивированном слове, задает его образование и существование как «намека», опора на который обеспечивает доступ к стоящей за словообразовательной формой информации. Этот доступ может быть облегчен либо затруднен в зависимости от множества релевантных для организации поверхностной структуры деривата факторов, значимых в акте номинации, но так или иначе производное слово как единица двойной референции представляет собой совершенно особую структуру передачи (хранения, накопления) знаний, обеспечивающую, в первую очередь, эксплицитность этой передачи. И признать за производным статус особой иконической микроструктуры знаний о действительности и о системе языка позволяет его главный признак мотивированность.
Идиоматичность – «феномен мотивированности»?
Мотивированность всех аспектов связи звучания и значения производного знака, наличие внутренней формы, способность представлять информацию об именуемом объекте (шире ситуации именования, в которую он включен) расчленено, с опорой на старые знания, предполагает совершенно особый модус существования производного как наиболее яркого знака системности языка, взаимной координации всех его уровне