1.Ложь,предательство,боль,правда.2.Свадебный фотограф.3.Свадебный фотограф2.Сердце инвалид


***********************************************************************************************
Ложь. Предательство. Боль. Правда.
https://ficbook.net/readfic/2021065
***********************************************************************************************
Направленность: Слэш
Автор: Liminella (https://ficbook.net/authors/156484)
Беты (редакторы): Finiks
Фэндом: ОриджиналыПерсонажи: Мэ и Мэ, а так же: зэки, сокурсники и девушка фоном.
Рейтинг: NC-21
Жанры: Ангст, Юмор, Драма, Экшн (action), Психология, Философия, POV, Hurt/comfort, SongficПредупреждения: Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика, Групповой секс, Кинк, Секс с использованием посторонних предметов
Размер: Макси, 261 страница
Кол-во частей: 23
Статус: закончен
Описание:
Я думал, что мой персональный ад начался чуть больше года назад. Оказалось, что его завуализированные предпосылки маячили на горизонте гораздо раньше.
Посвящение:
Моему Волку, который помешан на всяких документалках. Спасибо, Дорогой, что согласился выступить моим консультантом в этой работе :*
Публикация на других ресурсах:
https://vk.com/yaoi_history
Примечания автора:
Все необходимые комментарии будут под каждой главой.
Эхх... Не скатиться бы в стёб!
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/216ec/1KAPuVP9ggM.jpg
Большое спасибо Хим (HIMERRA) за все твои бессонные ночи в которых ты искала арты)) Лю тя, ДруХ! :*
Лёша: http://i074.radikal.ru/1501/59/e54399113a12.jpg
http://s013.radikal.ru/i324/1501/5e/8a6ae945a077.jpg
Масик: http://s52.radikal.ru/i135/1501/a2/d569edb61463.jpg
Элай: http://s014.radikal.ru/i326/1501/94/3f3abcc7cc37.jpg
Так же спасибо Finiks, которая увидела Элая по-своему))
Элай: http://2.bp.blogspot.com/-hWfXdatFI5o/UE3FKoMeV9I/AAAAAAAAinY/kP-JZOT_cQw/s1600/404067_403053526414710_1560094081_n.jpg
Спин-офф: "Свадебный фотограф" - http://ficbook.net/readfic/2551789
Свадебный фотограф 2: сердце-инвалид - http://ficbook.net/readfic/3060297
========== - Первая глава - ==========
Я думал, что мой персональный ад начался чуть больше года назад. Но оказалось, что его завуалированные предпосылки маячили на горизонте гораздо раньше.
Глава 1.
- Нет! – выкрикнул я в страхе, заранее зная, что мне не справиться с тремя зэками, зажавшими меня в углу местной душевой.
Вертухаи корректно отвернулись и лишь коварно посматривали на меня из-под своих сдвинутых бровей, блестя мерзкими глазками, скаля пожелтевшие зубы.
- Да неужели? – Пропел утатуированный парень под два метра. - А я сказал «Да»! – Он щербато усмехнулся, сжав пальцы на моём горле.
Воздуха стало катастрофически не хватать, ноги сами разъезжались на кафельной некогда белой плитке, по которой я в поисках спасения сучил стопами, приподнятый уголовником вверх. Мне казалось, что здесь пахнет смертью, так многие говорили, те, кто остался в прошлой жизни, но это не правда, здесь не пахло ничем. Вообще. Стерильная чистота и ничего больше. Та же самая плитка не была грязной, она всего лишь потемнела от времени. Как и всё в этом здании, ему слишком много лет, несколько веков.
- Пус-ти… - прохрипел я, царапая кожу держащей меня руки.
Парни захохотали. Волосатое брюхо держащего меня мужлана задёргалось в такт его смеху, будто мешок с желе. Противно. За что мне это? Видимо, я сильно накосячил в прошлой жизни. Я пытался быть сильным, я хотел с достоинством выдержать всё то, что со мной здесь случится, знал же, что будет трудно. Но не думал, что будет ТАК тяжело. Меня вообще не должно здесь быть.
- Встал на колени и отсосал, сучка! – Приказал всё тот же верзила и плюнул мне в лицо.
Его дыхание разило смрадом. Гадость. Желудок закрутился спиралью, на языке появился привкус, горький и кислый одновременно. Бритая голова урода отливала сальным блеском, а шрам на не раз ломаном носу делал картину его внешности только отвратительнее. Он оскалился и хищно облизнулся. Шрам на правой щеке дёрнулся, когда улыбка исчезла с его рожи. На его теле было вообще дохера рубцов.
Стало мерзко. Противно. Из-за нехватки воздуха заслезились глаза, медленно, но верно выползая из глазниц. Язык нервно дёргался во рту, под ним скапливалась слюна, не имея возможности быть проглоченной. Я слышал, как другие заключённые быстро моются, тихо перешептываясь. Это ропот страха. Я видел отголосками бокового зрения, как они спешили сбежать. Никто не хотел быть причастным, никто не хотел помочь. Как и тогда, я один на один с болью.
- Н-нет, – гнул я своё.
Я не самоубийца, но в поддавки играть не собираюсь. Я не намерен становиться давалкой в этом параде уродов. Моя решимость была стальной с чётким намерением стоять до конца, отстаивая так тяжко залатанные гордость, достоинство, честь… душу. Удар в живот был неожиданным. Меня согнуло, захотелось блевануть, но изо рта потянулись лишь слюни тонкой струйкой. По ногам потекло. Я обмочился. Слишком сильно меня приложило. Ноги подогнулись, и я рухнул на колени вниз, на пол, прямо перед ними. Я ненавидел себя и свой организм в этот миг больше всего на свете. И ещё я ненавидел это место.
Упав, я взвыл от боли. Утром меня заставили прыгнуть с верхней койки камеры вниз, на шахматы.* Так я должен был что-то там доказать. Наверное, то, что я не ссыкло. Шахматы на полу, глаза завязаны, рык из угла справа, оттуда, где зарешеченное окно:
- Новичок боится?
Да, я боялся, боялся сильно. И неизвестно какого страха было больше: ужас от осознания, что сокамерники расправятся со мной, если не решусь на отчаянный шаг, или паника перед мыслью о том, что я точно сломаю себе ноги. Но, не дав себе время на сомнение, я прыгнул. Шахматы я перелетел, они стояли слишком близко к шконке, но ноги отшиб и ударился коленями о нары напротив. Боль звёздочками отразилась в глазах, но я мужественно стерпел, не проронив ни звука, до крови закусив щёку изнутрии.
- Хм! Интересно, – только и услышал я в тишине.
- Какая хорошая поза… - сказал парень одетый в тату надо мной, возвращая меня из воспоминаний к строптивой реальности. – Заебало цацкаться, я не на свидание тебя приглашаю. Зубы всосал! – Прокаркал он прокуренным басом и схватил меня за волосы.
Второй парень тут же встал мне за спину и, схватив меня за предплечья своими крючковатыми пальцами, сжал их до синяков, не позволяя моим рукам взметнуться вверх, помешать, остановить издевательство. Волосы сильно дёрнуло назад, шея хрустнула, я подумал, что голова сейчас отвалится, но нет, это лишь резкий сдвиг позвонков. Вопреки ожиданиям уродов, рот я так и не открыл, лишь тихо промычал. Наверное, зря, но я могу собой гордиться, я сопротивлялся, отстаивая себя до последнего.
Удар слева в скулу, по скользящей в нос и дальше к правому глазу. Тонкий хруст, острая боль, кровь заливает лицо, пульсация в брови. От неожиданности распахнул рот, глотнуть кислорода. Этим-то имбецил и воспользовался. Он так же резко дёрнул мою голову на себя и вниз, одновременно тыкаясь своим кривым, заросшим кучерявыми волосами членом в мой рот. Я взмахнул руками, не пойми как вырвавшись из захвата, пытаясь не упасть, и тут же локти вновь перехватили чужие сильные ладони. Толчок. Слишком глубоко, рвотный позыв, рефлекторно клацнул зубами, попытался.
- Тц… Ррр! – Зарычал надо мной ебанат, наверное от боли скривив лицо.
Пинок ноги по почке справа. Снова нехватка воздуха, лицо в крови, дёргаюсь, извиваюсь, страшно, тошно, больно. Противно от своего бессилия и безысходности ситуации. А парень толкается и толкается, задевая своим пузом мой лоб. Его лобковые волосы заляпаны алым и лезут в нос, когда он входит до упора, по горлу струится солёная кровь. Из-за её вкуса на языке не чувствую ЕГО вкуса. И это радует. В глазах пелена слёз, всё ещё пытаюсь освободиться. Рычу, стону от отвращения, пытаюсь мотать головой, но только больше распаляю насильника, неосознанно задевая его член языком.
- Хахаха, как будто целку порвал. Ништяк, – рассмеялся тот, что имел меня и морально, и физически. Его смеху вторили его дружки.
Я снова дёрнулся, затылок ожгло, он точно выдрал клок волос. А вокруг шумит вода не выключенных душевых головок и слышно сопение ещё двоих парней. Тот, что имеет меня в рот, как последнюю шваль, молчит, он просто тыкается в меня и всё, будто дрочит моими губами себе. Как бы то ни было, пытаюсь держать зубы подальше от его плоти, чтобы не получить вновь порцию презрения. Пиздец, у парня даже дыхание не сбилось, он просто резко и сильно входит в меня и всё. Я всё ещё предпринимаю попытки вырваться, трепыхаясь из последних куцых сил. Тугая струя выстрелила в горло резко, и я захлебнулся. Попытался дёрнуть клочок воздуха носом, чисто машинально, не вышло, а кровь из ноздрей, смешанная со спермой, поползла по лицу, подбородку, шее, дальше вниз.
Меня трясло, я, будто вышел сам из себя и наблюдаю со стороны, как я там, на полу, потерянной тварью стою на коленях, мотаясь из стороны в сторону, почти вишу в воздушном пространстве, цепляясь за реальность, чтобы просто не сойти с ума. Я словно гуляю по кругу, и реальность мешается с воспоминаниями. Слишком остро, слишком невыносимо, но я держусь. Ещё не хватает тут вырубиться. Вижу, как первого парня сменил второй. Его член оказался толстым и коротким. Он пыхтел как паровоз, дёргая меня за уши. Я лишь попытался схватить его за бёдра, отстраниться, но меня снова пнули. Снова боль и унижение, и только память о том, что нельзя смыкать зубы, отрезвляла меня.
- Ризничий, оставь парнишу, мне нравится, когда сопротивляются, – сказал второй первому и ногой двинул мне в пах.
Больно, но не сильно, больше уни-зи-тель-но. Это просто жест, чтобы показать моё место. Слёзы, снова противные слёзы, и кровь, она не останавливается. В голове гул и звон. И боль, она накатывает на пару со страхом того, что будет дальше. Царапаю кожу парня, пытаюсь оттолкнуть, меня мутит, но ему это только в кайф, сразу видно, что зэку нравится не только моё поругание, а то, что я слабее его. Но он не прав. Хватаю этого отморозка за мошонку и дёргаю с остервенением вниз, сжав с силой пальцы. Крик и удар справа, раскрытой ладонью по уху. Звон, смех, голоса. Заваливаюсь на бок, на холодную плитку и вздрагиваю, такое чувство, что барабанная перепонка отвалилась. Вот бы вывернуло, чтобы избавиться от грязи в своём организме, хотя, я и так уже грязный, дальше некуда.
- Надо выбить этой сучаре зубы, чтобы больше не кусался, да и оттрахать хорошенько, взломать его зад. Хахаха! – Сказал третий парень низким голосом и расхохотался так же низко, вибрирующе.
- Вам не за это заплатили! – Новый голос. Богатый эмоциями и странный до потери пульса.
- Жук? – Радостно вякнул Ризничий.
- Спасибо, свободны. Дальше я сам, – гадко сказал тот самый Жук.
Так и лежу. Так и трясёт. Лишь чётко ловлю голоса, понимая, что от чужих слов многое зависит. А так хочется кофе, горький, чтобы прополоскать рот, перебив дерьмовый привкус и уснуть, после такого телу нужен отдых, но я с крайней степенью упорства переживаю вновь и вновь воспоминания, на этот раз специально, того, что со мной произошло, взращивая в себе ненависть, которая даст мне сил.
- Но мы ещё не всё, - как бы напомнил третий парень, что так и не прикоснулся ко мне.
Я слышал в голосах насильников смирение. Странные нотки, надо отметить. Именно за них пытался ухватиться мой ничерта не понимающий в происходящем сейчас мозг.
- И этого достаточно, – фыркнул Жук.
- Но оплата наших услуг подразумевает… - уступчиво заикнулся Ризничий. В голосе не страх, уважение.
- Как и договаривались - блок сигарет. Вечером получишь, хоть работа и не выполнена до конца, но выполнена качественно, к тому же, на правах заказчика, я имею право остановить процесс в любой момент. Не так ли? – Бегло сказал Жук и резко вдохнул.
Его голос. Вот бы глаза открыть, да не выходит. Голова кружится даже лёжа, я словно на пресловутой карусели «сюрприз». Ненавижу парки аттракционов, мой вестибулярный не дружит там ни с чем.
- Если что…
- Нет! Он только мой. Вы своё дело сделали! – Раздражённо ответил Жук, предупреждающе глянув на троих. Было слышно, что он желает их скорейшего исчезновения из поля своего зрения.
- Жаль... Парниша хорош, - тихо ответил, видимо, второй, с коротким хреном.
Шлепки ног по влажной плитке. Кажется, они ушли. Скрип вентиля, и на меня полилась ледяная вода. Она словно острые льдинки царапала кожу, раздражая и возвращая в поганую реальность.
- Твою мать! – Я взвился вверх, резко садясь.
- Не ругайся матом. Будь выше этого, - шелестящее проговорил он, тот, кто остался со мной. И его голос, он так тюкал мой мозг, перебирая архивы памяти.
Зрение плавало, но фокус пришёл. Карие глаза. Узкое лицо. Тонкие губы. Чёрные волосы. Серьга в ухе.
- Л-лёша? – Запинаясь от холода и шока одновременно, спросил я, не веря глазам.
- Теперь меня зовут Жук. Советую запомнить, – просто ответил он, присев на корточки напротив меня, пафосно сплюнув на пол в сторону.
- Т-ты… - я стал запинаться голосом, с трудом выводя языком нужные слова.
- Я, – пожал плечами Лёша-Жук.
Я сидел и дрожал от холода и страха. И этот страх был хуже, чем тот, что я испытал только что. То, что я так старательно пытался забыть, то, что так жадно отвергал, как мою реальность, лгав себе, что мне просто почудился кошмар, всё то, что раздирало меня в клочья, травя гадливостью к самому себе, всё это вновь стало реальным. Просто миг, один вдох, и я вновь заживо сгораю.
- Что ты здесь д-делаешь? – Глупо спросил я, с застывшим лицом и только часто-часто моргал ресницами, думая, что наваждение растает дымкой от паров соседнего душа.
- А ты, бля, подумай? Приколись, Масик, иду я по набережной, смотрю: шикарное архитектурное строение перед глазами. Дай, думаю, зайду. Ко-фе выпью, маффинов пожую! – Саркастично отозвался Жук.
- Н-но это ж-же не к-кафе… - ещё больше спотыкаясь языком, пролепетал я, сильно тупя. Я - грёбаный Винни пух, в голове одни опилки.
- А я-то уже год думаю: и где они? – Задумчиво и спокойно протянул Лёша.
- К-кто? – Не понял я.
- Официанты! – Взревел парень, словно в жопу раненый кабан.
- Ты сказал, что над-до быть в-выше, - напомнил я.
Мой мозг именно сейчас выдал эту информацию, уяснив необходимое.
- Выше кого? - Уставился на меня Алексей.
- Ч-чего, - поправил я Жука.
- И чего же? - Свистяще уточнил парень, сдерживая ярость, сильно сжав кулаки. Его губы скривились, а взгляд ожигал.
- Мат-та... - пробормотал я.
- Молоток, запомнил, - грозно произнёс он и паскудно усмехнулся.
Его лицо - маска презрения. Это страшно, но терпимо, видел уже. Я не знал, что сказать. Просто не знал. Я просто сидел и просто смотрел в глаза своему ужасу. Секунда. Удар сердца с писком в мозг. Виски взорвало болью. От копчика к затылку волна слабости. Давление резью по глазам. Меня всё же вывернуло. Ничего кроме желчи, сгустков крови и спермы, что я наглотался, не вышло. Кроме презрения к самому себе я ничего не испытал. Наверное, я бы сломался, сразу же, как попал сюда, но я уже не тот, кем был когда-то, я попал сюда уже сломанной, но спаянной вновь личностью. Моё мировоззрение изменилось, больше нет оголённых нервов, внутри бетонная стена.
- Вижу, ты рад меня видеть, – расплылся в улыбке Жук.
Пришлось прополоскать рот под водой, пришлось умыться, но образ так и не исчезал. Снова затопило страхом, память - штука злая, но страх внутри меня боролся с пофигизмом, хотелось показать этому кадру, что я не так прост. Только, блин, у меня ни хера не получалось.
- Точно, рад, – заключил он. – Мы сидим в одном блоке. Всё будет классно, – и он, как фокусник сделал пассы руками, растопырив пальцы.
Странно, он здесь уже год, а пока ни одной наколки на видном месте, может под одеждой есть?
- Нет, нет, нет, отвали от меня! – Заверещал я, мотая головой, будто пытаясь достучаться до сознания, которое окунуло меня в потусторонний чуждый мне мир. Внутри словно тумблер переключило. Всё, нервы сдали, силы покинули тело, я отполз от него к стене, не веря в происходящее. Вновь.
Это не может быть правдой. Нет, ни за что. Не хочу этого.
- Кончай истерить и слушай. Слушай внимательно, повторять не стану. Я предлагаю тебе в глазах всех стать моей бабой здесь, – тихо прошипел он, подавшись ко мне.
- Ч-то? Да ни за что! – Заверещал я.
А сердце испуганной птицей царапалось и клевалось внутри, причиняя физическую боль.
- Ну, тогда тебе же хуже, – флегматично заметил Жук.
- Пф! Вновь купишь зэков, чтобы пустили меня по рукам? – Оскалился я, черпая силы в ненависти и обиде, сильнее обнимая сам себя, будто баюкая тело в остатках здравомыслия. – Мне это не страшно. Пусть лучше они, чем ты! – Я пытался его бить по больному - по самолюбию.
- Хахаха! Как забавно, думаешь, сможешь выдержать то, что тебя будут драть все и во все дыры? Нет, ты ошибаеш-ш-шься, – прошипел он. Вот бы ещё язык раздвоенный высунул. - И по кругу тебя никто не драл. Пока что... - уточнил Лёша. - Таковых называют "опущенный", а это самая презираемая каста заключённых.
- Похуй! - Крикнул я, желая сжаться в комок бронированого камня, чтобы действительно всё было до лампочки. Но увы. - И да, я смогу! Смогу выдержать. Лучше так, ублюдок, чем с тобой по доброй воле. – Я не мог поверить в то, что он мне предлагает такое, и это после того, что было.
- Да, я-то ублюдок, только вот, ты фильмов о гламурных тюрьмах Голливуда пересмотрел. Здесь всё иначе. И нет, тебя больше никто не тронет. Пока что… То, что с тобой сделали сейчас, было лишь показательным, чтобы ты уяснил, что ты здесь никто, а быть кем-то - это право надо ещё заслужить! И всё же, если тебя и будут драть толпой, то недолго, – как бы между прочим, проговорил Жук, глядя в стену поверх моей головы.
- Думаешь, я вскроюсь? Не дождешься! Я выживу. ТЕБЕ-на-зло! – Прорычал я, собрав в себе остатки мужества, испепеляя его взглядом.
- А вот с этим я бы поспорил… Думаешь быть "опущенным" это самое ужасное? Нееет, есть нечто хуже. Тобой пользоваться просто побрезгуют. Знаешь ли, тюрьма тюрьмой, а работы на благо мирных жителей по ту сторону решётки никто не отменял, – он выпрямился во весь рост и глубоко вдохнул. - Есть такое производство – литейка. Литьё чугунных конструкций. А ещё есть обрубка на литейном производстве.** Знаешь, как это происходит? – Он цепко посмотрел на меня, склонив голову набок, - Автозак*** с зэками доставляется на завод, эта самая литейка стоит отдельным цехом, ворота открывают, и дяди в форме заталкивают туда осужденных, ворота закрывают. Торчишь там целый день, без охраны, надсмотрщиков, вообще сам по себе, потому что даже совсем упоротые вертухаи не рискуют соваться внутрь. И знаешь, почему? – Он наклонился ко мне. - Потому что меньше, чем через год, будет набор новых зэков на эти чудо-работы, а старая команда – СДОХНЕТ. У них, как правило, мясо живьём отходит от кости. Уровень вредности рабочего процесса, то есть химических испарений, зашкаливает. И их невозможно локализовать.
У меня внутри всё перевернулось. Чего? Как? Что за фигня? Быть такого не может. Или может? Я что-то когда-то слышал про подобное, но это уже совсем кощунство. Хотя, кто меня туда определит? Там работают только те, у кого пожизненное. Правда ведь?
- Конкретно тебе, я могу подарить туда билет, – усмехнулся Жук, глядя на меня.
Видимо, в какой-то момент я стал говорить вслух.
- Т-ты не с-сделаешь этого! – Проблеял я.
Блять, блять, блять, я только что с потрохами выдал себя. Во дураааак!
- Разве? А может, мне будет приятно видеть, как ты увядаешь? Ведь ты всегда так любил себя, так заботился о своей внешности и своём организме. Всякое правильное питание, бесполезная качалка и так далее… - теперь по больному бил он.
Новая волна презрения к человеку напротив захватила всё моё существо в стальные тиски. Да кто он такой, чтобы осуждать меня за мои стремления быть лучше?! По крайней мере у меня была цель.
- Да лучше сдохнуть, чем лечь под тебя! – Зло выкрикнул я, отчаянно храбрясь, по мне точно было видно, что я жертва, загнанная в угол хищником.
- Ха-ха-ха! Ты как обычно не умеешь слушать, – посетовал он. – Я же сказал: «в глазах всех».
- Й-а н-не понимаю, – он меня совсем запутал. Хотелось уйти, сбежать, исчезнуть. Хотелось просто бежать и бежать без оглядки, ото всех и ото вся, лишь бы не видеть его глаз, не слышать его голоса, не осознавать его грубых и циничных слов.
- Ну, мы будем делать вид, что ты мне даёшь, я буду это всячески подтверждать, и тебя никто не тронет. Потому что никто не трогает то, что принадлежит мне, – холодно проговорил он, с таким же холодным взглядом. - Хотя и у меня есть враги, но… с ними просто разобраться.
- Ты тут ч-что, местный воротил-ла? – Я уже и сам не знал, чего ожидать от себя. Внутри всё лютовало и бесилось, возгоралось и тухло, я словно ломал себя вновь.
- Что-то типа, - загадочно отозвался Жук. - До смотрящего блоком мне далеко, но я могу достать с воли всё, что душе заключённого угодно. Ну, и не только. За это меня ценят и уважают, а это даёт определённую власть, - плотоядно улыбнулся он.
В глазах Жука плясало безумие, и я зажмурился. Я больше не в силах выносить этот бред.
- З-зачем тебе это? Зачем тебе я? – Качаясь взад-вперёд, тихо спросил я у него.
- А у меня свои причины. Ну, так что?
- Я ненавижу тебя, – почти выкрикнул, но голос меня предал. Сдал, сел, охрип в начале фразы. Гадство.
- Понял. Отваливаю.
Три шага – ориентация по звуку. Три удара сердца – ориентация по боли. Три мысли: осознать, принять, сдаться – ориентация на выживание.
- С-стой. Я сог-ласен… - самому было противно от того, как жалко я прозвучал.
Стало невыносимо горько от того, что я как последнее ничто выглядел в ЕГО глазах.
- Я и не сомневался. Хахаха! – Жук веселился.
- Почему ты так поступаешь со мной? Зачем играться?
- Узнаешь, Масик, узнаешь. Всему своё время. И... Это не игра! – Проворковал он чересчур манерно, напоказ, и ушёл, весело насвистывая, а я так и остался сидеть под ледяными струями душа, под взглядом охраны, не чувствуя ничего. Абсолютно. Внутри пустота. Но то, что я попал, я понимал, осознавал лишь мозгом.
Комментарий к - Первая глава -
* Действительно в тюрьме есть такое развлечение, как заставить сокамерника прыгнуть на шахматы с верхней полки. К сожалению, разные источники сообщают разные версии мотивов данного поступка.
** "Обрубка на литейном производстве" - В отделениях зачистки и обрубки литья рабочие подвергаются воздействию паров металла и газов. В зависимости от состава обрабатываемого металла это повышает риск отравления и литейной лихорадки. Так же такая работа вызывает феномен Рейнода [Raynaud's phenomen] - синдром вибрации кисти руки - предплечья (HAVS).
В общем-то от такой работы много гадости вылезает в организме работника. На таких работах себя медленно убивают не только зэки, но и те, кто пошёл добровольно за огромный доход. Как показывает практика, такие люди действительно долго не живут, если конечно вовремя не уволятся, но всё равно при этом остаются инвалидами где-то в 89% случаях.
*** Автоза́к - Автомобиль для перевозки подозреваемых и обвиняемых. Используется так же, для перевоза заключённых из мест лишения свободы на установленный судом срок в места работ осужденных на благо цивилизации.
========== - Вторая глава - ==========
Сидеть на кафельном полу, конечно здорово, заставляет задуматься обо всём, что только что случилось, но уж как-то сыро и холодно. Вертухай глянул на меня своими тёмными почти злыми глазами и рявкнул:
- Идти можешь?
Я лишь вздрогнул, возвращаясь в мир реальности.
- Или пригласить заключённых, чтобы тебя отнесли, принцесса?(1) – С каким-то отвращением оскорбил он меня.
Я резко замотал головой. Одного взгляда на мужика в годах было достаточно, чтобы понять, что нянчиться со мной не станут, а уж убеждать охрана умеет, дубинками.
- Тогда хрен ли сидишь, встал, оделся и за мной. Живо! У тебя семьдесят секунд на всё про всё.
И я помчался одеваться.
Конечно, мне хотелось задуматься, какого лешего здесь творится? Не в плане моего стращания другими зэками и их грубого пользования моим телом, а в плане того, что я каким-то чудесным образом оказался в той же тюряге, где и парень, которого я же и засадил за решётку год назад. Хотелось, но не стану. Сейчас я одна сплошная боль и порванные в ошмётки нервы. У меня ещё будет время подумать над всем этим, всё-таки это клетка без развлечений, единственное, что здесь остаётся неизменным - это скука, которая одолевает своей тяжестью с каждым днём всё сильнее. Слишком много свободного времени, которое некуда девать. А Лёша… Лёша это…
Я не верю в судьбу, но её поведение заставляет меня нервничать.
Страдая морально и физически, я кое-как влез в тюремную робу тёмно-синего цвета из грубой ткани с порядковым номером на груди справа. У некоторых заключённых она чёрная. Я видел. Её сами зэки красят каким-то непостижимым образом(2). Но чёрный цвет это не просто выделение из толпы, это привилегии, уважение, блажь. Чтобы надеть такую, надо быть как минимум вором в законе, куда мне, простому смертному, до здешних богов? Пока что я всего лишь человек. Хорошо хоть не таракан, таких давят и гнобят.
Успел впритык. Двое громил более уголовной наружности, чем сами заключённые, в пятнистой форме ОМОНа отконвоировали меня на больничку(3). Зараза, я здесь всего неделю, а уже вешаюсь от местного жаргона, но надо вливаться в стадо, иначе меня перестанут игнорить и станут прессовать.
- Руки за спину. Вперёд, – скомандовал охранник.
Шёл я свободно, без наручников. Руки сцеплены одна другой за запястья пальцами. Это не строгач, обычная тюряга. Идиоты называют это место зоной, но на то они и идоты, ведь разница есть(4), особенно для тех, кто по эту сторону забора.
Я не питал иллюзий по поводу того, что этот поступок у охраны был навеян им чувством жалости ко мне. Какая нахуй жалость? Здесь такой эмоции не существует, хотя самого себя мне действительно было жаль.
У моих персональных, на данный момент, церберов на поясе болтались наручники, резиновая дубинка со стальным сердечником и мощный перцовый распылитель. Не аэрозоль, а водянистый, от аэрозоля в замкнутом помещении пострадают все, и охрана тоже, так что толку от него – пшик.
- Стоять! – Громко окликает охранник справа.
Замираю. Эти процедуры бесят, но так положено.
- Лицом к стене! – Голос такой же стальной, как и решётка.
Упираюсь лбом в болезненно-оранжевую краску стены, ноги на ширине плеч. Уже до колик надоевший звон ключей и скрежет металла открываемого замка, после, скрип распахиваемой решётки, они тут везде натыканы. Коридор пустой, длинный, ярко освещён.
- Вперёд.
Пересекаю грань порога, ровно два шага, и вздыхаю. Тут же накатывают воспоминания.
В первый день пребывания здесь я испугался эха в коридоре, поворота ключа в замке, меня тогда просто переклинило, и я осознал, резко, до боли в висках, что я в ловушке. Паника убила во мне здравомыслие, и я дёрнулся. Нет, я не попытался бежать. Бесполезно. Хоть это я чётко понимал, хотя мне очень хотелось унестись отсюда прочь. Но я просто всего лишь опустил руки, они плетями повисли вдоль тела, и вздрогнул. Страх, животный, неконтролируемый страх поглотил меня целиком, отозвавшись острой болью удара поперёк спины дубинкой вертухая(5), и алые всполохи то ли ярости, то ли беспомощности, то ли загнанности возникли внутри, раня тупыми клинками душу, затягивая глубже в боль.
Ноги подогнулись, воздух вырвался из лёгких и слёзы застлали глаза. Я тут же рухнул на колени, чувствуя новый удар дубинки и крик охраны. Мудак, что бил меня, что-то мне говорил, я слышал звук его голоса, шипящие звуки ноток, но не разбирал слов. Гул в голове, пульсация боли в теле, дрожь организма, я агонизировал. Били меня от души, а не душевно. Ещё один удар, и я чуть кишки не выплюнул на чистейший пол. В тот момент я подумал, что моя кровь на этом самом полу смотрелась бы дико и слишком ярко, не к месту. Здесь всё такое серое, унылое, не мёртвое, а будто застывшее во времени. Голос вертухая ворвался в сознание сверлом дрели, он жужжал и проворачивался в висках, накручивая нервы на сверло.
- Руки за спиной. Всегда. Это порядок конвоирования заключённого. Запомни это. Уяснил?
- Да, - пискнул я, ловя воздух ртом.
- Повтори! – В голосе агрессия.
- Не нарушать правил конвоирования и стойки заключённого при этом. Никогда, – отчеканил я на одном дыхании, превозмогая раздирающие меня изнутри ощущения.
- Ещё раз выкинешь такой финт и будешь месяц кровью ссать.
- Ясно, – прохрипел я, чётко понимая, что он не врёт.
Меня вздёрнули вверх за шиворот, как котёнка, даже противно стало, и я тут же заставил себя принять нужную стойку, глотая боль, обиду и разочарование в жизни, выражая полное послушание. Не хочу сдохнуть в этом гадюшнике.
- Лицом к стене! – Вернул меня из воспоминаний амбал.
Снова лоб в бетон, лязг решётки, и вновь потеря надежды.
Она меня покидает вновь и вновь с каждым звоном закрываемой двери, но упорная вера вновь и вновь возвращает её на место, давая мне повод дышать.
Шесть постов за спиной, и мы на месте.
Зашёл в медблок, охрана осталась снаружи. Я же не буйный. Синяя железная дверь резко контрастирует с белыми стенами в стандартную плитку на полтора метра ввысь, дальше побелка. Лампа дневного света, листы с какими-то нужными врачу распечатками, плакаты со строением человеческого тела резко контрастировали яркостью в этом мирке уныния и стерильности, противно царапая глаза. Красочные и подробные памятки о вшах, мондавошках, СПИДе были там же. То ли красный, то ли коричневый пол, тоже плитка, только, как в общественной бане. Отметил, что даже стыки этой самой плитки вычищены до педантичности, ни одной чёрной полоски в стыках. Деревянный стол врача, пара стульев, ширма. Койка, на которой красуются потрёпанные временем и процедурами ремни. На данный момент они удерживают другого зэка. Тощий, весь в страшных и безобразных тату, таких называют промокашка(6), кажется, рёбра торчат. Не брит, с синими и фиолетовыми пятнами по груди. Большие пальцы на ногах, судя по всему, сломаны, в гипсе. Он лежал на койке в компании стоящего рядом охранника-толстяка. Ясно, буйный.
Я осмотрелся - такое чувство, что я попал в камеру пыток. Перед глазами тут же проносится видеосюжет, созданный моей фантазией: ночь, заключённый, доктор-псих, жуткий смех оного, опыты над бедолагой. И никто не слышит криков несчастного. Что-то из разряда: вскрыть человека без наркоза и узнать, за какое время наступит болевой шок, потом уточнить: за какое время «пациент» сдохнет от потери крови. При этом всё мотивировать с чисто научной точки зрения, хотя всё всем уже давно известно. И эта самая промокашка как раз идеально подходила под подобное. Что-то нерадостные мысли меня посещают.
Тело резко и сильно передёрнуло, и предательский холодок вздыбил волосы на загривке. Доктор Самойлович - так он просил его называть - внешне был похож на старичка-боровичка. С бородкой, кудрявые каштановые короткие волосы, не толстый, но с плотной фигурой, в белом халате и чёрных брюках. На ногах синие бахилы. Осмотрев меня, он сказал, что переломов нет, ушибов нет, и ему не ясно, какого хера я тут забыл.
Шикарно, ну прям светило медицины.
Он что-то черканул в листке и гаденько осведомился:
- Как вы получили столь оригинальный раскрас на теле?
С косметичкой баловался, бля!
А, значит, увечия всё-таки есть? Радует, что он заметил.
- С лестницы упал! – «Честно» ответил я с твёрдым взглядом.
- Хм! Вижу, падать вам понравилось, заключённый? – Усмехнулся док. Сюда специально таких набирают, чтобы жизнь мёдом не казалась, или это я такой везучий? – Ха! А попа не болит после падения? – Уточнил он.
Сука. Ещё и издевается.
- Нет, только голова, – спокойно ответил я.
Тюремный этикет, мать его.
- В следующий раз, когда будете падать, постарайтесь не так прицельно, – посоветовал он и юркнул к сейфу в углу кабинета. А он быстро двигается.
- А я и не целился. Я. Просто. Упал. А потом мне так понравилось, что я упал ещё три раза, – съязвил я, зря, конечно, хамство боком выходит.
- Да-да, и всё глазом о ступеньку, - притворно-сочувственно сказал он, капризно выпятив губу и протянул мне анальгин.
Всемогущая штука. В России их три: анальгин, скотч и степлер.
А не, прикольный мужик. Сам всё знает и не палит. А то мне карцер грозит, в любом случае, виновен - невиновен, не важно, главное, что в нарушении порядка участвовал. Но ведь меня ещё и допрашивать будут: кто, за что и почему; и если я их сдам, то буду крысой, а это всё, приговор.
- Спасибо, - выдавил я из себя.
Пусть я теперь и зэк, но не быдло это точно. Небо в клеточку не вытравит и не убьёт во мне человечность, я не позволю. К тому же, скоро подача апелляции, я уверен. Я выйду отсюда. Док в ответ промолчал, лишь странно на меня посмотрел.
Шорох, крик, поворачиваюсь. Зэк вскочил с места, извернувшись ужом и перерезав ленты кожи на руках заточкой(7), спрыгнул на пол комнаты. Охранник дёрнулся к нему неуклюжей тушкой. Зэк шипит, брызжа слюной, быстро осматривается по сторонам, явно оценивая ситуацию, и всё в течение секунды. Уворот от удара дубинкой, проскакивает под рукой, подсечка, охранник летит спиной на пол, на лету вытаскивая перцовый сегмент, но не успевает воспользоваться. Спина громко ложится на плитку.
- Ох! – Звучит сорвано с его губ.
Занос руки зэка с лезвием, изворот охранника, удар ногой по карающей конечности, заточка летит в сторону. Врач кидается к борющемуся клубку. Охранник жмёт на сегмент, струя бьёт в лицо врача. Тот кашляет, пускает слюни, сопли, слёзы застилают глаза, зэк увернулся. Перехват, выворот руки, хруст сломанной грабли охранника. Вой и его широко распахнутые глаза, в них непонимание происходящего. Не дышу, слюна во рту стала каменной, не могу заставить себя шевелиться, тупо пялюсь. Док, невидяще и хрипя, отходит назад, спиной упираясь в стол рядом со мной, зэк подбирает заточку и дёргается вперёд. Лезвие входит в грудь вертухая с мерзким хлюпом и каким-то надрывом, пачкая заключённого кровью. А тот счастливо и бешено улыбается, кидаясь к доку, улыбка переходит в маниакальный оскал.
Три шага, и зэк около стола. Врач дёрнулся к нему наперехват с криком-хрипом:
- ОХРАНА!! – Будто из последних сил, будто крик души. Бьёт по нервам.
С испуга дёргаюсь назад, теряя равновесие, ужас происходящего топит адреналином, и лечу спиной на пол вместе со стулом, больно ударяясь головой и спиной. Хлопок двери. Крик. Топот тракторной подошвы.
- Я не знал, что с ним нельзя ручкаться! – Орёт нападавший. – Я не знал! – Отчаяние и скорбь голоса разлетаются по помещению.
Док смотрит в упор на заключённого. Тот хватает карандаш и метит в глаз врача. Уворот, древко входит в шею. Меня заливает кровью, что хлещет из раненого. Врач так и стоит рядом со мной, только хрипит от боли и зажимает рану. Но кровь неудержимым потоком пачкает и его, и меня, будто говоря: «это конец!».
- Я не знал, что с ним нельзя ручкаться! Я не знал. Не знал. Не знал!! – Продолжает верещать зэк, как заведённый.
Охрана нападает на него. Град ударов, перцовка в глаза, а он так и повторяет свои слова, несмотря ни на что. Это истерика, вереск, брыкания, зэк словно горит заживо, пытаясь вырваться, и царапает в кровь лицо, сдирая кожу, будто пытается очиститься от грязи. И всё продолжает повторять одно и то же.
Будто тумблер переключили, тут клинит меня.
- Что значит ручкаться? Что ЭТО значит? – Сам не понимаю, что говорю, но повторяю одно и то же, дрожа телом и отползая подальше.
Понимаю, что лучше бы мне промолчать, всем своим существом это понимаю, но так же осознаю, что просто так напавший не будет кричать эти слова. Они что-то значат, что-то очень важное. Важное и для меня. Упираюсь спиной в труп охранника и верещу. Тупой шок и страх. Мотаю головой. Встать не могу. Не могу пошевелиться, только и вижу открытые стеклянные мёртвые глаза вертухая. Заточку в груди. Кровь толчками покидает тело в районе раны, выбиваясь из плоти тугой массой по краям от ножа. Перевожу взгляд на автопилоте и вижу, как зэка превращают в месиво. Влажные удары дубинок, скрученные руки, наручники, щелчок замка.
- Что значит ручкаться?! – Снова повторяю я, бешено взирая на картину перед глазами.
Моргаю. Моргаю, вдох, крик вопроса, снова трясёт и слёзы почему-то на глазах.
- Вот ублюдок, уже четвёртый раз нападает на персонал. Всё под психа косит, в дурку хочет, вместо срока, – пыхтит вертухай, пиная берцем скрючившегося заключённого. Тот пускает слюни на пол, лицо разбито, рядом валяются выбитые зубы.
- В карцер его! – Командует кто-то.
Краем сознания отмечаю, что охранник отрывается от зэка, который уже почти каша, с него льёт кровь, такая алая, такая яркая, и она пахнет. Пахнет гнилью и медью. Во рту рвотный рефлекс, но меня не выворачивает, лишь накатывают волны, раздражая организм. Охранник подбегает к доку, но тот в норме. Относительной. Карандаш попал не в шею, а в венку под ключицей, в суматохе сразу-то и не рассмотрели. Не опасно, жить будет, кости спасли от основного урона удара. Но он тоже весь алеет, по халату вниз ползёт ужасающее пятно. Страшно до невозможности. В помещении запах агрессии и боли.
Нападавшего оттаскивают прочь из помещения, тот скребёт загипсованными пальцами по полу, оставляя красный след за собой.
Тут церберы замечают меня и... Начинается новый ад. Этот более сильный, злой, с привкусом тупой боли от нанесённых ударов дубинкой, кулаков и сорванных хрипов охраны. Только и успеваю закрыть голову руками, скрючиваясь эмбрионом на полу. И снова яркий запах меди и солёно во рту. Новые синяки, ушибы и рассечения кожи добавляются к старым ранам, наслаиваются вновь и вновь, принося в мой внутренний мир неразумение и хаос. За что они меня бьют? За что они так со мной? Ведь я ничего не сделал! Я просто спросил, но не за вопрос же меня так. Новый удар и голова раскалывается на части, словно бьётся вдребезги и осыпается осколками боли в мою и чужую кровь, смешанную в единую лужу на полу. Не знаю как дышать. Просто не знаю. Не выходит! Кулаки охаживают спину, но будто по касательной, не чувствую, что это всё, на что способны озлобленные блюстители порядка.
Лежу и вою, рыдаю, пускаю сопли и слюни. И мне ни разу не стыдно за то, что я так жалко выгляжу. Мне самому себя жалко. Жалко, что всё так. Жалко, что я здесь. Жалко, что пострадал ни за что. Мне противно от того, что здесь творится беспредел. Хотя, если задуматься, то парни просто выполняют свою работу. Они всего лишь подавляют бунт и гребут всех, возможно и не очень виновных, чтобы разобраться в ситуации позже. Это как остальным урок на будущее. Я мог бы об этом задуматься, но и этого я не могу. Все мысли - это боль. Все чувства - это боль. Все эмоции - это исступление. Я лишь кусок мяса, и именно ЭТО я должен чётко уяснить.
- И этого в карцер. Потом разберёмся, кто виноват! - Рычит громила, сжимая в руке покоцанные временем и заключёнными наручники.
- Н-не надо! - Хрипит Самойлович. Он бледен, но почти в порядке, испугался больше, чем пострадал.
- Док? Чё это?
- Он ни при чём. Он просто оказался не в то время не в том месте. Хватит его избивать! Оставьте...
И меня отпустили. Шакалы-охранники расступились, создавая иллюзию личного пространства. Сразу возникло ощущение дикой радости и бешеной свободы. Вдох, судорожный и мелкий, но вдох. И боль вернулась вихрем. Я застонал, но всё же смог открыть глаза. На меня смотрело три вертухая. Дока латал фельдшер, невесть откуда нарисовавшийся на этом поприще мини-войны. Труп охранника так и лежал рядом со мной. Шипение рации, это инцидент, о котором цербер кому-то сообщал, наверное Куму(8); о таких схлёстах сообщают напрямую. Данное событие должно быть рассмотрено и обработано в незамедлительном порядке. Кажется, у них тут такие правила.
Не знаю, как я так смог, думаю, в этот момент во мне просто играл адреналин, нервные окончания хлестало упорство, а может я просто всем и вся, а главное себе, хотел доказать то, что я не так слаб, как кажусь. Как бы то ни было, но я встал на ноги. Кряхтя, шатаясь, с безумным желанием рухнуть назад, но встал. Сам встал, превозмогая боль в отбитых конечностях и некоторых частях тела. Я просто сделал это всем назло. Жажда добиться цели - есть сильный двигатель, как физический, так и моральный.
- Ты как? - Грубо бросил мне охранник.
Вот знают же, что они ошиблись на мой счёт, а в глазах ни стыда, ни совести. Сами охранники здесь такие же заключённые, как и осужденные, с такой же мёртвой, как у зэков душой. А вот я ещё не умер, внутренне, во мне ещё живёт хорошее, и сейчас, глядя в эти до безумия тёмные, но такие не чужие, а чужеродные, по-другому и не скажешь, глаза, мне искренне жаль этого человека. Глупо? Может быть. Но мне нравится это чувство и я буду его в себе беречь.
- Жить буду. Обещаю, - глухо ответил я и дрожащей рукой утёр окровавленные губы.
Зуб шатается. А, нет, два. Почки ноют, но терпимо. По крайней мере пока. По себе знаю, что боль вернётся ночью. Ой, язык прокушен насквозь, справа. Промолчу. Только мне ещё швов во рту не хватает.
- Хахаха! - Заржали гиены в форме каким-то странным, сухим смехом. Он карябал слух, и от этого тело непроизвольно сжималось в нечто мелкое, слабое, в тщетном поиске тепла в центре ледяного урагана.
Фельдшер отлепился от Самойлова, который прилёг на койку, и подошёл ко мне. Быстрый осмотр показал, что переломов нет. Охрана, сучары, знают как бить, и чтобы больно было, и чтобы целостность организма сохранить. Кому нужны проблемы с изуродованным заключённым? За таким смотреть надо, да место на больничке выделять. А это никому не удобно, в камере-то животное держать проще, ведь зэки для персонала страны Небо-В-Клеточку - просто стадо диких зверей, прибывших сюда для дрессировки и перевоспитания.
- Что значит ручкаться? – Еле ворочаю я языком во рту, но говорю твёрдо и чётко. - Что это значит? - Предательские слёзы по щекам. И что я так застрял на этой фразе? Чувствую, что глаза у меня сейчас стеклянные.
Хлесть. Пощёчина. Мне врезал цербер с квадратным лицом. Он нависает надо мной, чуть согнувшись. Глаза его в бешенстве, раж от боя ещё не сошёл, и выглядит это страшно. Кровь, она на его лице и её много, это пугает ещё сильней. Снова страх - уже опостылело. Труп охранника тоже не добавляет радужного настроения, а он так и лежит под ногами.
- Что значит ручкаться? – Спрашиваю у него, как ребёнок. Отчаянно и жизненно необходимо.
- Это значит, что парень не тому пожал руку, – ровно отвечает он и выпрямляется во весь рост.
Это ведь была жалость? Он из жалости ответил на вопрос? Значит... этот мир не так прогнил? А глаза-то безжизненные. Я ошибся.
Сглатывать больно, будто сам только что верещал не переставая, а ведь я всего лишь говорил, спрашивал, и даже когда били, не орал, я тупо рыдал, подвывая. Меня вновь встряхивают, ставя на ноги, и уводят прочь на непослушных конечностях.
- Руки за спину. Шагай вперёд, – рычит охранник мне уже в коридоре.
Да, руки за спину, сцепить в замок. И я иду. Иду словно призрак. Иду, еле переставляя ноги, стараясь дышать через раз, и через силу. Но я иду. Иду вперёд, считая это великим достижением.
____________________________________________________
От Автора:
Всё необходимое в "Комментарии к части" не влезло(( Допишу здесь!
Если что не ясно - спрашивайте. Автор прочитал и выслушал очень много информации, чтобы описать более-менее реальные будни (и не только) тюрьмы. Конечно, будут мелкие расхождения, но Автор их пояснит. Так же сообщаю, что жаргонные слова и фразы везде свои, разные источники дают разную информацию. В выборе оного Автор отталкивается от наиболее часто встречающихся в повторе слов/фраз.
От Беты:
Бете очень тяжело даётся эта история. Но она очень ждёт хороший конец!
Комментарий к - Вторая глава -
От Автора:
Поясняю сразу, Автор не садист и не питает ненависти к ГГ, я пишу лишь то, что действительно происходит за решёткой. Вся агрессия направленная в сторону ГГ будет мотивирована, может не сразу, но будет.
(1). Да, такое в тюрьме есть. Если заключённого избили или он ещё как-то пострадал до такой степени, что не может передвигаться сам, то зовут зэков-тихоней, и те несут тушку пострадавшего в медблок.
(2). В тюрьме действительно зэки красят свои робы каким-то тайным способом, да так, что никто ничего не замечает.
(3). Медблок на языке жаргона.
(4). По-настоящему, между понятиями "тюрьма" и "зона" есть различия, но простой обыватель разницы не замечает.
Тюрьма – это тип исправительного учреждения с жёстким режимом отбытия наказания, где у заключенных – минимум прав и свобод, а индивидуальное проявление личности практически недопустимо.
Зона – это разговорный термин, обозначающий исправительные колонии и иные места лишения свободы, которые представляют собой закрытые города.
(5). Это реальность тюрьмы.
(6). Зэк, на котором новички набойщики тату тренируются в нанесении рисунков. Мастера тату на таких шестёрках проверяют качество краски. Низшая каста заключённых.
(7). Такие случаи не редкость. Зэки очень и очень изобретательны, иначе не выжить.
(8). Начальник тюрьмы.
========== - Третья глава - ==========
Шёл я, хромая, машинально выполняя требуемые от меня охранником действия. На душе было гадко, кошки не скребли, но только потому, что нечего уже было, всё и так разодрано в клочья, в бесформенное месиво. Я понимаю, что я не на курорт попал, но всё же. Такая жестокость, столько боли, ненависти, беспощадности к ни в чём не повинному человеку, чёрная страсть действий зэка была излишне тёмной. По мне - это перебор. И сильный.
Нога подвернулась, ступать на правую стопу было просто невыносимо, боль простреливала от кончиков пальцев до бедра, будто вытягивая жилы и выворачивая фаланги наизнанку. Я чуть не взмахнул культяпками, как крыльями, чтобы удержать тело в вертикали, но лишь сильнее стиснул руки за спиной, из последних сил цепляясь пальцами за запястье, чтобы не нарушить стойки. Скула ныла, пульсирующая боль вспыхивала в боку и колола спину, откликаясь нервной дрожью в теле.
Я осознавал, что я не неженка, и уж Лёша постарался на славу, чтобы закалить меня, пусть и неосознанно, я стал черствее из-за него. Но, даже при таком раскладе, осознавать, что на моих глазах убили человека, жестоко убили, трудно. Просто сложно принять тот факт, что человек настолько хрупок, что не смог должным образом постоять за себя. Трудно принять тот факт, что человека - верхушку эволюции - так легко лишить жизни. Лишь движение, и последствия необратимы. Осознавать, что я весь в крови убитого, что его кровь смешана на моём теле с моей же - отвратительно, мерзко, тошнотворно. Желудок крутит тугим узлом и голову мотает.
Впереди лишь ярко-освещённый коридор, который отнюдь не выглядит, как надежда на хорошее будущее, хотелось бы верить, что есть свет в конце тоннеля, но его нет. И я это точно знаю. Тьма, что же она такая жёсткая? С тупой болью в виске. Моргаю через силу и вижу кровь на стене, по которой я сползаю боком. Кажется, я всё же не вынес изуверств над своим организмом, и он, послав всё к чёрту, решил отдохнуть. Жестокие избиения тоже сказались.
Спать.
Точнее, просто отрубиться, провалиться в яму без снов и ощущений, лишь бы была тьма. Такая тьма привычна. Такая тьма необходима. В ней нет боли и зла, в ней есть пустота, о которой разум так сильно мечтает.
- А! – Резко дёрнулся я, ощущая, как холодная влага вгрызается в мою измученную тушку.
Бегло осматриваюсь вокруг. Ничего не понимаю, сознание ещё спит, из-за чего картинка плывёт в глазах, её заливают ещё и струйки воды, стекающие с головы. Влага попадает за шиворот, щекоткой раздражая кожу, так и хочется расчесать защитный слой тела в кровь, эти мокрые струйки бесят. Из-за резко прерванного грубостью сна чувствую злость. Убить урода, что так со мной обошёлся, да только срок накрутят. Оно того не стоит. Я в клетке, точнее в коробке из бетона и... бетона. Чё, за нахуй?
- Вставай. Хозяин* ждёт! - Обрадовал меня грубым басом охранник.
Он свежий, в чистой форме, с откормленным рылом. Сразу видно, что вертухай тут не прозябает. Укол зависти прожигает во мне дыру, там, где недавно билось сердце, испуганное побудкой. Сейчас оно почти не гонит кровь по организму, будто выжидая, чтобы броситься вперёд на гамадрила в дверях. Я не люблю конфликты, но, видя довольное рыло мужика по ту сторону камеры, невольно начинаешь завидовать, так и тянет поменяться с ним местами. Но я сам лох, что оказался здесь. Не в камере, в тюрьме.
Нехотя встаю. Всё болит. Абсолютно всё, даже те кости и жилы, о существовании которых я и не подозревал. Про мышцы вообще молчу: они все разом превратились в камень. Чёрт, теперь в полной мере понимаю слово "атрофированный" - это точно про меня. Удар дубинкой по железной двери.
- Живее! - Рявкает охранник.
Вздрагиваю, кульбит сердца, мушки перед глазами, иду, как по приборам, к нему. Всё вновь по протоколу - руки за спину, голову вниз, равные шаги. Осматриваюсь снова. Исподлобья. Четыре стены. Темно. Свет только от яркой лампы из коридора. Противно. Пахнет кровью и плесенью. Ясно, карцер. Класс, а сюда-то я как попал? Всё тело – один сплошной комок нервных образований, пульсирует и раздражает.
Снова решётки-коридоры, лязг металла и дыхание вертухая за спиной. Да не сбегу я - было бы куда. Тело всё ещё затёкшее. Холодно. Хотелось бы, чтобы было страшно, но нет, внутри пусто. Я так устал, так измучен, что на данный момент всё равно, куда мы идём и что со мной сделают. Лишь бы снова отрубиться. Движения на автопилоте. Интересно, а местные церберы тоже себя роботами чувствуют, монохромно выполняя свою работу день за днём по кругу?
Вышли в центральный зал. Высоченные потолки с разветвлением лестниц на этажи, ведущие в коридоры с камерами. Лестницы железные, между пролётами натянута мелкая рабица, чтобы заключённые с верхнего этажа не могли ничего кинуть заключённым на нижний этаж. Всё продумано. Другой коридор. Другие двери. Всё вроде такое же, как и везде, но здесь есть запахи. Пахнет жизнью. Здесь есть тепло, не физическое, а то, которое наэлектризованными шёлковыми атомами летает в воздухе. Здесь не "сидят" - здесь работают, почти живут, а не выживают. Это крыло более высокого уровня. Просто коридор с бежевыми стенами, в тон им далеко расположенные друг от друга двери, сливающиеся со стенами заподлицо. Здесь неуютно, слишком чисто, слишком спокойно, слишком необходимо изголодавшейся по нормальности душе.
- Стоять!
Дверь, как дверь.
Надпись: Начальник тюрьмы: Подполковник Могила К.Ю.
Пиздец - фамилия. Сочувствую. Дверь, открытая без скрипа. Непривычно. Ломает. Процедура та же, что и везде. Внутри всё... Пиздец полный, хочу назад в камеру. Слишком большая разница с уже привычным миром, слишком яркий контраст различий между до порога и после. Стены оклеены обоями золотого цвета, дверной проём - облицовка, стол и шкафы по обоим бокам от входа сделаны из тёмного дерева, создавая иллюзию богатства и шика. Красное кожаное кресло для самого хозяина. Остальные кресла из тёмного дерева, со вставками кожи в спинки и хромированными ручками/ножками по обе стороны стола для совещаний. Они выглядят красиво, и могу поспорить, что являют собой безумно удобную мебель. На стене справа картина, на которой изображён явно вор, в маске ОМОНа, с прорезями на чёрном фоне для глаз и рта, светящий себе фонариком на круглый кодовый замок с метками. "Мужик-то оказался с приколом", - подумал я, и тут мои глаза упали на пол. Даа, Хозяин точно остряк. На полу лежал ковёр. Чёрный, а на нём, типа белым мелом был обведён типа труп человека в раскидистой позе**. На потолке неоновые продолговатые светильники излучали сияние мягким тёплым светом. Всё такое доброе (кроме ковра), приятное. Тошнит.***
- Меня зовут Могила Константин Юрьевич. Я - начальник тюрьмы, - отозвался мужчина в годах со строгим взглядом, повернувшийся ко мне внушительной фигурой у зарешёченного окна. Мимические морщинки на волевом лице, квадратный подбородок, идеальная осанка, каштановые волосы с сединой в висках. Весь его вид кричит о его высоком положении в этом заведении.
Он положил ладони на спинку своего кресла и, осмотрев меня, чуть сморщился. Ну, да, извините, мне не подарили три минуты душа и чистую одежду. Я здесь смотрелся по меньшей мере дико. Чтобы не пялиться на Могилу, я уставился на какой-то неимоверно изогнутый в стебле цветочек в огромной кадке, что стояла в углу кабинета. Будущее деревце было молодым, зелёным, здоровым. Его явно любят и ухаживают.
- Вы Максимилиан Долгих. Заключённый номер 534617, - не спрашивал, сообщал Хозяин вкрадчивым тоном.
А спину сверлил вертухай цепким взглядом, и это было мучительно неудобно, но и тет-а-тет с Хозяином остаться нельзя. А вдруг мне моча в голову ударит? Я бы сказал, что нет, мне просто физически с ним не справиться, но я бы и не стал нападать на этого мужика. Зачем? Он мне ничего плохого не сделал. Это всё - просто его работа. Снова громкий выдох в спину, и мурашки меж лопаток пронеслись по телу вниз. Хотелось уйти. Очень. Усталость буквально валила с ног, но я держался, стиснув зубы. Судя по свету в окно, проспал я часов десять-двенадцать в карцере, но неудобная поза и ледяной бетон не способствуют полноценному отдыху, а наоборот, напрягают организм.
"Это всего лишь разговор. Это ненадолго", - говорил я сам себе мысленно.
Мне хотелось ответить Могиле, тянуло из чистого этикета, я же воспитанный мальчик, но я не имел права. Мне об этом сообщили сразу, при первом же знакомстве с сокамерниками. Пока не будет слышно чёткого вопроса, ответов давать нельзя, да и вообще - вякать не положено. Может плохо кончиться. Чувствую, дубинкой по спине для меня сейчас будет смерти подобно.
- Что случилось в лазарете? - Спросил Могила и закурил дорогую сигарету тёмного цвета.
Её аромат защекотал ноздри, на миг возвращая в беззаботное прошлое: универ, друзья, гулянки, пары, клубы, любимый диван, холодильник, вечер во дворе под гитару... Вроде привычные вещи, живя там, за забором, мы их не замечаем, не ценим, а здесь, здесь они кажутся королевской роскошью, за которую рано или поздно захочется убить. Если внутреннее "я" не сломается, разлетевшись трухлявыми щепками под ноги. И тогда уже будет всё равно где, как, с кем, почему, зачем. Будет оболочка тела со сгнившей душой и стеклянными глазами. Не хочу так, лучше цепляться за воспоминания, причиняя себе боль, по крайней мере так я точно знаю, что я ещё жив, что чувствую, что я не овощ. Хочу остаться человеком.
- Максимилиан, - окликнул меня Могила: видимо, я надолго задумался.
Надо отдать мужику должное, он был человеком, а не сукой. Это было видно по его лицу, он ждал, пока я соберусь с мыслями и поведаю ему свою версию случившегося. А ведь мог дать знак вертухаю, и тогда я бы лежал на полу из тёмного ламината, изображая жертву с ковра. Была это жалость или простое достоинство Могилы, я не знаю, да мне и не важно. Главное, что меня не тронули.
И я рассказал. Всё, что было, от и до. Подполковник слушал внимательно, так и не сев в кресло, лишь хмуря брови и не переставая курить. Губы пекло, мне тоже хотелось тяги, но пришлось затолкать своё желание в коробку "нереально к исполнению" и продолжать говорить. А ещё хотелось пить. Есть не хотелось, от боли и воспоминаний произошедшего было муторно. Пусть мысленно, но мне вновь пришлось пережить тот кошмар. Могила пошамкал губами, смотря на меня внимательно. Могу поспорить, он первоклассный психолог, но мне нечего скрывать, я не лгал, так что мне ничего не грозит.
- Дробуш, в душ его и в камеру, - скомандовал Могила спустя сотню томительных секунд, показавшихся бесконечными.
Снова поход в никуда. Душ я принимал в одиночестве, за что был благодарен всем, кому только возможно. Свежие чистые вещи вселили в меня подобие радости. Подобие, потому что я не верю, что в таком месте можно радоваться искренне. Ткань грубая и неудобная показалась изысканным одеянием. Главное, что на ней не было крови и запаха пота. Теперь в камеру. Знакомые коридоры успокоили разбесновавшуюся душу, пока шёл, думал о том, как я впервые переступил порог камеры.
- Ты кто, мил человек? Обзовись. Скажи по какой статье будешь? Присесть пока не предлагаю, не зная, что ты за птица,**** - спросил мужчина, рассматривая меня, когда дверь захлопнулась за спиной, давая понять, что это конец, я в ловушке.
Понятно, он главный по камере.
- Меня зовут Максимилиан Романович Долгих. Сижу по статье 166 ук Рф и статье 126 часть 2, пункт Г. - ответил я, не дрогнув.
Неприятно было говорить это, будто в грехах сознавался, обнажая душу перед чужими людьми. Я не виноват. Но не буду же я тут распинаться, доказывая, что меня подставили. Да так изощрённо, что и не подкопаешься. Тут таких "невиновных" шестьдесят процентов сидит. Хотя, может они и вправду невиновны?
- Угон транспорта и похищение человека? - уточнил мужчина. - Что ж, у каждого свои проблемы, - ответил он, чем ввел меня в ступор. Если честно, то я ожидал осуждения со стороны старожил, думал, что меня сразу же будут презирать за "моё" деяние. Но нет, не стали. Может потому, что они сами не без греха?
- Верить на слово тут не принято, а цинка***** на тебя ещё не дошла, поэтому я не уверен в том, что ты сказал правду. А пока я не знаю всей картины, будешь жить на правах "гостя". И советую не выпендриваться, - грозно предупредил меня мужчина, давая понять, что с рук мне здесь не сойдёт ничего. - Ясно?
- Ясно, - тихо ответил я и тут же понял, что это ошибка. Нельзя казать страх и слабость: зэки, как животные - только учуют слабину, как станут нападать, поэтому я тут же реабилитировался, наступив на своё горло, лишь бы выдавить из себя чёткий и уверенный тон. - Мне всё предельно ясно, - и твёрдо посмотрел мужчине в глаза.
Тот лишь дёрнул бровью, мысленно отдавая длань моему внутреннему стержню.
- Ты новичок, - с нажимом сказал мужчина. - С тебя пока спросу нет, но это не значит, что ты можешь этим пользоваться. Понимаешь? - Вкрадчиво и довольно спокойно говорил он.
- Да, понимаю, - степенно ответил я.
Главное не ляпнуть лишнего, чтобы не подумали, что из меня гонор прёт.
- Хорошо, - кивнул он головой сам себе, тягуче, медленно, будто раздумывая. - Меня можешь звать Пастырь. Я люблю и уважаю библию, - тут же пояснил он, чтобы, видимо, не возникло глупых вопросов в будущем. - А его, - он указал рукой на мужчину лет тридцати с трёхдневной щетиной и лысой головой, - зовут Жало, на фене это значит "язык". Жало немой, - мужчина лишь дёрнул головой, будто подтверждая слова собрата по заключению.
Я уже не помню, что я испытывал в тот момент, наверное, просто боялся. Страх - это чувство свойственно людям перед лицом неизвестности, неизбежности и глобального тупика. Глобального для внутреннего мира и такого незначительного для внешнего.
- Итак, обычно кликухи дают в соответствии с индивидуальными особенностями заключённого. Мы же, пока, не знаем о тебе ничего. Так какую же кликуху тебе дать? - Спросил Пастырь будто сам у себя.
- Могу ли я отказаться от клички? - Как можно увереннее и уважительные ответил я, не отводя глаз от собеседника. Хотя внутри всё скручивалось в тугой узел из-за страха и понимания того, КУДА я попал.
Камера. Три на четыре. Четыре шконки - две внизу и две вверху, между ними грубый стол. По фильмам знаю, что нижние места козырные, их заработать надо. Немаленькое окно с массивной решёткой и видом на внутренний двор.
- Ха! - Расплылся в улыбке Пастырь. Стоящий рядом с ним Жало тоже усмехнулся. - Правильные вопросы задаёшь. Похвально. Но обращаться-то нам к тебе как-то надо, а по имени у нас не пристало звать заключённых, - осведомил он меня.
Господи, и почему всё так сложно-то? Я лихорадочно соображал, как выкрутиться из этой ситуации. Нужно было ответить именно правильно, иначе загнобят, уничтожат, сломают и плюнут в растоптанную душу. Нет, нет, нет. Мне нужно держаться, не на высоте, конечно, высовываться ни к чему, но и вниз падать нельзя. И им нельзя позволить дать мне кликуху, таким образом я автоматически окажусь у Пастыря в долгу, а это может плохо кончится.
- Раз так, то, думаю, что и по Имени/Отчеству зваться нельзя? Слишком вычурно, - осторожно ответил я, подбирая слова как можно деликатнее и ведя разговор в нужное мне русло.
- Хахаха! Какой смекалистый. Правильно полагаешь, - ответил Пастырь. Боже, разговор с ним был похож на прогулку по минному полю в солнечный день. - Для этого ты должен быть авторитетом высшего ранга, но даже таковых обычно величают по прозвищу, - с улыбкой ответил мужчина, явно ожидая от меня интересной реакции на его слова.
Я запомнил то, что он сказал. Я всё мотал на ус, пригодится.
- Как я уже говорил, меня зовут Максимилиан Романович. Могу ли я предложить звать меня Макро, составив вместе и укоротив мои личные данные? - Вежливо предложил я.
- Хм... - Пастырь проникновенно осматривал меня, что-то для себя решая. - Пусть будет так, - видимо ему понравилось то, что он во мне видел.
- Спасибо.
- Да, пока не за что, - отозвался Пастырь, - основные правила здесь таковы, слушай и запоминай, повторять никто не будет... - и он стал перечислять то, что мне необходимо вбить себе в подкорку мозга.
Список был внушительный, но я слушал внимательно, пытаясь не путаться в пока что неизвестных мне словах и понятиях, понимая, что перебивать нельзя, я мысленно делал себе засечку в услышанных данных, чтобы потом уточнить необходимое. Я часто кивал и как можно более степенно выказывал уважение к старшему, отдавая себе отчёт в том, что необходимо подстроиться под систему, а уже потом, время спустя, набравшись опыта, можно будет эту самую систему под себя прогибать.
Пастырь говорил ровно и чётко, будто лекцию читал, и мы так и стояли. Это немного удивило, но ведь везде свои правила. Страх отступил, на смену ему пришло упорство. Упорство достигнуть цепи, понять, выжить. Это главное. Информация, шедшая от Пастыря плотно захватывала меня, не смотря на ужас ситуации, сведения были не только полезными, но интересными и даже местами увлекательными. Для себя же я вычленил главное:
● Авторитеты носят чёрную робу.
Тут я для себя отметил, что находящиеся в камере личности были одеты в синюю, но это не значит, что мужчины являлись низом иерархической лестницы, которая здесь - как я понял со слов всё того же Пастыря - обширна и являет собой чёткую систему без каких-либо исключений.
● Нельзя перебивать авторитетную личность. Никогда!
● Лучше не болтать лишнего, да и вообще - поменьше говорить, ибо любые сказанные слова могут обернуться против. По крайней мере пока не разберусь достаточно в местной кухне.
● Всегда пытаться уходить от конфликта со шпаной, ибо они на новичках зарабатывают себе авторитет и порой перегибают палку. Один неверный "вяк", и оступившегося человека смешают с дерьмом в параше. В прямом смысле этого слова. А это уже будет означать, что человек опущен и не будет ему спокойной жизни.
● Я могу спрашивать всё, что угодно. Если вопрос заслуживает внимания, то на него ответят.
● Нельзя ходить в туалет во время приёма пищи, так же, как и нельзя есть, если кто-то на/у параши. Это тюремный этикет, за него спрашивают, а вот отвечать приходится шкурой.
● Если кто-то несправедливо обидит или что-то украдут, то за помощью обращаться к Бугру. Обязательно. Самому конфликт решать возбраняется. Бугор в этом разберётся сам. Всё строго.
И ещё много чего полезного. Теперь удержать бы всё это в голове. Пф, жить захочу - запомню, а я хочу.
В какой-то момент я задумался о том, что здесь лучше, чем на воле. Всё чётко, ясно, понятно, но слишком строго. Хотя строгость разумна, она обусловлена тем, что за решётками здесь сидят отнюдь не безобидные зайчики, а преступники и многие со стажем. Без этой самой строгости, таким стадом управлять бы было невозможно. По крайней мере здесь грехов не прощают, а лучших ценят и возносят. Справедливо, блять!
- Стой! - Рявкнул за спиной вертухай.
А я и не заметил за своими думами, как мы подошли к камере. Дверь открылась.
"Это чё?" - первая мысль, посетившая меня, когда я вошёл в камеру. Дверь закрылась. Лязг ключа в замке.
Глупо, но здесь я почувствовал себя в своей тарелке. Глупо, но здесь я ощутил себя, словно дома. Хотя, почему "словно"? Это и есть мой дом на неопределённый срок моего пребывания в этих стенах.
Из-под нижней шконки на меня вылупился парень. Молодой, красивый, но красота его испорчена синяками на лице, пальцы свезены в кровь с запёкшейся коркой, а глаза дикие, словно у психа. Нет, он не псих, определённо нет, просто загнан в угол. Затравлен. В грязной одежде и ладным телом. Лицо острое, хищное, завораживало своей коварностью в чертах. Он потянул ко мне руку, улыбаясь, желая контактного приветствия. Но я шарахнулся от парня, как от проказы. Душа тут же сделала кульбит, обволакивая собой бесновавшееся сердце. Паника. Страх. Резь внутри острым колом. Нет, я ни за что никому больше не пожму ладонь. Хватит, научился опытом.
- Умри, - гаркнул на парня Пастырь, зло зыркнув на него. Тот сразу сник и спрятался назад, боясь дышать.
- Кто это? - Приходя в себя, спросил я у мужчины.
- Не "кто", а "что." Это НИ ЧТО! - Ответил Пастырь, вновь зло глянув на парня и вновь переведя взгляд на меня.
Ясно-понятно, лучше не вмешиваться, целее буду. Может быть, потом спрошу.
- Садись, Макро, сыграй с нами, - предложил Пастырь, указывая на стол с шахматной доской.
- Я бы хотел поспать, - только и ответил измученно я.
Пастырь лишь кивнул, видя моё состояние. Ему нравится играть со мной в шахматы, я его заставляю ломать голову в этой игре. Не одни летние каникулы, проведённые в компании с дедушкой, спасибо ему за это. Но сейчас я был не способен даже на такое простейшее времяпрепровождение. Я просто заполз на свою верхнюю шконку и собирался уснуть, но кое-что не давало мне покоя, заставляя тело пободрствовать ещё чуток.
- Пастырь, - позвал я, глядя на мужчину сверху вниз, при этом чувствуя, что внизу-то как раз я. Умеет он давить морально.
- Да, - посмотрел на меня мужчина внимательно, вздёргивая кустистые брови.
- Ты ведь уже знаешь, что случилось в лазарете? - Затравленно спросил я, осознавая, что мои глаза выдают меня с потрохами.
- Да, знаю, - вкрадчиво ответил зэк.
- Почему меня отправили в карцер, ведь док заступился за меня, сообщив, что я не при делах? - Спросил я вымученно.
Сейчас я не демонстрировал свою слабость, я просто устал, но был так же твёрд и уверен в себе. И это чувствовалось.
- Хм... Обычно, если пострадавшая сторона заявляет, что зэк является свидетелем, то его просто допрашивают, чтобы составить все кусочки картины произошедшего в целое, и провожают в камеру. Но это обычно. Ты же невольно участвовал в исключительной ситуации, потому что был убит вертухай. Тут другие правила и санкции. Поэтому тебя, на всякий случай, отправили в карцер, чтобы установить, не был ли ты в сговоре с Угрём.
- С кем? - Не понял я сразу.
- Убийцей, - твёрдо ответил Пастырь.
- Понятно. Спасибо за объяснение, - уважительно, но не льстиво сказал я и, получив кивок, что мою благодарность приняли к сведению, рухнул на подушку и тут же уснул.
Вой сирены, как звонок к подъёму. Уже утро? Фигасе меня вырубило. Надо срочно поесть, а то я сегодня буду, как моль в обмороке. Зато чувствую себя в разы лучше, хоть тело всё ещё и простреливает болью, но это терпимо. Продрал глаза и посмотрел вниз.
А на полу лежал труп. Труп того парня, что вчера лежал под нижней шконкой, некого НИ ЧТО. Труп синий и окоченевший. Просто. Труп.
"Мне нужно срочно заработать здесь авторитет!" - всё, что я успел подумать, перед тем, как открылась дверь камеры.

____________________________________________________________
От Автора:
Снова. Пояснения. Не влезли! (((
1* Значение слова есть в тексте. Но! Разные источники дают разную инфу, думаю, это зависит от конкретного менталитета конкретной тюрьмы, всё-таки у каждой свои понятия. Та, про которую пишу я, использует именно это слово, и оно одно, без аналогов, в отличии от других тюрем.
Так же, мелкое пояснение: обычно начальника тюрьмы зовут Кум, именно это прозвище крутилось у ГГ во второй главе в голове. Так называют эту должность в охрененном количестве фильмов. Но как известно, кино и реальность - вещи разные. Отсюда и разница в "кличках".
2* Да, тут коврик серый, но что поделать - фантазия Автора))
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/1f4c6/BShMvvPTHHA.jpg
3* По поводу описания кабинета Хозяина. Нууу... Это чисто - больная фантазия Автора. Источники утверждают, что обстановка сего кабинета варьируется от аскетизма до чуть ли не плагиата вип-зала ночного клуба. Ну, это же кабинет начальника. Кто ж ему запретит? :)
4* Думаю, кого-то может смутить такое приторно-сладкое общение в первые минуты пребывания нового зэка в компании старожил. Не думайте, что Автор умом тронулся или пишет отсебятину с какими-то соплями. Это не так! Это приветствие взято не от балды, оно имеет место быть в реальности. Кому не нравится - барабан вам на шею и возглавляйте шествие идущих нахрен!
Комментарий к - Третья глава -
От Автора:
5* Цинка - это дело заключённого в ооочень упрощённой форме, которое передаётся через тюремную почту путём подкупа нужных людей. В цинку входят данные о судебном процессе, поведении заключённого на нём, поведении и конфликтах (если таковые были) заключённого в СИЗО, докладная о транспортировке заключённого в место отсидки и так далее, по мелочи.
По поводу ФИО Хозяина: действительно есть в тюремной иерархии такая личность, как Могила К.Ю.
Это правда фото, но автор захотел, чтобы это была картина! :)
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/1f958/wtOFaVp28jE.jpg
Казнить Автора за то, что затянул с выходом новой главы. Но, увы, это всё Бета со своим отпуском... Бету не убиваем, а прицельно стучим пяткой в глаз! ХD
От Беты:
Ка-а-аюсь. Виновата. Исправлюсь. *хлюп-хлюп*
Но так хотелось отдохнуть! :)
Если честно, то промокашку было жалко, а теперь жалко загадочного НИ ЧТО. :(
п.с.: Не, промокашку было не жалко, с ним было противно.. а вот с Ни Что неожиданно и неприятненько...(случайно пропустила часть Т_Т)
========== - Четвёртая глава - . ==========
Дверь открылась.
- На выход! - Жёсткий гарк вертухая сотряс не только бетонные стены, грозясь осыпаться блеклой краской, но и тело страхом.
От этого голоса захотелось сжаться в точку, исчезнуть, раствориться в кислороде атомами протонов и нейронов. Но тело подчинилось. Я будто во сне спрыгнул с пальмы(1) на пол, под хрип рации бугая в дверях. Его хмурый взгляд давил на сонный организм, хотя мозг уже проснулся, но тело ещё было во власти ленцы. Пастырь и Жало уже спешно надевали вещи, принимая стойку и покидая камеру, а я... я завис. Глаза зацепились за тело, распростёртое сломанной куклой на полу с раскинутыми конечностями. Лужица крови под трупом стала чёрной, превратившись в застывшую во времени массу, некогда даровавшую жизнь. НИ ЧТО лежал на животе с широко распахнутыми глазами, нереально вывернув голову в шее. Не думаю, что это перелом, просто слишком сильный угол поворота головы, слишком резко он контрастировал с телом, слишком неестественный. Это не страшно и не ужасно, это странно, дико, постыло. Глаза были стеклянными, застывшими, как у рыбы, с мутью в бездушных зрачках, а губы закушены зубами. Холодок пробежал по телу, передёргивая организм. Меня повело, и я оступился, чуть не рухнув рядом с телом.
- На выход! - Снова рявкнул вертухай, и я, вздрогнув, стал собираться.
Руки дрожали и тело ходило ходуном, в невозможности собрать себя в кучу трезвомыслящего организма из осколков необузданных, жалящих своими красками мучительных ощущений. Полминуты, и я стоял в коридоре, пытаясь дышать. Вдох, выдох, но такое чувство, что воздух не попадает в тело, просачиваясь в неизвестные отверстия в шее, не доходя до лёгких, будто со свистом вырываясь в начале горла. Эти глаза, мёртвые глаза, стояли перед мысленным взором, а в голове только и делал, что вертелся вопрос: "почему?".
Как мы шли, я не помню. Просто шёл: шаг, шаг, ещё шаг, стена, шаг, стойка, стена, шаг... Очнулся только, когда услышал знакомый голос:
- Быстро же мы с вами встретились, заключённый номер 534617, - сказал Хозяин.
Я беспомощно поднял глаза на говорившего, словно выныривая из толщи воды, только сейчас приходя в себя, туго, как-то медленно возвращаясь в реальность. И снова мозг взорвал контраст красок и запах сигарет. Взгляд зацепился за ебучее растение в кадке у окна. Сегодня я его искренне ненавидел, хотя оно-то не виновато совершенно ни в чём. Как же здесь противно.
- Здравствуйте, - выдавил я из себя, упираясь взглядом в пол.
Да, нихера это не слабость! Просто я не хочу смотреть на мужика, начальника тюрьмы, и видеть в нём преуспевающую личность. Сытого, холёного, красиво одетого, явно недавно из нормального душа, с нотками парфюма на коже и с этой пресловутой сигаретой в зубах. Явно ночью бабу жарил в постели, нормальной постели, по глазам видно, что сыт, как мартовский кот. Тошно от всех этих лишений, тошно быть никем в мире под названием "Ничто". Тело уставшее, с израненной душой, оно тоже требует обычной ласки и тепла тела противоположного пола рядом. Такие простые незамысловатые воспоминания о нежности, они уже стёрлись здесь, самоуничтожились под прессингом тюремных будней. Анна-Мария, она так трепетно касалась меня...
И какого чёрта я сейчас о ней вспомнил? Ненавижу. Всё. Всех. И вся! Теперь и её...
- Я думаю, ты со мной разговариваешь, а не с моим ковром, - как-то весело заметил Хозяин.
Я вздрогнул и поднял взгляд на мужчину. Его голос, хоть и весёлый, но ледяной, локомотивом врезался в сознание, отравляя хрипотцой.
- С Вами, - подтвердил я, таки глядя в глаза собранного, с налётом надменности мужчины.
- Что произошло в камере? - Тут же спросил он.
А правильно, что со мной чванькаться? Я же никто: всего лишь ещё один кусок мяса с испоганенным прошлым, неясным будущим и лишь номером вместо имени в настоящем. От этого во рту образовалась желчь, она царапала вкусовые рецепторы, раздражая желудок поступающими со слюной крохами, казалось, что яда. И снова стеклянные глаза перед моими глазами. Поблевать бы.
- Я не знаю, - выдавил я из себя через силу, борясь с тошнотой.
- Неужели? - Ехидно уточнил он. - Почему это?
А взгляд коршуна, цепкий, не отпускает, заставляет подчинятся, бояться, испытывать дискомфорт.
- Я спал, - просто ответил я и замолчал.
А что я ему скажу? Я, правда, ничего не видел и не слышал. И этот чёртов труп неизвестного мне мудака стал для меня утренним кошмаром, приведшим к какому-то глупому шоку, который до сих пор плескается отравой в венах.
- Хо-ро-шо, - отрывисто произнёс Могила, пристально рассматривая меня.
Глаза в глаза, и я напуган. Не знаю чем, но этот мужик, он какой-то... не страшный, он... От него веет ужасом, какой-то безысходностью, затравленностью. Точнее, он заставляет испытывать чувство гонения, будто уничтожает глазами. Смотреть ему в глаза - это равносильно тому, что смотришь в глаза палачу, ступая на плаху. Чувств и эмоций - ноль целых хуй десятых, будто не человек, а манекен передо мной. Но при этом чувствуется, что он живой, что под кожей бьётся сердце. И от этого становится ещё ужаснее внутри.
- Громов, уведи, - кивнул главный охраннику, и мы пошли.
Снова коридоры, решётки, лязг, а в голове ни одной мысли. Всё так тупо, пусто, словно утром, как только я продрал глаза, меня раскрасили мрачной, но радугой ощущений, напитанных шквалом эмоций. А сейчас, сейчас, выйдя из кабинета, я чувствую, что из меня всё это стёрли, удалили, вытерли все краски влажной половой тряпкой. И всё.
Ключ мерзко скрипит в замочной скважине, и я понимаю, что слышу этот звук впервые. Слишком он острый, обдирает барабанные перепонки шумом. Живя в подобном месте, замкнутом, быстро ставшим обыденностью с монохромным течением времени и производимых действий, учишься ориентироваться не глазами, а именно по запаху, по звуку, ощущениям. Запинаюсь на ровном месте, шагая за порог, улавливая зрачками чуждый мне коридор. Всё как и везде, всё одинаково, но знаю, что не то, этот другой. Послушно иду вперёд. Стены, двери, в даль. Почти до конца. Дальше, под странную арку и направо, выжидающе предвкушая нечто новое.
Боязно? Да. Но и интересно. Любопытство - не порок, но порой оно уничтожает.
- Лицом к стене. Рыло в бетон. Ноги на ширину плеч, - чётко говорит вертухай.
Ей Богу, с такими командами, да таким тоном, чувствую себя вшивым Бобиком на площадке для дрессировки четвероногих. Молча выполняю, а так хочется закричать: "Да знаю я, выучил уже!".
И фыркнуть. Пафосно.
Но нельзя. Здесь ничего нельзя. Порой кажется, что я дышу по приказу. Хотя, если охранник прикажет: "вдохни" и не прикажет: "выдохни", то я так и замру, мучаясь от нехватки кислорода, с распираемым углекислым газом лёгкие, давящим на тело камнем изнутри. Сделать что-то без указа "более высших людей" равносильно избиению дубинкой, после чего гарантирован отпуск в карцере. Не знаю, что в нём такого страшного, но карцера боятся. Для многих смерть милосерднее. Ну, я не оценил по достоинству те пенаты, когда был в бетонной коробке. Думаю, это к лучшему. Снова думая о своём, не заметил, как пришли на место. Сегодня я очень задумчив. Пора завязывать с этим. А то добром не кончится.
Перед глазами странный коридор. Белый. С грязно-зелёными дверьми. Нет, они не испачканы, это тональность цвета. Передёргивает от вида этого места. Тянет свежим воздухом, от чего внутри что-то начинает трепетать. Какое-то детское предвкушение, словно ожидание подарка на праздник. Дверь открывается, и от меня требуют войти.
Боже!
Вдыхаю. Сильно. Глубоко. Радуюсь. Живо, насыщенно, жадно. Не думал, что смогу ощутить счастье в таком месте как тюрьма, но я его ощущаю. Здесь и сейчас. Глаза сами закрываются, и я дышу, дышу, дышу. Как же хорошо-то.
- Двигайся! - Оклик будто сверху.
Аж подпрыгиваю, выныривая из неги ощущений в облезлый, загаженный мир боли и одиночества из стали и бетона под натиск строгости и чётких действий. Непонимающе обвожу глазами помещение. Три стены. Пространство четыре на четыре метра. Два зэка в углах. Пиздец, один из них Лёша. А вместо потолка - небо. И пусть в клеточку. Не так романтично, как у Пушкина, но тоже вдохновляет. И пусть с вертухаем, который сжимает в сильных руках автомат и смотрит на меня так, будто я сейчас сбегу, готовясь открыть огонь. Он слишком напряжён, а я никак не могу оторвать глаз от облаков. Таких белых. Таких чистых. Таких пушистых. Таких... свободных. Боль. Она колет изнутри, разрывая душу и мне хочется рыдать, пальцами сдирая кожу с грудной клетки. Хочется кричать. Сильно, громко, свернувшись калачиком на грёбаном бетонном полу, потому что я не могу протянуть руку и пощупать воздух, ощутить вольность - естественная тяга личности, ощутить себя живым. Но всё не так, здесь нет простора. Ужас. Он ломает рёбра изнутри, и они острыми краями впиваются в плоть, отсылая потоки неимоверной боли по телу, сотрясая ими мозг. Я вновь в ловушке. Возвращаться в реальность неприятно.
- ХОДИ! - Рявкает вертухай, и я слышу, как два смешка из разных углов сливаются в единый звук.
Перевожу взгляд на тех, кто со мною в клетке, и начинаю двигаться. Машинально, вяло, опасаясь. Один - мужчина. Он в майке и штанах, просто сидит на корточках и нагло... курит. Блять! Тоже хочу, но не говорить же ему об этом. Мог бы, но не хочу быть должным тому, кому не доверяю. Хотя, о чём я говорю? Здесь никому нельзя доверять. Даже себе. У этого мужчины, на вид лет сорок, лицо доброе, гладковыбритое, с мимическими морщинками в виде витиеватых рисунков. Квадратный подбородок, тонкие брови. Только вот глаза... злые. Не просто злые, а озлобленные, тихо ненавидящие весь мир. Цепкие. Он следит за мной, за каждым движением, будто просчитывает меня. Это страшно.
- Хахаха, Кент, не пугай МОЕГО Масика, - рассмеялся Лёша. - А то смотри, совсем парниша загнался из-за тебя.
- Тьфу, - смачно сплюнул этот самый Кент на пол камеры, - надо больно, - фыркнул он и стал тоже нарезать круги, рассматривая стены, небо над головой.
Небо. А в нём птицы.
- Здравствуй, Масик, - уже ко мне обратился Лёша, отлипая от стены, которую подпирал плечом, убрав руки в карманы.
Походка вальяжная, от бедра. Лёша будто по осеннему парку гуляет, шурша листвой под ногами, а не по ограниченному пространству долбаной камеры.
- Я не Масик, - гордо сказал я, не останавливаясь. Не хочу, чтобы мне досталось из-за этого упыря. - Меня зовут Макро, - надменно ответил я и зачем-то вздёрнул подбородок.
Ой, дура-а-а-ак. И кому я что пытался только что доказать? А?! Нахуя, блять?
Лёша на меня как-то странно посмотрел, скрипнул зубами и, сделав два больших размашистых шага, схватил за грудки, вперив спиной в стену. Остро, сильно, до вышибленного воздуха из лёгких. Я лишь крякнул от неожиданности, боли и страха, сомкнувшего свои объятия, сковав тело оторопью.
- Кому ты, сука, должен за своё новое имя? - Прошипел он мне в лицо, брызжа слюной.
Шок. Мне, честно, захотелось нагадить в штаны. Таким я его не видел никогда. И охранник сверху лишь стоит и тупо сечёт нашу перепалку, даже не пытаясь помочь. Я громко сглотнул, помятуя о том, что нельзя казать свой страх. Ни перед кем, даже перед самим собой.
- Руки убрал, - рыкнул я, чуть отталкивая Лёшу от себя. - Никому я ничего не должен, это моя инициатива, которую Пастырь признал, - резко ответил я.
Черты лица Лёши тут же смягчились, и он широко улыбнулся.
- Молодец, не напортачил, - мягко произнёс он, прижимаясь ко мне.
- Лёш... - протянул я.
- Жук, - напомнил он.
- Жук... - начал я.
- Не забывай, КОМУ ты принадлежишь. Я обязан подтвердить это право, - прошептал он мне в самое ухо так, чтобы слышал только я, и прижался губами к моей шее.
Мягко. Нежно. Влажно. Сука!
Твою мать. Тело будто не моё. Будто чужое. Я так долго был лишён нежности и ласки, что оно, сука, меня тут же предало, подставляясь под чужие губы. До чего же мерзко. Противно. Воротит от самого себя, а сознание, падла, медленно уплывает в неведомые дали, влекомое чужим и чуждым теплом. Руки так и тянутся, чтобы оттолкнуть Жука, так и норовят зарядить ему кулаком под дых, отвесить пощёчину, чтобы тот клацнул зубами. Хочу с ненавистью посмотреть ему в глаза, вложив в свой взгляд всё презрение, что я к нему испытываю. Хочу прямо ему в лицо сплюнуть его же слюну, которую он проталкивает в мой рот вместе с языком.
Когда же он успел добраться до губ?
Стон. Не подчинения и наслаждения, а разочарования и беспомощности.
О, как же он бесподобно облизывает моё нёбо, проникая кончиком языка в меня, щекоча и оглаживая, завлекая, заставляя поддаться на его ласку, растворяясь в нём. В его ритме. В его тихом стоне-рыке. Поцелуй. Всего один, но такой страстный. И вот я уже трусь пахом о его бедро, страдая от навязчивого желания избавиться от стояка, а заодно и от ублюдка из-за которого стоит.
Нет. Нет. Нет, надо оттолкнуть. Надо врезать. Так хочу стукнуть ему коленом прямо в пах, чтобы скорчился у моих ног, сползая вниз, и сразу же пнуть Лёшу по его наглой роже ногой. До боли. До крови. До звёзд перед глазами. Под смачный хруст ломающегося носа. Как же я этого ХОЧУ! Но вместо этого только тупо цепляюсь за его лацканы, хныкая про себя из-за собственной слабости, силясь не наделать ошибок. Я не могу ему противиться, потому что меня тут же ждёт нечто мучительное и жу-у-утко болючее. Лучше терпеть эту мерзость - Жука - чем страдать от переломов и внутреннего кровотечения. При этом я не думаю, что лепила(2) сможет меня спасти.
Мне мерзко! Аж с души воротит. Отвратительно от того, что тот, кто меня так рьяно трахал, избивал и снова трахал, не смотря на мои слёзы и боль, отражённую гримасой ужаса на лице, не смотря на кровь в разорванных мышцах, продолжал. Слепо. Не чувствуя, что так нельзя. Беря лишь то, что ему хочется, но не принадлежит.
И теперь я здесь. Перед ним. Прижат к стене, а тело, словно шлюха, подставляется и наслаждается его касаниями. Его поцелуями. Его сбитым дыханием. Стуком. Его. Сердца... Что так ощутимо бьётся в груди. Так сильно, так громко, так неестественно быстро, резонируя в моём теле дрожью, сквозь слои одежды.
Не-на-ви-жу!
Жук отстраняется и смотрит мне в глаза. Блин, он возбуждён не меньше меня. А тело так и тянется продолжить, продлить контакт, против голоса разума. И от этого ломает. Ломают противоречия тела, во мне будто два меня: один - тварь похотливая, готовая даже на такую низость, лишь бы вновь ощутить тепло, желание меня, банальные чуткость и нежность; второй - разум здравомыслящий и понимающий, что это тупо и глупо вот так вот подчиняться Лёше, растекаясь грёбаной лужей желания у ног того, кого не просто терпеть не могу, а презираю в крайней степени ощущений.
Ненавижу! И себя тоже!
Знает, как огнём гореть - только пепел, вот так я себя сейчас и ощущаю. Пеплом. Серой горсткой ничего не значащей пыли под ногами того, кто разжёг это ёбаное пламя внутри. Оно меня пожирает, съедает целыми кусками и рвёт на части, ожигая правдой горькой реальности. Невыносимо. Господи, эти холодные унылые стены, бесконечные коридоры, смотрители-блюстители порядка с их постными минами, бесконечные правила и слишком сильный страх за каждый сделанный лёгкими вдох, словно украденного у кого-то чужого, воздуха, всё это так давит, раздирает, выносит на задворки обычной человечности. Но я не потерял себя. Я - личность! И ей я и останусь. Во что бы то ни стало.
- Понравилось? - Облизывается Жук.
- НЕТ! - Резко отвечаю я, фыркая.
Сука, да кого я обманываю?
- Хахаха! Строптивая у тебя кобла(3) попалась, - грубо заявляет Кент.
- Молчал бы уже, - рыкает ему Жук и презрительно смотрит на меня, говоря глазами: "Ты какого хуя творишь?".
Ясно-понятно, нельзя, чтобы наш светлый образ развалился на глазах, а то мне не сладко будет, а не хотелось бы.
- Страсти мало! - Процедил я сквозь зубы, но громко.
Да за что мне это? Я себя так совсем никчёмностью полной считать буду.
- Хахаха! - Снова заржал Кент.
А Жук резко подался ко мне. Корпус в корпус. Вжимая в стену. Целуя так, что голова пошла кругом. Столько силы, столько страсти. Воздуха не хватает. Чистый адреналин под кожей, мурашками по телу, острыми стрелами в сердце, до частокола мышцы в груди, так, чтобы зашумело в мозгу, играя нотами звука прибоя. Это просто хождение по мукам. Хочу и оттолкнуть, и напинать, и в тоже время хочу прижаться к нему сильнее. Твою мать, я здесь совсем диким становлюсь. А как иначе? В душе не подрочить - за приглашение примут. В камере не погонять шкурку - посмотрят так, что член завянет и отвалится. Не в коридоре же такой хуйнёй страдать, по дороге в камеру? Так и тут никак. Охрана, блин. А Жук трётся, сильнее засасывая мой язык в себя, желая, чтобы я перенял инициативу. Я понимаю, что он хочет ощутить ответные действия, но я, блять, против, поэтому тупо отвечаю, но не доминирую. Он рычит мне в рот, сжимая ладонями мои ягодицы. От чего я взвизгиваю, и он сильнее присасывается ко мне. Ноги в дрожь. Цепляюсь за Лёшу непослушными пальцами. А он всё глубже, всё настырнее, без тени скромности, лишь чистый кайф.
Падла, я же щас кончу.
Отталкиваю его и выдыхаю:
- Задушишь, - глубоко и быстро поглощая кислород припухшими губами. Ну, надо же мотивировать отказ от близости.
Осматриваюсь. Вертухай усмехается и приподнимает брови. Блин, точно, двигаться. И начинаю ходить.
- Да постой ты на месте, - одёргивает меня Жук.
- Но... - пытаюсь высказать ему, что я должен шевелиться.
- Успокойся, Кабан(4) всех новичков так разводит. У нас тюрьма обыкновенная(5), так что нет обязанности постоянно двигаться на прогулке, - весело отвечает мне Жук.
- Блеск, - язвлю я и гневно смотрю на урода с Ак-47 в лапах.
Тот откровенно ржёт. Вот чмо, а!
- Жук, - заморожено произношу я, чувствуя, как член довольно сильно упирается в ткань робы. Это неприятно и гадко. Осознание, что я сдался, поддался телу, мимолётным эмоциям, а не голосу разума и ненависти. Но, блять, как же мне хочется близости. Простой. Человеческой. Чтобы почувствовать, хоть на миг, что я необходим. - Ты же уже знаешь о трупе в нашей камере? - Спрашиваю я, твёрдо глядя ему в глаза.
Жук выдыхает, меняясь лицом, и отходит к противоположной стене, упираясь в неё спиной. Кент молчит. Да, да, хорошее правило - не встревать в чужие разговоры.
- Знаю, - соглашается парень.
- Почему? - Только и спрашиваю я.
Одно слово, но и так понятно, что именно меня интересует. И мне страшно сейчас. Действительно страшно. Я сильно подавлен из-за этой смерти. Ведь никто не застрахован от того, что может произойти с ним. Вот возьмёт кто-то и решит, что ты кому-то не угодил. Перо(6) под ребро и всё. Нет больше человека. И убийцу не найти. Все друг друга покрывают. Если, конечно, убийство не является исключением, типа: необоснованный мотив смерти, или мотив является слишком низменным для других зэков. Мысли об этом выкручивают внутренности в спираль, давя тоннами веса, будто прессом, разжигая пламя ужаса внутри. Я так хрупок, так беззащитен, так беспомощен. Я ещё ничего здесь не понимаю. Сплошные лабиринты, тёмные, сырые, холодные.
Жук смотрит наверх, видит, что вертухай где-то шарится, потеряв к нам интерес. Он вообще-то и не должен, наверное, так усиленно следить на нами. Ведь прогулочных камер, думается мне - много, всё же в тюрьме не пара человек сидит, а сотни, соответственно, столько охраны не найти, чтобы пасти всех и сразу. К тому есть вышки, и там тоже вертухаи и тоже с автоматами. Но те если будут стрелять, то огонь будет на поражение и без предупреждения. Жук отталкивается от стены, осторожно подходит ко мне, складывая руки мне на плечи, и говорит, тихо, но вкрадчиво:
- Это был отморозок. Он попал сюда по статье за изнасилование. Ребёнка. Педофилия. Девочка не выжила. Скончалась в больнице, на операционном столе. Таких не любят. Должны были грохнуть ещё в осуждёнке(7), но не срослось, потому что тогда у наших покровителей были бы проблемы. Соответственно, эта падла оказалась здесь. О нём узнали сразу, ещё до того, как он к нам поступил. Сама охрана и сдала...
- Эээ... - на этих словах я завис, сильно меняясь в лице.
Охрана сдала? Сама?
И тут дошло понимание, что тот парень изнасиловал девочку.
Стало как-то противно от того, в мире есть люди, которые могут совершить подобное.
- Да, - с горькой усмешкой продолжил Жук, дав мне минутку переварить услышанное, но в голове его слова укладываться не хотели, - такое бывает. Люди, подобные той гниде, они... не люди. В них нет ничего человеческого. Они не должны марать землю, по которой ходят.
- Значит, все в курсе? - Тупо спросил я.
- Да. Думаю, я знаю о чём ты думаешь. О Хозяине. Зачем он тебя к себе вызывал на допрос? Верно?
Я киваю. Прострация и отторжение реальности борются со мной за адекватность мысли. Выходит херово.
- Это лишь мера, как бы, он сделал свою работу, обычный порядок, который нельзя нарушать. Хозяин знает правду, но не скажет, кто убил. Хозяин просто замнёт дело, а лепила подтвердит самоубийство. Вот и всё, - просто ответил Жук.
Я прижимаюсь к Лёше сильнее, не в поисках тепла и ласки, а для того, чтобы задать очень тихо вопрос:
- Почему ты зовёшь его Кент?
Выбор смены темы пошёл мне на пользу. Не хочу зацикливаться на том, что произошло с НИ ЧТО и почему он здесь оказался. Слишком больно думать о подобного рода вещах.
- Хех, это тюремный жаргон. В переводе значит "побратим". У каждого зэка должен быть побратим, один или несколько, чтобы вместе бороться за выживание, ну и просто тот, кому доверяешь, чтобы было кому прикрыть спину, и в ответ её прикроют тебе.
- Но зачем? - Так же тихо, на самое ухо шепчу я.
- Время вышло! - Громко крикнул дубак(8). - На выход, - двери открылись.
Жук меня мимолётно поцеловал в губы, лишь мазнув, и ушёл в коридор.
А я задумался. И было над чем. И снова всю дорогу не смотрел по сторонам. Хотя, к чему это? Все движения - полный автомат. Дверь камеры открылась, являя взору пятно крови. Меня передёрнуло от отвращения. Застопорило. Не хочу входить в камеру. Не хочу жить в таком месте, для меня оно испачкано не просто кровью, а гнилой душой человека без совести, морали и устоев жизни, общества.
- Бери личные вещи и за мной! - Рыкает охранник в спину.
Что? Зачем?
Но лучше не спорить и не спрашивать лишнего. Перебарывая себя, переступаю порог. Сразу будто задыхаюсь от вони, хотя её в реальности нет, это просто острое воображение, которое против личности того трупа, что недавно откинул копыта прямо на этом полу. Интересно, кто его убил? Пастырь? Жало? Кто?!
Молча собираюсь и иду за вертухаем, точнее - он за мной, а я держу вещи и слышу, как он командует мне в спину, где остановиться, где повернуть. Глухие коридоры, и снова убитая надежда. А прогулка, точнее небо над головой, так было непривычно, заманчиво, великолепно. Так хотелось продлить тот миг свободы. Иллюзия. Но... Мы все живём мечтами - это свойство человека.
Снова всё другое, звуки, запахи, двери. Останавливаемся около одной. Снова мордой в стену. Достало. И я устал, нет сил даже на то, чтобы думать. Хотя, мы ведь так и не завтракали. Я хочу есть. Об этом мне сообщает и мой желудок. Прости, родной, магазинов тут нет.
Дверь открывается, шаг вправо, шаг в камеру, и стопорюсь. Пиздец, приплыли. На меня смотрят шесть пар глаз, из них я узнаю Пастыря и Жало, остальных вижу впервые.
- Проходи, - говорит какой-то дряхлый старик, садясь на нижней койке. - Гостем будешь. Выбирай себе любое место, - и указывает на свободное место на полу.
Это что, прикол такой? Стою, как вкопанный, чё за хуйня.
- Нас временно перевели в эту камеру, потому что в нашей покончил жизнь самоубийством... некто, - степенно отвечает на мой немой вопрос Пастырь. - Это почти барак. Садись, где тебе нравится, сейчас будет обед, - и снова утыкается носом в книгу. Он сидит на подоконнике, прижавшись спиной к стене и вытянув ноги.
Заебись, и как мы тут будем жить? Нас семь человек, а коек только четыре.
- Чё встал, а? Ну-ка сел, кому сказали? - Взбеленился на меня какой-то мальчишка, дико вылупив глаза.
- Оставь его, Рыба, - тихо сказал старичок.
А на меня все так и смотрят. Я так полагаю, этот Рыба - это та самая пресловутая шпана, которая жить всем мешает. От меня чего-то ждут. Ждут, что я выберу место. И я выбираю. Я смело иду к окну и сажусь в ногах Пастыря на пол. По крайней мере не у параши. Это место слишком... Напряжное. Не по свойству, по отношению за него. Старичок хмыкает и предлагает познакомиться за светской беседой. Что ж, я не против. Всё равно здесь делать больше нечего. Главное, не сказать лишнего. Главное, реагировать адекватно на выпады Рыбы. Главное, узнать, как можно больше, это поможет мне выжить. Чувствуется мне, что просто жить в этой клетке у меня не выйдет.
"А ведь я хотел завоевать авторитет!" - запоздалая мысль приходит ко мне в голову, когда я понимаю, что совсем забыл о ней.
КАК же здесь всё сложно!
________________________________
От Автора:
1 - Пальма - верхний ярус нар.
2 - Лепила - врач.
3 - Кобла. Вообще-то, обычно "коблой" называют одну лесбиянку, которая удовлетворяет другую. Но в некоторых мужских тюрьмах так же называют и мужчин, являющихся в нижней позиции при совокуплении.
4 - Кабан - это прозвище вертухая. Так как Жук имеет подвязки с охраной, то ему разрешена такая вольность, как обращение к вышестоящему по рангу в свойственной зэку форме, то есть кликухе. Позже это в тексте пропишу, а пока объясняю здесь, чтобы ясно было.
5 - Обыкновенная. Здесь имеется в виду, что в тюрьмах строгого режима заключённых действительно заставляют под дулом автомата бродить по кругу. За неподчинение - светит изолятор и избиение в стиле "моргуша". Могруша - это весьма болючий удар в висок, скулу, редко телу, так, чтобы не осталось синяка.
6 - Перо - это заточка. В принципе, "перья" есть у, где-то, 90% заключённых. Постоянные разборки и страх за свою шкуру заставляют их иметь при себе.
7 - Осуждёнка - это камера, где держат уже осужденных лиц. Так сказать, промежуточное заключение между СИЗО и тюрьмой.
Комментарий к - Четвёртая глава - .
От Автора:
8 - Дубак и вертухай, в принципе - одно и то же. Хотя, если искать различия, то вертухай - это тот, кто надзирает коридоры тюрьмы, дубаки - это остальные надзиратели. Но разницу между ними проводят редко, это в общем-то ни к чему. Поэтому оба варианта являются верными.
Так-с, господа читатели. Я долго думал и решил, что разговоры на фене я сведу к минимуму. Можно, конечно, и на фене писать, но это будут тонны ссылок с пояснениями, что к чему относится и какого хрена оно вообще имеет место в разговоре. Сначала писала именно с тюремным сленгом на полную катушку, но поняла, что так вообще ничего не понятно, дёргаться по тексту вниз за переводом - адски неудобно(((
Если пожелаете, могу вернуть, но читать реально трудно!
Есть два вида прогулочных боксов:
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/216dc/An6aIJGvbq4.jpg
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/216e3/Sbojm8CaidA.jpg
А это визуализация центрального помещения тюрьмы. Оно было описано в предыдущей главе, но я забыл добавить фото. Так что, пока что выложу сюда, а позже перекину в нужную главу.
https://pp.vk.me/c616519/v616519752/21a51/4Ww3Eey0Ax4.jpg
Как вы видите, между этажами перетянута рабица.
От Беты:
Бета радуется внезапной нежности, появившейся в рассказе! Что-то доброе и хорошее!
Спасибо!♥♥♥
========== - Пятая глава - ==========
Старичка звали Отец, сейчас это из уважения к его сединам. Изначально у этого человека было другое прозвище, но со временем оно изменилось. Это нормально, не все всю жизнь живут под "ником" Слона(1). Мужчина в этой тюрьме находится на птичьих правах, так сказать. Отец сидит уже давно, точнее уже в хуй знает который раз. Когда-то он был пацаном, попался на простом воровстве, по глупости. Вот и загремел в места не столь отдалённые. Когда вышел, прошло много времени. Его никто не ждал. Кому нужен уголовник? А жить-то как-то надо. Вот и стал вновь воровать - единственное, что он умеет. Снова попался, снова сел. Отзвонил(2). Вышел. Снова украл, снова сел, снова вышел. Теперь же, когда его срок закончился уже давно, он и сам не помнит когда, но благодаря тому, что в тюрьме Отец провёл времени больше, чем на воле, тюрьма стала ему домом. Он уже не сможет прижиться в нормальном мире и типа нормальном обществе. Отец говорил о том, что для него мир и общество это здесь, а там, за забором, там иная вселенная, где всё совсем другое, непривычное, ненужное. Болтаясь по тюрьмам, он заработал авторитет. Не заоблачные выси, но и того что есть, ему хватает. Всегда ведь знают заключённые, кто к ним придёт и за что сидел. Он не вор в законе, но определённый статус у Отца был. И он им пользовался. Не во вред ни себе, ни другим зэкам. Просто чтобы жить. Да, здесь он не выживает, здесь он именно живёт. Сам. По доброй воле. Его никто не держит, Отец сам не хочет уходить. Хозяин милостиво позволил ему остаться, почти в каждой тюрьме есть такие заключённые. Многих даже вертухаи не пасут. А зачем?
Странно, но понять можно.
Со всеми познакомиться не вышло, да я и не спешил. Надо бы, конечно, но эти уголовные рожи весьма напрягают моё ещё не огрубевшее здешней жизнью нутро. Видно, что мужчины чалятся(3) здесь не за просто так, а по статье и статье серьёзной, причём совершенно обосновано. И только ёбаный Рыба не давал мне покоя, глядя на меня в упор, будто пытаясь дыру прожечь взглядом. От его масляных глазок становилось дурно, но я не казал вида, в душе сходя с ума от холодного липкого страха, который порой не давал нормально дышать.
Отвечать на вопросы Отца было сложно. Постоянно приходилось говорить что-то обтекаемое, уходя от прямого ответа. Мне не хотелось говорить, что я не виноват в том, в чём меня осудили, потому что это по-любому выглядело бы как то, что я наматываю сопли на кулак, плачась сокамерникам в жилетку, рассказывая слезливую историю, что меня тупо подставили. Так же я не собирался брать на себя вину в том, чего я не совершал. А зачем? Врать я не собирался. Уж точно не здесь и не так. Цинка на меня всё ещё не пришла. И где она гуляет?(4)
Разговаривать с Отцом вообще было трудно. Я всё время боялся, опасался, что ляпну что-то не то. Что скажу, что-то неверное. Что меня просто банально неправильно поймут и спустят на меня эту суку Рыбу. Просто боялся. Нормальное такое чувство страха, обусловленное замкнутым пространством в компании почти диких животных-людей. Я не задавал вопросов, из хода разговора было ясно, что не время, не э-ти-ч-но, блин, я просто слушал и отвечал на вопросы сам. Отец оказался словоохтливой личностью, наверное, ему просто было одиноко и так же, как и мне, пусто внутри, вот он и повествовал мне о себе, видя во мне просто новое лицо, нового благодарного слушателя. Разговоры - это пожалуй один из лучших и интереснейших способов убить время, которого здесь слишком много.
Ещё я обратил внимание на парня, или мужчину, я так и не понял сколько ему. На вид можно было дать как и двадцать, так и тридцать лет. Довольно неплохо сложен, но тощеват. Не скажу, что запуган, но он в своих несуразных, сто раз ремонтированных затасканных очках выглядел здесь нелепо. Парень сидел в углу, у металлического серого шкафа с проржавевшими углами и петлями, в котором зэки хранят личные вещи. Очкарик (не в обиду ему такое прозвище) обнимал свои ноги и немного дрожал. Мелко и редко, не вздрагивал, а будто трясся явно от холода. Ведь сидел он на полу, а там только бетон. Казалось, что он почти не дышит, но глаза такие добрые, с открытым светлым лицом. Казалось, что он сюда не вписывается, и мне до безумия, до выпотрошенных собственноручно своих же внутренностей хотелось спросить, кто он и за что сидит, но я просто не посмел. Я здесь никто. Камера не наша. И люди слишком чужие... Здесь абсолютно всё чужое. Хотя и кажется, что это "дом".
Кажется, что я просто раздваиваюсь личностью, разрушаясь на части в этом добланном месте, где одна часть меня видит во всём угрозу и понимает, что здесь не забалуешь, а другая видит в этом месте порядок и покой. Довольно странные и слишком противоречивые эмоции нахлынули на меня. А ещё... Ещё я боялся закрывать глаза, потому что, даже моргая, я видел трупы. Труп вертухая в больничке, труп НИ ЧТО, избитого до полусмерти Угря. Это страшно, страшно видеть такие ужасы перед мысленным взором, ужасно, что они давят своим существом и не отпускают. Хотя, не они меня не отпускали, а я не отпускаю их. Я сам за них цепляюсь. Почему? Потому что не хочу оказаться на месте тех, кого уже с нами нет. Вот и всё. И я не жалею, что те, кто умер, являются трупами. Нет я их не знал, тут и говорить не о чем. Но всё равно страшно. Просто. Тупо. Страшно. От того, что это может произойти снова. С любым из нас. А главное - со мной. И только Жук - тот, кому бы я реально пожелал долгой мучительной смерти, потому что он сука. Просто сука. И всё.
- Позвольте спросить? - Встрял в наш разговор Рыба, оскалившись, когда я размышлял над ответом, а Отец степенно ожидал от меня действий.
Мразь, явно что-то задумал. Вон как косится на меня. Аж передёрнуло. Ожидать от такого можно что угодно.
- Спросить? - Зашипел Отец, кажется, что его глаза налились сталью и в них блеснули кинжалы. Я лишь сжался от такого вида вроде обычного старичка. - Что? С МЕНЯ спросить? Ну предъяви, если сможешь... - прошипел Отец.
Пиздец, это чё всё это значит?
Рыба тут же побледнел, стал отчаянно хвать ртом воздух.
- Отец... Я... Это...
- ПРЕДЪЯВИ! - Резко сказал он.
Краем глаза я заметил, как все зэки в камере подобрались, придвинулись ближе, будто только и ждали, что знака о нападении на шпану. Если честно, то я несколько растерялся, абсолютно не мог понять, что не так.
- Я Вам, - уважительно начал пацан, - ничего не предъявляю... - забегал глазами по камере парень, будто ища того, кто поможет. Но все были категоричны. - Я просто хотел спр... ут... уточнить, - тут же исправился Рыба.
- Мелочь... Тебе правила при поступлении разъяснили. А ты? - Грозно спросил Отец. - Ты меня оскорбил.
Рыба тут же вскочил, желая доказать что-то словесно, но задвинул свой гонор поглубже, не желая новых проблем. Видимо вспомнил, что перебивать нельзя.
- Будешь убирать камеру. Пока не дам отмашку. И сегодня ты на голодном пайке, - вынес вердикт Отец. - Ещё раз осмелишься, и будет тебе туго.
Ага, типичное воспитание молодняка вида "урка безбашенный", подвида "шестёрка обыкновенный". И чего выпендривается? Всё равно ТАК авторитет не заработать, это даже мне - новичку - ясно, как день. Хотя, будь он безбашенным, ему бы дали кликуху Бес(5), или что-то вроде.
Рыба лишь обречённо кивнул, принимая наказание, и все расслабились, занявшись своими делами. А я сидел в прострации и пытался понять, что происходит. Значит, "спрашивать" при разговоре нельзя, это обидное слово, проявление неуважения, если только действительно не собираешься с кого-то за что-то спросить, то есть устроить разбор полётов. Но вот в чём хрень, с Пастырем мы общались и общались отлично, при этом он мне не сказал, что спрашивать нельзя. Значит, можно только уточнять?
Да, что, блять, всё это значит? Я не верю, что Пастырь хотел меня подставить. Хотя... Я здесь без году неделя и уже полностью доверяю человеку, которого и не знаю совсем. Тем более мы в таком месте обретаемся. Сука, до чего же я опрометчив и наивен. Самого на себя злость берёт. Вот же, а, чуть не лоханулся.
Дверь камеры открылась. Принесли обед. Мы все неловко разместились за небольшим столом, и меня поразил тот факт, что все заключённые сидели тихо. Никто не толкался, не пихался локтями, не сетовал на тех, кто мешает нормальному, привычному приёму пищи. И не было строгости, не было неловкости, мы все были словно один единый организм, который нормально и весьма спокойно справлялся с неудобвствами. Очкарик пододвинул мне пайку(6), при этом неловко улыбнулся, будто стеснялся проявлять ко мне ничего не значащий знак внимания. Когда он протягивал хлеб Отцу, то на его лице не было такого смятения. Не скажу, что это странно, просто меня видят здесь впервые. И снова Рыба не спускал с меня глаз, словно жадно облизывал каждый сантиметр кожи глазами, ощупывал своими обмылками(7), словно что-то пытался во мне усмотреть. Его вулькалы(7) не были голодными или злыми, они были жестокими и жадными. Такое чувство, что в них плескалась зависть.
Да, чему тут завидовать-то?
Еда была отвратительной. Но я уже и к ней привык. Никакого вкуса. Отец махнул рукой, и Рыба притащил из шкафа соль. И ни слова сказано не было. Немного напрягала именно это - тишина. Мы не разговаривали с Пастырем за столом и раньше. Это дурной тон, но всё равно, было словно общение глазами. Здесь этот контакт был потерян. Противный чай встал в горле, пришлось его силой проталкивать в желудок, чтобы хоть как-то напитать организм влагой.
После обеда Я, Жало, Рыба, Очкарик и ещё один индивид были выведены из камеры. Нас куда-то вели.
- Скажи, - тихо прошипел за моей спиной Рыба, - тот, кто тебя оттрахал, был с тобой нежен? - Спросил он, от чего я взрогнул. - Я, так, был бы груб! - Самодовольно произнёс он.
- Ещё слово, и в карцер. ОБА! - Рыкнул дубина.
Воцарилась тишина.
Снова коридоры. Звуки шагов. Взгляды охраны в нашу сторону, тяжёлые и давящие. Очкарик странно смотрел на меня со смесью нежности и осторожности. Странный он. Разве в тюрьме есть такие? Хотя, я и сам здесь кажусь наивной бестолочью. Те, кто остались в камере - счастливчики, отдыхают после "сытного" обеда. Почему они там? Почему их не вывели как и нас? Так хочется уже всё знать, понимать, быть "в теме". Мне это всё, если честно, нафиг не надо, но просто необходимо для выживания. Вот и приходится учиться каждый день, будто вновь, впитывая в себя новую информацию.
Весь мыслительный процесс крутился вокруг Пастыря. Нужно будет у него спро... уточнить, да, надо и мысленно привыкать к этому слову, а то влипну в невесть что. Уточнить, почему он мне не сказал об этом правиле. А скажет ли он правду? А хочу ли я её знать?
- Рылом в стену! - Приказал вертухай, и мы, как по команде, заняли стойку.
В этом коридоре было как-то мрачно, но всё равно светло. Мрачность была не реальной, а несколько затаённой, подсознательной, будто мною же надуманной. Пахло сыростью, свежестью, издалека доносились ароматы с пище-блока, и от них кружилась голова. Нет, есть не хотелось, было противно, запахи не были приятными и заманчивыми, они раздражали, такое чувство, что я лежу в больнице. Именно такие ассоциации у меня шли. Были ещё какие-то неизвестные ароматы.
Лязг металла. Порыв ветра. Что?
За дверью оказалась улица. Настоящая. В смысле без коридоров, боксов, решёток, а просто улица, просто пространство с видом на здания и асфальт под ногами.
- Вперёд. Шаг в шаг, - скомандовали нам и мы пошли.
Дышалось просто сногсшибательно. После задушенных помещений улица пьянила чистым кислородом, давила иллюзией свободы, резала пониманием, что это всё лишь краткий миг. Больно. Очень больно, как от колотой раны в боку живота, когда каждый вдох похож на глоток серной кислоты, разъедающей своим составом тело, наживую. Но над этим можно пострадать и позже, сейчас хотелось наслаждаться ясным днём. Как же это прекрасно. Мы просто шли вперёд, недалеко стояла церквушка, или как это называется здесь? По крайней мере с куполами и крестами на шпилях. Купола чистейшего белого цвета и стены охряно-красного - безумное, дикое и такое прекрасное сочетание. Строение было интересным, потянуло туда зайти. Ведь можно? Нет, не помолиться, а просто... А я и сам не знаю зачем, но чувствую, что надо. И бах, миг счастья умер, оставив после себя дымку призрачного умиротворения. Нас завели в противоположное здание из грязного облезлого старого кирпича. Такое чувство, что плюнь на стену - от неё отвалится офигенный кусок. Бррр, лишь бы эта конструкция не развалилась, пока мы внутри. Света и тут было много. Слишком. Он слепил глаза, заставляя тело инстинктивно жмуриться, пряча зрачки за пологом ресниц. Было неуютно и странно, и нашей процессии приходилось идти на ощупь. Видимо - дополнительная функция защиты, стоит кому-то из нас дать дёру, результат ясен - далеко не убежим, банально не увидим куда. Ну, а в слепую вряд ли кто догадается бежать.
Интересно, а многие зэки думают о побеге?
Зелёная лестница. Путь вверх, спотыкаясь почти на каждой ступеньке. Тонны мата про себя, по кругу, в виде всего словарного запаса целиком. Нас провели по странному коридору, в котором воняло химическими веществами отделочных работ. Кругом лежали какие-то разномастные инструменты, и было много охраны. Понятно, чтобы заключённые не кидались, как на блюстителей порядка, так и друг на друга, вооружившись отвёртками, молотками, ножовками, мастерками. И что мы здесь забыли?
- Заключённый номер 534617 и номер 2822569 сюда, - указал толстый мудак с прыщавой рожей на открытую дверь.
Мы с Очкариком прошли в помещение, и я застыл. Да тут разруха. Правда, весьма миленько. Серый цвет стен делился на два неровных тона: старый - грязный, замызганный, и новый - яркий, насыщенный. На полу целлофан, валики в углу, прибамбасы для покраски, ведёрки, лотки, стремянка - древняя, как говно мамонта.
- Ну что, давай за работу? - Спросил Очкарик, усмехнувшись, и стал влезать в комбез, лежащий на подоконнике. Форма рабочего была ему слишком велика, зато в неё можно было влезть не переодеваясь, прямо поверх робы, и очень замызгана каплями серо-белого-в-красную-крапинку цвета. Белый был явно побелкой.
- Ты здесь не в первый раз? - Уточнил я, глядя на парня.
- Нет. Это отработки на благо общества, - усмехнулся Очкарик. - Лучше это, чем то, что делают другие.
Что там делают другие, я уточнять не стал. И так не по себе, только от одной обречённости, появившейся в его глазах на этих словах. Ему что, их жаль? Серьёзно? Видимо, я тут не один такой наивный.
- А как тебя зовут? - Спросил я и тоже стал натягивать на себя форму.
- Ласточка, - отозвался парень.
- Чё? - Я аж челюсть потерял в мусоре на полу, при этом шея мерзко хрустнула, когда я резко вздёрнул голову вверх.
А перед глазами мухи. Радужные. Яркие. Светятся. И никак не хотят отвалить. Хорошо, что не жужжат, а то совсем печально было бы.
- Хахаха! Тебя так легко сбить с толку. Я не удержался. Не держи на меня зла, - отсмеявшись сказал он. - Я - Баклан.
- И что это значит? - Не унимался я в расспросах, пытаясь справится с молнией на огромном комбезе. Блять, да он на дядю Сарая шит. Точно.
- Это значит, что я загремел по хулиганке, - просто ответил Очкарик. Как-то Очкариком его про себя называть мне стало привычным.
- И ты за хулиганку ЗДЕСЬ? - Моему удивлению не было предела.
- Ну там... обстоятельства... - как-то кисло отозвался Баклан. - Бери валик, давай красить, а то пасут, скоты, - тут же повеселел парень.
А я обернулся и заметил, что тот прыщавый хмырь смотрит на нас по-недоброму. Я взялся за валик, макнул поролон в краску и нанёс пробный мазок на стену. Отличная работа, не скажу, что люблю заниматься чем-то таким, но подобные движения можно совершать машинально, а значит, будет время кое-что обдумать. Раз, два я прошёлся по стене, оставляя на неё след своего вмешательства.
Странный, какой-то лёгкий, почти ненавязчивый, но остро ощутимый взгляд скользил по мне, отдаваясь мурашками в теле. Боковым зрением я заметил, что Баклан косится на меня, рассматривает.
- Баклан, что не так? - Спросил я, поворачиваясь резко и ловя испуганный взгляд парня. Будто поймал его за чем-то непристойным. Господи, он покраснел, этот очкарик ещё и смущаться умеет. Офигеть, блин!
- Т-ты о чём? - Запнулся он языком.
- Почему ты на меня так смотришь? И Рыба меня слишком уж сильно рассматривал. На мне узоров нет и красотой я не блещу.
Смешок с его стороны.
- У тебя... у тебя засосы на шее. Яркие.
"Лёша, сука, пометил", - зло подумал я, но в слух ничего не сказал.
- Тебе... - замялся парень, - ...ну, нормально... что ты спишь с ним? - Спросил наконец-то очкастый.
Я лишь фыркнул и отвернулся к стене. Не хочу я отвечать на такого рода вопросы. Да и зачем? Плакаться я ему не собираюсь, жаловаться - тоже, да и помощи просить не стану. И вообще - не его это дело.
Краска ложилась на стену ровным слоем, но меня гнела тишина. Хотелось поговорить. Но я не знал о чём. И наверное, так бы и молчал, как услышал за спиной:
- Баклан, вали отсюда.
Валик грохнулся на пол с противным "шмяк". Тело резко развернулось на сто восемьдесят градусов. Блять!
- Ты здесь что забыл? - Удивился я, глядя на Лёшу, подпирающего косяк.
- Пришёл проведать свою Мурку(8), - отозвался он, хищно сверкнув глазами.
______________________________________________________________
От Автора:
Вот и новая главка. Как и обещала! :)
1 - Слон - довольно распространённое прозвище в тюрьме, на зоне и т.д. Давно оно означало -"Соловецкие лагеря особого назначения" - еще при Сталине. А теперь — «Смерть легавым от ножа». В общем-то то же самое, что в обычной жизни сделать что-то эдакое и после чего самому себе сказать: "Теперь доказывай всем, что ты не лось"! Думаю, формулировка ясна. Чтобы прописать её подробно - получится почти глава. Так что, если всё же не ясно, спрашивайте.
2 - Отзвонить - отсидеть срок до конца. УДО в "отзвонить" не входит, ибо по сроку заключения не вписывается в ранг "от звонка до звонка", вынесенного приговором судьи.
3 - Сидят.
4 - По поводу цинки. Из текста ясно, что про каких-то зэков узнают сразу, про других - лишь время спустя. Всё это зависит от тяжести совершённого преступления и статуса в уголовном мире будущего/нынешнего заключённого.
5 - Бесами называют неуправляемых, неконтролируемых, но уважаемых людей. Хотя, не совсем уважаемых, но не из низшей касты. Так, середнячок.
6 - Обычно пайкой зовётся баланда - каша, там, суп, чай, целиком весь набор еды. Но именно здесь имеется в виду порция хлеба, так как во многих тюрьмах именно хлеб называют пайкой. Причём часто бывает так, что пайку (хлеб) выдают утром, и на весь день, соответственно пайкой считается суточная норма хлеба на одного зэка.
Комментарий к - Пятая глава -
От Автора:
7 - Глаза.
8 - Мурка - преступница, каpманная воpовка. По-другому "щипач".
Итак, здесь должна объяснить: воры в тюрьме - это высшая каста, ЭЛИТА. В данном случае, когда Лёша назвал Масика "воровкой", он не имел в виду ремесло, то есть к самому воровству отсылки нет. Отсылка идёт к персональному отношению Лёши к Масику, мол он МНОГО значит для него, то есть персональное возвышенное существо. Своего рода - это громкое заявление - ОН МОЙ! Ну, и соответственно МуркА - женщина, как позиция нижнего.
По поводу: спросить и уточнить. В тюрьмах это обычно такой развод, им шпана увлекается, чтобы показать свой гонор, не больше. Ну, или просто поизводить новичка, ведь травля людей за решёткой - любимое занятие, точнее развлечение. Похожих "приколов" там много, и я о них ещё буду писать.
От Беты:
Бета, как ни странно, имеет хорошее отношение к Лёше(Жуку), не смотря на все его деяния. Поэтому Бета крайне ждёт в следующей главе хоть кусочек тепла и нежности!)
♥♥♥
А ещё интересно, что там с Бакланом. Что за чудо-паренёк?
Люблю свою Тошу!♥♥♥
========== - Шестая глава - ==========
- Я не твоя баб...
Резко вздёрнутые брови Лёши вверх, как сигнал заткнуться. Быстро оглядываюсь по сторонам, резко и воровато - за нами наблюдают. Как же достало то, что всегда нужно держать язык за зубами. Что нужно чётко и неоднократно обдумывать то, что собираешься сказать. Сука, даже мысли мысленно нужно обдумать и нифига это не тавтология, это грёбаный мир тюрьмы. Блин, это всё бесит. Просто. Бесит!
- ...не бабочка, летящая на твоё пламя в жажде сгореть, - процедил я сквозь зубы завуалированный посыл.
- Хахаха, - заржал вертухай. - Строптивый он, - произнёс боров в дверях, обращаясь к Жуку. - Сорок минут не так уж и много, но для дрессировки хватит, - выдал он, на что Лёша усмехнулся, оскалившись.
Ахереть, тут уже все думают, что меня дрессируют. Пипец просто. В принципе, а что я возмущаюсь, это всё именно так и выглядит со стороны. Так, меня - выпустить из этого дурдома, Лёшу - на опыты, а борова - на шашлык! Срочно.
- Лёша... - прорычал я, сатанея глазами.
Достали уже.
- Жук, - с улыбкой поправил он и вошёл в помещение вальяжной походкой.
- Лёша! - Грубо бросил я, кривя губы.
- Мне нравится твоё нежелание так просто подчиняться, - пропел он, засовывая руки в карманы брюк робы.
- На выход, - рявкнул вертухай Баклану.
Тот как-то печально глянул на меня, слишком сочувствующе, будто прощаясь со мной навсегда. От его грустных, поистине наивных глаз стало до чёртиков неприятно, от этого гулко засосало под ложечкой и волна серой боязни, крадучись, прошмыгнула по телу сверху вниз. Очкастый вздохнул и, оставив рабочие инструменты, проследовал за тушкой охранника прочь. Дверь закрылась, оставив нас тет-а-тет с Лёшей. Блин, как-то неправильно это звучит.
- Я понимаю, что у тебя зубки острые и ты любишь их казать, - произнёс Лёша немного устало, подходя к окну, - но впредь думай о том, где ты находишься.
Его взгляд устремился за решётку, туда, где есть слово "свобода", где есть настоящий воздух, созданный природой, туда, где небо умирает за горизонтом, так сладко целуясь с землёй. Всё это кажется таким далёким и таким недостижимым. Сейчас, глядя на Лёшу, я понимаю, что не испытываю к нему ненависти, вот именно сейчас, в этот момент и именно в этом месте. Я испытываю к нему жалость. Глупую, банальную, абсолютно никому не нужную, но такую хрупкую и, смешно сказать, достойную жалость. Именно сейчас мне кажется, что Лёша её достоин. Его такие грустные глаза смотрят в даль с тоской. А под нижними ресницами - мешки и тёмные круги залегли фиолетовыми тенями, будто он сутками не спал. Хотя, может и не спал, ведь я абсолютно не знаю, чем он там занимается, и, если честно, то и не хочу знать. А зачем? У него свой мир, у меня свой. И мне всего лишь надо дождаться апелляции. И всё. Я буду там, за забором, а он так и останется гнить здесь, и именно этому я буду действительно рад. Не потому, что я какой-то маньяк, испытывающий радость от чужих мучений, а потому, что Лёша это заслужил. Сука драная. Хм... А выдранная ли?
Кстати, о птичках.
- Лёш...
- Жук, привыкни уже. И не нужно гонора и твоих заёбов, эти правила не я придумал, - выдохнул он и закурил.
Лёша оглянулся и улыбнулся мне, и тут я понял, так остро и сильно, что действительно сам нарываюсь на неприятности, что сам веду себя как ребёнок, а детство-в-жопе здесь равносильно смерти.
- Жук, - начал я, - а что это за место? - Не тот вопрос, который я хотел задать, но всему своё время.
- Это второй корпус тюрьмы, - просто ответил он, выпуская облачко дыма из чётко очерченных губ.
Блять, это на меня так сигареты влияют? Моё желание покурить? Пиздец, но я вижу в этом простом жесте только сплошную эротику. Так, надо бы тоже затянуться, пока от нехватки никотина с ума не сошёл.
- И что это за корпус? Он раньше не использовался? - Хрипло уточнил я.
Боже, ну и голос у меня!
- Ну почему же, использовался, иначе в первом корпусе не было бы забитых до отказа камер и ужасного места под названием барак(1).
- Барак?
Насколько я помню, это временное, дешёвое строение, что-то типа казармы.
- Это камера, где сидит о-о-очень много зэков, - многозначительно ответил Жук, выпуская дым кольцами.
Пантуется, сволочь.
- А почему тогда здесь никто не сидит?
Что ж я так сиплю-то?
- Потому что... это не приносит денег, - разочарованно, словно во всём мире в целом, несколько отрешённо произнёс он.
- А после ремонта принесёт?
- Да.
- Блять, я заебался из тебя всё клещами вытаскивать, просто расскажи, сложно что ли? - Взорвался я, всплёскивая руками.
- Хахаха, мне нравится тебя злить. Ты так... интересно выглядишь, - прошептал Жук и двинулся на меня.
Думаю, глупо было идти задом наперёд, но сбежать от этих потемневших глаз хотелось неимоверно. Только хрен тут сбежишь, три шага и... Спиной я вжался в стену, потому что больше деваться было некуда. Жук с усмешкой подошёл почти вплотную, но остановился в полушаге от меня. Рукой уперся в стену по правую сторону от моей головы, а пальцы этой самой руки так нежно сжимали сигарету, от которой вверх тянулся никотиновый дымок с горьким ароматом табака, что невольно хотелось податься к его ладони и как можно сильнее вдохнуть в себя навязчивый запах с привкусом отчаяния.
- Макро, - тягуче начал Жук, - ты же знаешь, что Россия - страна бюрократов. У нас деньги делают не просто из воздуха, изо всего. Так вот, правительство подумало-подумало своим скудным умишком и решило, что тюряга тоже может приносить не хилый такой доход, - он прервался, затянувшись, и проникновенно посмотрел мне в глаза, давая время осмыслить то, что он рассказал, и подготовить к тому, что ещё расскажет.
Хм, интересно...
Дым ударил мне в лицо тугой струёй, выбивая воздух из лёгких. Как классно ощущать запах, этот родной и такой необходимый здесь ЗАПАХ табака и никотина, и сразу внутри струны зазвенели, требуя ещё. Тело само будто потянулось вперёд, желая урвать ещё один, хотя бы маленький, но кусочек блаженства. Как же я давно не курил, просто с катушек слетаю.
- И как же правительство может на ремонте корпуса деньги заработать? - О, мозг вернулся на родину. Впрочем, вопрос я задал еле ворочая языком.
Надо. Взять. Себя. В. Руки.
Да, твою мать, достали эти лишения! Я мысленно топнул ногой, а в реальности откинул голову на стену, чтобы долбануться о неё затылком. Боль отрезвила, но глаза всё равно упорно следили за никотиновой палочкой. И ведь не "Прима" какая-нибудь, а "Честер", бля. Почему-то мысль о том, что стена, к которой я прижимался, была выкрашена и высушена ещё до моего прихода сюда, жутко радовала.
- Стремление к прибыли превратит нашу тюрьму в гостиничный комплекс с многоуровневым рестораном и пофиг, что наша тюрьма - это историческое здание, поражающее своим величием и намёком на покаяние. Как бы то ни было, но данная процедура наполнит карманы толстосумов ещё большим количеством финансов, а мы... Мы будем мартышками, на которых явно будут приходить глазеть, пусть не все, но те, кто смогут себе купить подобную блажь - точно. Разумеется, с безопасного расстояния,(2) - просто ответил Жук и снова выпустил мне в лицо дым.
Блаженство-о-о. СТОП! Чё, гостиницу?
- В смысле? - Спросил я вслух под резкий визг тормозов в голове. Карусель от насыщения никотином тут же улетела прочь, оставив после себя сплошные непонятки.
- Ну, видишь ли, Масик...
- Макро, - поправил я.
- У меня статус выше, - словно ткнул меня мордой в бетонный пол Жук и продолжил, - Масик, сейчас делать из тюрем гостиницы очень модно. Особенно ценятся те, которые являются действующими, то есть с толпой опасных преступников в пределах досягаемости. Люди с жиру бесятся и не знают, чем себя ещё занять, чтобы не скучно жить было, вот и ищут новые ощущения, - говорил, говорил, и говорил Жук, всё больше приближаясь ко мне, вжимаясь в меня, почти шепча на ухо. А от него так одуряюще пахнет никотином, что мне уже всё равно на то, что он говорит, всё равно на то место, где мы находимся, я чертовски сильно хочу курить.
Жук чуть отстраняется и делает последнюю тягу, добивая сигарету до фильтра. Она словно умирает на моих глазах, и я сам тоже словно умираю в свой жажде получить желаемое. Глубокий вдох Жука, и дым ниточкой тянется из его приоткрытого рта. Чертовски красиво. Завораживающе. Сек-су-а-ль-но. Пиздец моему мозгу. Жук делает выдох. Дымом. Мне в лицо. Лишь часть того, что он вдохнул. Но я сдаюсь. Просто нет сил терпеть. Невыносимо.
Резко вперёд. Охватываю ладонями его лицо и жадно приникаю к раскрытым губам Лёши, с силой втягивая в себя горькую муть сигареты. В голову сразу даёт, словно звон набатом, словно ударом лопаты по затылку. Плевать. Присасываюсь к его губам сильнее и просто схожу с ума от наслаждения, от таких дивных и диких ощущений, от того, что я наконец-то всасываю в себя этот иссушающий яд.
- Ммм... - стон против воли.
Всего секунда кайфа, всего один удар сердца, как вечность перед глазами, и Жук врезает меня в стену. Сильно, больно, резко. Врываясь языком в мой стонущий рот, оглаживая мои дёсны, щекоча нёбо, доводя до исступления силой своей страсти и словно беспощадной зависимости мной. Мычу, хватаюсь за него и не соображаю, что творю, то ли отталкиваю его, то ли прижимаю ближе. Кожа его губ чуть обветрена, царапает кожу моих, и это безумно заводит, посылая разум нахуй. Я теряюсь в ощущениях его горячих рук, которые так жадно охватывают мое тело. Даже через одежду я чувствую, как сильно он водит по моим бокам и груди ладонями, нажимая пальцами на тело, вжимая меня в стену, и тут же руки на талии, на спине, сильнее притягивают меня к нему. Раскрываю рот сильнее, чтобы мазнуть языком по языку, так страстно, так жадно, так игриво. Горький привкус распаляет. Вдыхаю аромат. Рычит. Стону. Сливаемся. Жмёмся. Дрожим. Трепещем. Горим...
Рука вниз, на моё мужское начало, и это как ушат холодной воды. Сразу мерзко и отвратительно.
- Нет! - Почти рёв, и отталкиваю Лёшу от себя, нервно облизывая припухшие губы, пытаясь всеми силами дышать. Получается хреново.
- Не "нет", а "да", - саркастически отвечает он и снова набрасывается на меня.
Губы в губы. Целует против воли. Уворачиваюсь, отталкиваю, сопротивляюсь.
- Хватит! - Почти кричу я, выгибаясь телом и душой.
- Нет, - так же сильно откликается он, прижимаясь грудью ко мне, вжимаясь бёдрами в пах, его губы касаются моего уха, резонируя в теле грёбаным желанием банальной ласки. В этот момент я просто ненавижу себя. - Ты должен, - шепчет проникновенно он.
- Я никому ничего не должен, - огрызаюсь, пытаясь за агрессией спрятать возбуждение, желание и пресловутый страх.
- Нет, должен. Ты должен постонать. Стонать так, чтобы тебя весь корпус слышал. Ты же не думаешь, что я договорился с вертухаем побыть с тобой наедине только для того, чтобы лясы поточить? Мы же договорились, что ты мой. А это нужно... подтверждать... Время... от времени, - тихо сказал он, прикусывая мочку моего уха.
Убить его мало, но я понимаю, что он прав. Да, так надо. Просто надо. И эти правила меня тоже раздражают. Не хочу чувствовать себя игрушкой в его руках, но именно зверушкой я и являюсь, причём в ЕГО персональной клетке, а не клетке - в смысле тюрьме. Стоять, прижав подбородок к груди, конечно классно, но знаю, что должен посмотреть ему в глаза. И я заставляю себя со скрипом механизма своего тела оторвать взгляд от его груди и тяжело уставиться глазами в его глаза. В них только забава. Конечно, он-то прикалывается, ему-то легко, а вот мне приходится ломать себя, перебарывая.
- И как я должен стонать? - Тихо спрашиваю я.
И что за тупой вопрос.
- Натурально.
Открываю рот, чтобы начать, но Жук вновь прижимается ко мне. Его рука ловко расстёгивает пуговки на комбезе, проникая ладонью под форму, под робу, касаясь обнажённой кожи живота. Дёргаюсь, пытаюсь уйти от касаний, но он прижимается сильнее, фиксирует меня на месте, не даёт и шанса передумать. Не позволяет мне уйти от этой мерзости.
- Лёш... - боже, как я жалок.
- Тссс... Всё хорошо. Я всего лишь потрогаю... - тихо шепчет в висок, мажет губами лёгким поцелуем, и тут же ныряет рукой за резинку трусов.
Шок. Меня дёргает. Дрожу от отвращения и наслаждения одновременно. Боже, как же это... Да, не знаю я, КАК это, просто не могу понять. А рука всё больше касается возбуждённого члена, скользя вверх-вниз, заставляя ноги подкашиваться и тело глубоко дышать. Понимаю, что надо, просто надо, и утыкаюсь носом Лёше в изгиб шеи, закусывая губу. А ноги не держат, меня держит он и всё так же ласкает в столь интимном месте. Так нежно. Так аккуратно, осторожно. Это непривычно. Не с ним. Не так. Не хочу. Закричать бы. Ударить. Убежать. И тупо разрыдаться от переполняющих меня эмоций. Вот так вот, сильно, громко, по-бабски. Но это больше меня, сильнее, слишком ярко, слишком не хочу. Не с ним! НЕ С НИМ!!
Рука набирает темп, и меня гнёт. И снова аромат только что выкуренной сигареты забивает ноздри. И я снова словно сам не свой. Снова тону в своих ощущениях, противоречиях, отторжении в происходящем. И голос, сука, голос предаёт. Так классно, большим пальцем по головке, круг за кругом, словно иголками под кожу. Не больно, приятно. Невыносимо здорово. И я кричу, стону в голос, громко, сильно, непостижимо, на грани присутствия в реальности, задыхаясь от сбитого дыхания, слыша, как тяжело и резко дышит он. Яйца сжимаются, а низ живота сводит судорогой, то ли сладкой, то ли горькой. Не понять. Не важно. Не нужно этого. Не сейчас. Сейчас лишь голые эмоции и ни грамма мыслей. Я весь в себе, сосредоточен на своём члене, который так отзывчиво пульсирует в чужой руке. Руке того, кто меня предал, кто мучил, кто причинил мне боль. Но не важно. Сейчас это совсем не важно.
Боль. Резкая. Оглушающая. Расслабляет.
- Ааааа... - тяну на одной высокой ноте, запрокидывая голову назад, изгибаясь немыслимо телом, вжимаясь задницей в стену, а грудью в Лёшу.
Шквал острого и горячего от места укуса-поцелуя в районе шеи вниз. Резко. Безудержно. Вскрикиваю. Посасывает кожу. Отталкиваю его. Хватит. Не надо больше. Не так. Не нежно. Не сладостно. Не он. Но Лёша противится. Снова кусает, снова ставит засос. Снова стону-кричу и теряю последние крохи здравомыслия, сдаваясь на волю персонального тирана. Сам жмусь к нему. Сам подаюсь на его ласки. Сам толкаюсь бёдрами в его ладонь.
Меня разрывает в куски. Желание. Ощущения. Ненависть. Пытка тела и разума. Ярко, так ярко.
Господи!
- Жу-у-у-у-к! - просто визжу, изливаясь в его руку.
Сотрясаюсь. Держит. Нега. Так тепло, приятно, хорошо. Ноги всё же подламываются, и я сползаю на пол, плюхаясь задом на бетон. Прохладный. Хорошо. Охлаждает распалённое экстазом тело. Перед глазами так и продолжают прыгать мушки, белые, неоновые. Захлёбываюсь кислородом. Сглатываю слюну через силу, проталкивая крохи жалкой влаги в пересохшее горло, и всё продолжаю облизывать неосознанно губы. Сердце так и частит в груди, и от этого неожиданно приятно.
Шорох одежды. Лёша садится рядом. Щелчок зажигалки. Тянет никотином. Поворачиваю к нему голову, чтобы стрельнуть сигаретку, но не приходится. Он сам проталкивает прикуренный яд между моими губами. Со страстью и щенячьей благодарностью обхватываю фильтр губами. Затягиваюсь, прикрывая глаза. Лёгкие и горло тут же царапает, голова кружится и желудок сводит судорогой тошноты. Слишком давно не курил. Но всё равно, не смотря на эти мелкие неудобства, мне приятно. Чертовски приятно ощущать эту горечь во рту. Не могу заставить себя открыть глаза, всё плывёт перед внутренним взором, и это чертовски классно, даже как-то сказочно. Пиздец, сказочка, ага, чем дальше в лес, тем больше браконьеров.
Неимоверным усилием открываю глаза, когда уже чувствую, что сигарета кончилась. Глаза в глаза. Но в его взгляде ни нежности, ни ласки, ни заботы. Только боль, холод, отблески дьявольского пламени. Холод, инеем под кожу, и снова вящий страх.
- Это тебе. Надо будет ещё - говори, не стесняйся. Но я и так с охраной передавать буду, - как не мне, а стене за моей спиной сказал Лёша, кинув непочатую пачку сигарет мне на колени.
Нихера его не понимаю.
- Эм... - и что мне ему сказать? - Типа... спасибо.
Вот уж чего-чего, а благодарить я его совсем не хочу.
- Типа... пожалуйста.
Нда, разговор как-то не клеится.
- Жук... Ты ведь... Тебе надо... - неопределённо кручу кистями в воздухе, пытаясь выдавить из себя известный факт. Блин, нахрена я вообще об этом начал? - Ты... НЕ кончил! - Выдохнул я и замер.
- Хахаха... Мог бы от твоих стонов, но нет. Я здесь стал слишком груб.
- А ты-ы-ы...
- Не переживай. У меня есть персональная соска(3).
Зашибись, обрадовал. Хотя, мне реально параллельно, кто у него там есть, и как он там себя удовлетворяет.
- А я не переживаю, - насупился я.
- Хаха, охотно верю, - протянул Лёша со смехом. Но... Этот смех не был весёлым, как до того, этот был сухим и выцветшим, хотя полминуты назад он смеялся красочно и задорно.
Вроде ничего такого друг другу не сказали, а настроение на 180° и не понять, в какую сторону оно несётся. При этом явно по встречной. В желании убиться? Или просто красиво сбежать?
- Почему Отец и Пастырь остались в камере? - Спросил я у Лёши, хотя всё равно это не тот вопрос, который я так хочу озвучить.
Но на тот самый вопрос у меня пока просто не хватает дерзости и уверенности в себе. Плохо, чувствую себя размазнёй, если я лоханусь и до кучи покажу это внешне, вообще жопа будет. Так, надо взять себя в руки. Знать бы ещё, КАК...
- Отец является смотрящим за той камерой, в которой вы сейчас обитаете, Пастырь был смотрящим в твоей изначальной камере, то есть у них у обоих есть некий статус, который им позволяет не работать. Это нормально. Не все смотрящие камерами удосуживаются подобного, но у этих двоих "хорошая" родословная по преступлениям, поэтому они не в низшей касте зэков, а значит мужчины имеют определённый авторитет, - популярно разъяснил Жук.(4)
Теперь понятно. Вот я идиот, мог бы и сам догадаться. Хотя... Я ведь догадывался, но просто тишина между нами угнетала, и мне остро захотелось её избежать, сказав хоть что-то. А теперь мы вновь молчим, тупо сверля противоположную стену глазами, и не знаем, что ещё вякнуть друг другу. А надо ли это вообще? Ну, так-то да, только это чертовски трудно.
- Лё... Жук, зачем тебе это? Ты так нежно касаешься меня, а в глазах весь спектр отрицательных эмоций. Твои действия и ощущения не вяжутся в едино... - блять, язык мой, враг мой. А ведь хотел спросить про...
- Узнаешь... Однажды... - глухо, сухо, звеняще.
Как мило. Снова шарады.
Глядя на Жука сейчас, я понял, что он ушёл в себя и лучше его не трогать. Всё равно ничего не скажет. Да я и не хочу знать, о чём он думает. Я хочу знать, зачем он так поступает. Но раз не говорит, значит подожду. Вариантов нет. Ну и чёрт с ним.
Мысли текли в теле вяло. Я уже скурил две сигареты, сам не заметил как, и всё думал о том, что меня реально, блять, все здесь слышали. И от этого на душе гадко. Неприятно. Не противно, но коробит. И сильно. Словно за нами подсматривали. Осознание этого давит, душит, не позволяет абстрагироваться от произошедшего. Блин! Думается мне, ещё и след от укуса остался. Зашибись, просто.
Дверь камеры открылась. Я вяло мазнул по ухмыляющейся роже вертухая взглядом и пропустил момент, когда Лёша наклонился ко мне и жадно, но быстро поцеловал в губы. Молча встал и так же молча ушёл. А я скурил ещё одну сигарету, видя, что боров не торопится мне выдавать пиздюлей за праздность, и всё же тоже встал. Пол не самое лучшее место для отдыха. Как ни странно, но время вышло, быстро переоделись, и я под капризными, сверлящими во мне дыры взглядами отправился вперёд по коридору. До своей камеры.
Нда, а жить-то здесь с каждым часом всё веселей и веселей. На полу камеры сидит толстый-толстый дядя-сарай и рисует портрет Отца. Шарж. Пастырь всё так же читает книгу на подоконнике, постелив себе под попу сложенное в несколько раз одеяло и закинув за спину подушку. Мы, все пришедшие, так и застыли на пороге камеры, рассматривая колобка.
- Это Руби, от слова "рубин". Вор высокого класса, уже третий раз сидит за воровство. Руби крадёт только рубины, отсюда и растут ноги у прозвища, - как бы между делом познакомил нас с художником Отец.
Сам же художник вообще никак не отреагировал на сказанные слова и, кажется, не собирался знакомиться с сокамерниками. А мне похуй. Я устал. Я перенервничал. И вообще, я остро не выношу самого себя за свою же пресловутую слабость в компании с Жуком. Боже, дай мне сил забыть этот день.
Я быстро пробрался к своему месту и застыл, обдумывая произошедшее. Хотелось в душ. Кстати, а он сегодня будет. Очкарик как-то странно на меня смотрел, наверное, думал обо мне и Лёше. Пусть, но вообще-то это его не касается. Рыба молчал, что было странным, не думаю, что он застремался перед Руби, но парень опасливо косился на художника. Третья ходка, да? Может Рыба что-то знает? Надо будет уточнить. Дальше мне додумать не дали, так как явилась охрана и вывела всю нашу шоблу на водные процедуры. Кайф. Сегодня ко мне никто не приставал, но зэки из соседних камер стреляли в меня глазами. И я никак не мог разобрать смысла этих взглядов, то ли зэки меня трахнуть хотели, то ли до смерти забить. Что в том, что в другом случае - взгляд будет тяжёлым и пристальным, как и сейчас. А мне всё равно. Я просто вымотался. Я хочу свернуться клубком и уснуть, и не важно на полу или на постели, главное спать.
В камеру вернулись быстро, и тут же Отец сказал, что устраивает кир(5). Замечательно. Все оживились и сразу же нашлось для всех место, расселись вокруг стола, который был быстро накрыт лёгкой рукою Баклана, и стали... пить. Боже, из чего делали этот самогон? Не, вещь шикарная, забористая, но в голову даёт моментом. А на столе скатерть, разносолы в тарелках, виноград и песрсики, боже, просто сказочный натюрморт. Сельдь с луком и квашеная капуста, сегодня всех забздим. И вот, три стакана спустя, я уже в зюзю, как и все остальные. Я думал, что здесь не будет возможности отдохнуть душой в компании пусть малознакомых, но всё-таки личностей. А, нет, ошибся. Теперь мы ещё и блатняк поём. Если честно, то на первой песне, мне остро хотелось спрятаться куда подальше, ибо я сильно испугался прихода вертухаев, которые нас всех поставят к стенке и резко попинают, возможно даже не по почкам, за то, что мы шумим. Но нет. Пятая песня, ор оглушающий, ржач, импровизированное музыкальное сопровождение из постукиваний ладонями по различным поверхностям. Руби пел душевно, красиво и как-то загадочно. В его голосе было столько тоски, даже на весёлых композициях, что хотелось плакать. Но я мужик, я держал себя в руках и спокойно пел со всеми. Боже, ненавижу шансон! В какой-то момент я обнаружил, что нас снимают на видео. Руби. У него ещё и мобильный есть. Пипец, завидую. Он гордо сказал, что вышлет видос маме, и стал снимать дальше.
Так, и кому тут отсосать надо, чтобы мне тоже позволили сотовый иметь? Утрирую, конечно, но свой аппарат хочу.
Пока бухали, Пастырь меня просветил на тему того, что спать будем по очереди, ибо места мало. Охренеть, как круто, однако. Но тут ничего не попишешь. Веселье закончилось непростительно быстро, но все уже спали, кто где и как, поэтому я заполз на свободную верхнюю полку и просто отключился. Пофиг, завтра со всем разберусь.
"Пусти... Пусти, мне больно... Больно... Пусти... Хватит! Прошу-у-у-у... Остановись!!!"
- А! - Резко открываю глаза, вздрагивая телом, и бешено озираюсь по сторонам. Дыхание сбито, а горло саднит, будто я долго кричал.
- Ты в порядке? - Тихо спросил Баклан, устрашающе сверкая линзами очков в свете прожекторов, горящих за окном.
А я и не заметил его сразу. Дёрнулся в сторону, но он положил свою ладонь мне на колено и тихо прошептал:
- Всё хорошо, это просто сон...
- Заткнитесь, уроды. Дайте спать! - Крикнул снизу Рыба, не открывая глаз, и завозился на месте. - А то обоих выебу, - и тут его глаза распахнулись.
Мама! Захотелось подавиться кислородом и сдохнуть нахрен. Лучше так, чем смотреть во тьму его глаз. Она пугает. Угнетает. Затягивает. Слишком острым был его взгляд, и я понимал, что Рыба не просто так смотрит на меня с таким выражением.
- Кошмар? - Отвлёк моё внимание парень рядом, за что я был ему благодарен.
Я лишь кивнул и вновь откинулся на подушку, наплевав на то, что очкастый находится рядом. Со мной. На одной шконке. И это пиздец, как плохо может вылиться для меня, если Жук прознает.
Жук.
Лёша.
Сука...
КАК же он меня достал. Даже во сне нет от него покоя...
_____________________________________
От Автора:
Извиняюсь за задержку главы, но автор - тварь гриппозная(((
1. Барак - https://pp.vk.me/c618019/v618019752/135ca/flaMS312NqI.jpg
2. Итак, сейчас в мире, и РФ не стала исключением, стало модно из действующих и уже расформированных тюрем делать экскурсионные отели, гостиничные комплексы и т.д., призванные пощекотать нервы постояльцам. Всё началось с Украины, именно оттуда наше правительство почерпнуло столь дикую идею, но... Я бы и сама не отказалась от подобной "прогулки" ;) Думаю, что побываю на данном мероприятии, как только оно будет доступно в интересующем меня месте заключения осужденных. Ну, и разумеется, сразу же напишу новый оридж, вопрос в том, когда это будет?
Данный факт является общеизвестным и не раз фигурировал в новостях, статьях газет/журналов, есть до пса сайтов, посвящённых этой теме.
3. Некоторые зэки предпочитают не трахать "опущенных" в зад, при этом и себя поиметь не позволяют. Но возбуждение - штука явное, особенно в замкнутом пространстве, где куча самцов, большинство из которых страдает повышенной агрессией. Всё взаимосвязано. В общем, у некоторых зэков есть свои персональные "соски" - другие зэки, которые им отсасывают взамен на определённые блага. Могут и заставить, но тогда такой "соской" будет пользоваться весь коллектив, а это значит, что есть возможность подцепить венерическое заболевание. Чтобы этого избежать, как раз и обзаводятся - ПЕРСОНАЛЬНЫМИ, а значит, оплачиваемыми.
4. Так, объясняю, если кто ещё не понял: есть смотрящие за камерами, то есть тупо - бригадир (грубо говоря), и есть смотрящий блока. Хоть названия и схожи, но авторитетность весьма разная.
В некоторых тюрьмах имеется смотрящий за прогулочным блоком. В моём оридже такого не будет, ибо мои зэки гуляют по 3-4 человека, а в случае должности "смотрящий за прогулочным блоком" должен быть массовый выпас заключённых. Обычно от 70-ти человек и больше.
Комментарий к - Шестая глава -
От Автора:
5. Кир - обычная тюремная пьянка в камере. В русской тюрьме достать спиртное и сигареты - нет ничего проще. Закуска тоже дастаётся просто, а чтобы было ощущение отрешённости от местоположения застолья - используются различные украшательства, типа скатерти/салфетки и даже чашки с блюдцами.
Сотовый - ну, у людей определённого статуса есть свои мобильные телефоны. Баланс на них пополняют как люди с воли, так и вертухаи, по личной просьбе держателя аппарата. Как мы видим из текста - Руби вор. А воры - высшая каста заключённых. Все всё поняли, или мне мотивировать свои слова?
Реально, в тех камерах, которые переполнены зэками, заключенные спят по очереди. Жёсткая правда их жизни.
Котёнок, ты хотел флаффную главу, вот она! ^_^
От Беты:
Бета рада флаффной главе! Очень! Спасибо!))
Всё равно, здесь много грустного... Но это не то, что может сильно расстроить...))
Жду дальше, и много!))) Очень!))
Люблю Люми♥♥♥
========== - Седьмая глава - ==========
Утренняя побудка - как гвоздь в мозг. Жесть, и это нежно сказано. Кир - вещь классная, но одно (но!) здесь не подразумевается - нет возможности - опохмелиться. Жаль. Голова гудит, во рту - помойка, пардон, сухая выжженная помойка, и нифига не выспался. Вопреки тому, что засыпал я на пальме, проснулся я на полу. Отстой, но рядом спал колобок и нагло храпел в ухо. Не романтично, чё-то. Хотя, было приятно, ведь от Руби шло тепло, которое на бетонном полу было манной небесной. Его рисунки лежали рядом. Только не говорите, что он рисует и во сне. Хотя, тут я приметил рядом с распотрошённым на листы альбомом огарок свечи. Рисунок рассвета в горах особенно зацепил мой взгляд, так точно и чётко прорисованы линии, свет и тень душевно, да, душевно передают настроение рисунка, весь эскиз, словно дикий всплеск торжества. Такое чувство, что я сам там, в горах, дышу рассветом.
- Ммм... - беспощадная боль рушит картину волшебства, разбивая её в осколки и швыряя моё корчащееся в агонии - "утро добрым не бывает" - тело назад, в опостылевшую реальность.
Завтрак был шумный, хотя точно понять, что к чему, не представлялось возможным. И хоть все молчали, но вёслами(1) гремели основательно, двигали тарелками с жутким скрежетом и громко чавкали, будто в этих жестах обычного ребячества выражая свою злость. Или это просто я с бодунища так чувствителен к звукам?
Казалось, завтрак кончился, так и не начавшись. Вертухаи забрали нас на отработки. В том же составе. Руби тоже куда-то увели, но у нас его так никто и не срисовал. Сегодня я красил ту же камеру и ту же стену. Запах краски раздражающе царапал ноздри, становясь комом в лёгких и липкой тошнотой колыхаясь в желудке. То и дело во рту сильно выделялась слюна, в эти моменты я мечтал только об одном - пообниматься с унитазом, которого здесь не было. Комбез навевал не самые приятные воспоминания о вчерашних событиях, хоть и секундно тогда было приятно, но сейчас я отчаянно жалел, что так просто сдался соблазну. Чёртов Жук подкупал своей посредственностью и, как бы странно это не казалось, но ненавязчивым вниманием. Чёрт, мозги скисли в этой клетке, мне бы проветриться, желательно до клуба, подышать парами табака и умопомрачительным запахом духов под разрывной бит электроники похуй какого клуба. Вот о духах я вспомнил зря, тошно. А сигареты, без них с похмелья ломало, поэтому я очень часто курил. Надо завязывать, а то я так лёгкие скоро выплюну, тёмной склизкой массой омертвевших клеток.
От каждого шороха со стороны двери было боязно, и я вздрагивал, как застремавшийся задрот, пугаясь того, что в любую минуту, секунду, может распахнуться чёртова железка, и в камеру вплывёт желающий утех Жук. Я боялся того, что тот вновь позволит себе вольность. Очень боялся, что не смогу быть мужчиной и вновь проявлю бабский характер, подставляясь под простейшие ласки. Тюрьма - это не только мир лишений, но и мир комплексов, мир, в котором за стеной была бы грань. Очень боялся. Но зря. Лёша так и не пришёл, чему я был рад, и только вертухай, которого я про себя окрестил Шпала - тощий, тонкий, прилизанный - передал мне две пачки сигарет от Жука. Таких вертухаев, которые работают за вознаграждение на заключённых зовут Ноги. Они скользкие и изворотливые личности, обычно это люди с подленькой душой, которых по понятиям(2) не принимают ни свои же - охранники, ни заключённые, но пользуются все, потому что продажность их души подкупает мыслью: "а почему бы и не попользоваться?". По тому, как Шпала озирался по сторонам, можно было понять, что либо он боится кого-то из зэков, что в принципе невозможно, либо, что вероятнее, своих же. Значит, Шпала крысоватая личность, поэтому стоит держаться от него на расстоянии.
Сигареты приятно грели карманы, а губы сами по себе растягивались в подобие улыбки. Херово: кажется, я впадаю в зависимость от внимания Жука, столь щедро направленного на меня. Плохо это, очень плохо, но, чёрт, так приятно. Сигареты здесь не просто никотиновые трубочки, которые в обычном мире успокаивают нервы и убивают время, здесь - это универсальная валюта. Причём от ценовой политики оторопь берёт. За десять сигарет можно достать дозу любой наркоты, за одну-четыре можно найти киллера для другого зэка, и так далее. Ужас.
Душ не принёс ровно никакого удовольствия. Я просто маньячно оттирал кожу от трудовых нечистот, самое кайфовое - это смыть запах пота, его здесь слишком много. Отвратительно. Видел двоих зэков из тех, что меня в начале пытались типа изнасиловать. Они лишь прошли мимо, медленно, будто красуясь, цокнув в мою сторону языком, и скрылись за дверью. Сказать, что я испытал страх - соврать. И это тоже говорит о моей грёбаной зависимости от Жука, теперь я начал чувствовать себя в безопасности, зная, что он присматривает за мной. Пиздец глупо, но ничего не могу с собой поделать. Я просто чувствую, что всё хорошо, что меня никто не тронет, если сам не нарвусь, ощущаю странное чувство покоя. Нахуй мне это! Надо держать ухо востро, но организм не заставить, я уже автоматически полагаюсь на другого человека. Человека, который разрушил меня, растоптал, унизил, лишил гордости и заставил огрубеть.
Боже, мне бы трепанацию черепа. Вот точно не помешает.
После душа меня повели иными коридорами, в этих не было холода и отчуждённости, но было что-то зловещее и колкое. Стена, как стена, дверь, как дверь. Открыли, и вертухай с копной рыжих волос под кепкой пробасил прокуренным голосом:
- Заключённый номер 534617, к вам пришли. Ваш адвокат. Время встречи не ограничено, но в пределах разумного.
Я зашёл в просторную камеру с высоким потолком, стены не крашены, и только местами сыплется или является отполированным до стеклянной глади красный кирпич. Тёмно-красный, почти бурый. Меня от его вида передёрнуло, потому что автоматически пошла ассоциация с запёкшейся кровью. Стол намертво прикручен к полу, металлический, блестящий, в царапинах. Я заметил несколько огоньков, мигающих в углах, ясно, встреча под запись камер, но звук не пишут. Запрещено. За столом две лавки, на железном основании, обитые досками сверху. Замечательно, Хозяин беспокоится об удобстве? Странно заметить подобное. На одной лавке по левую сторону от меня сидел уставший от жизни мой адвокат, по правую сторону сел я.
Адвокат? Ну вот, уже и здесь надо мной имеют власть тюремные привычки. Я не видел в нём человека, личность, не видел за мишурой костюма и общим видом черт лица, живые глаза, душу - то, что делает его живым, а не куклой. Я видел существо, у которого есть прозвище, заработанное им исходя из его заслуг перед обществом и его увлечений - адвокат. И всё. Ладно, пусть так. Не хочу заморачиваться о глупостях. Хотя задуматься над этим идиотизмом на досуге стоит.
Разговор был долгим, местами на повышенных тонах. Мы много курили и горячо обсуждали факты моего дела. Было много предложений по поводу моей апелляции, но не в том ключе, в котором я рассчитывал. Хотелось поскорее покинуть эти мрачные жуткие стены и уже оказаться дома. Адвокат советовал не торопиться и дать больше времени для сбора данных. Конечно, я понимаю, что он хотел, как лучше, но мне опостылело ждать, когда же я смогу быть чист перед законом и уже обрету свою законную свободу.
Всё было не так, как хотелось, совсем не так. Россия, блять, страна бюрократов, слишком много нужно было собрать документов и подтверждений к ним, нужны были действительно серьёзные основания, чтобы делу дали новый ход. Голова раскалывалась и разрывалась от обилия ненужной информации. Мне казалось, что всё это пустое. В какой-то момент мне вообще стало плохо от мысли о том, что я здесь застрял навсегда. Нет, я выйду отсюда, конечно, даже если отсижу весь срок, но это слишком долго. Это лучшие годы жизни, потерянные в таком месте, которое может меня изменить до неузнаваемости. Это то место, в котором нет права на ошибку, а я очень боюсь оступиться. Трудно жить, выживать, просто дышать, чётко осознавая, что ходишь по краю. Краю не пропасти без дна, а ямы, в которой на дне воткнуты в землю колья, обильно смазанные ядом. А мир, простой мир с обычными проблемами, привычными устоями, друзьями и семьёй, вот он, только руку протяни, сделай шаг в сторону и...
И мне ещё ждать и ждать, и ждать этого самого права на этот единственный шаг, который меня отделяет от нормальности бытия.
В конце концов, мы условились, что надо ещё немного времени подождать, чтобы в конечном итоге добиться нужного результата. С великой и сокрушающей болью далось мне это решение, но Адвокат - не идиот, он своё дело знает, а значит придётся подчиниться его воле, а значит - надо набраться терпения. А значит... Значит я снова буду здесь находиться в подвешенном состоянии. Надо бы родным маляву чиркануть(3), но, если честно, то не хочется. Что я им напишу? У меня здесь ничего особого не происходит, ну, не про Лёшу же писать? Это их выбьет из колеи. И не про убийства, это тоже как-то... не то, чем хотелось бы поделиться. Читать от них ответ, где всё пропитано жалостью и нервозностью? Опять же - я не хочу. Зачем? Только душу себе травить, зная, что каждое слово написано с осторожностью, дабы не травмировать меня. Блять, я не ребёнок, их забота приятна, но не так. Это ущемляет.
Дорога в камеру оказалась для меня слишком тяжёлой. Было больно идти по привычным коридорам, слыша привычные звуки. Я всем своим существом стремился прочь отсюда. Я словно груз камней и железа нёс на себе, словно ноги были по бедро в воде, ледяной и мутной. Словно муть, в голове плавали мысли, разрозненными осколками причиняя боль внутри. Шёл так, словно в грозу, сквозь поперечный ветер, преодолевая препятствия и шаг за шагом продвигаясь вперёд, в неизвестность, и чем дальше, тем сложнее.
Зайдя в камеру, я забился на пальму, остальные о чём-то говорили, почти все, но я не вникал в суть. Просто не до них было. Ко мне не лезут - уже хорошо, странно, но здесь идеально соблюдается понятие личного пространства. Руки сами потянулись к сигаретам, без никотина вынести осознание того, что я здесь, похоже, надолго - не представлялось возможным чисто физически, тело требовало что-то, на что можно было бы отвлечься. Сакраментальные мысли заполонили мою голову, разрывая разум в ошмётки, мне не понравилось, как рвано и дёргано отвечал на мои вопросы Адвокат. Или он мне что-то недоговаривает, или в этом месте у меня развилась патологическая паранойя.
И тут мне жутко захотелось провыть дурным голосом:
- Эта жизнь не для белых,
Эта жизнь не для черных, нет
Эта жизнь без надежды на просвет!
У подруги моей тоже собственный ад,
Но там нет ничего: ни чертей, ни огня
Только страх темноты...
Я вчера видел крыс - завтра грянет чума
И пойдет пировать, поджигая дома
Всем раздаст по кресту
И на Страшный Суд отправит строем
А сегодня все пьют, чтоб не выть на Луну
Пир во время чумы, кто есть кто, не пойму
Я бегу чтобы жить,
А вокруг ликует паранойя.
Да, именно так я себя сейчас и чувствую. Снова взгрустнулось. Я не должен здесь быть. Интересно, а сколько здесь таких же? Интересно, сколькие жалеют о том, что они здесь?
Интересно? Вру! Похуй мне на них. Мне есть дело только до себя. Вот же, а. Раньше я не был таким тщедушным, мелочным и эгоистичным, а теперь я сам от себя в ужасе.
Дверь камеры открылась как-то неожиданно. Вертухай осмотрел нас пресным взглядом с ломтиком презрения и гаркнул:
- Заключённый номер 2618334. С вещами на выход!
Как ни странно, но им оказался колобок. Руби тяжко встал и, протянув Отцу альбом с рисунками, тихо произнёс:
- Спасибо, Отец...
Я впервые услышал его голос - кроме вокального исполнения, тогда он всё же ноты тянул, да и я под шафе был - он был тёплым и добродушным, и явно, что таким он был только по отношению именно к Отцу. Зэк молча взял вещи и быстро выкатился в коридор. Дверь захлопнулась, отделяя нас от него, и наступила тишина. Почему-то внутри гулко ухало сердце, будто страх душил. Но ведь я не боялся, просто как-то неожиданно это было.
Блять, слишком много неуверенных "что-то", "как-то", "почему-то" в последнее время появилось в моём мысленном лексиконе. Надо избавляться.
- Отец, мне бы уточнить... - начал я, рассматривая дверь камеры.
- Слушаю, - отозвался он снизу.
- Почему Руби увели? Раз с вещами, значит, он не вернётся?
Непривычно было спр..уточнять интересующие меня вещи не у Пастыря. И это меня гложило, внутри было странное чувство вины, будто, задавая вопросы не ему, я его предавал. Блять, заебала вся эта рутина.
- Да, не вернётся. Руби был у нас временно. Он вор, и его перевели в камеры к заключённым с тем же составом преступления, - спокойно поведал мне Отец.
- Строгая иерархия, - уже тише добавил Пастырь, и я был ему безумно благодарен за эти слова. Надо же, как быстро я привык к общению с ним. А теперь, пребывая в этой камере, у меня нет возможности общаться с этим человеком, нет, не зэком, именно человеком, нормально. Жаль.
Следя за тем, как Руби покидает камеру, я заметил, КАК дёрнулся Рыба. Он действительно был похож на рыбу, сидел и хватал ртом воздух. А когда дверь закрылась, парень глубоко выдохнул, будто радуясь, что колобка больше нет с нами в камере. Сейчас же я вижу, как Рыба пристально рассматривает дверь, будто со страхом ждёт того, что Руби вернётся. Да что с этим парнем такое? Руби же не серийный убийца-маньяк-потрошитель, не псих и не насильник. Тогда почему у говнистого парня с гонором с небоскрёб и острым языком-скальпелем такое отношение к обычному вору?
Безумно интересно. Вопрос: и как это выяснить?
Хм... Идеи есть, воплотить бы только.
Любопытство - порок!(4) А любопытной Варваре... Да, только я не баба, а это тюрьма, а не базар. Так что - всё прокатит. Да, главное - быть уверенным в себе. Но почему тогда силы предают?
Комментарий к - Седьмая глава -
От Автора:
1. Ложка.
2. По тюремным законам.
3. Письмо.
4. Да, Автор в курсе, как ПРАВИЛЬНО звучит эта фраза, но я её переписала. Так надо!!!
Ну-с, этой главой я решила дать читателям немного отдохнуть от треша в жизни заключённых. Да и самим ГГ нужен перерыв, а то жизнь их как-то очень сильно насыщена событиями. Правда, всё больше и больше пишу мозголомства)))
От Беты:
Бета немного переживает о том, что там предстоит дальше. Ведь затишье, как известно, всегда перед бурей...
Вру, Бета не немного, Бета очень сильно переживает за ГГ!!
Жду дальше!
Люблю Люми!♥♥♥
========== - Восьмая глава - ==========
День вышел быстро, я даже не понял, куда делось время: вроде до отбоя было далеко, а тут бац, и сирена, оповещающая о том, что пора спать. Ненавижу этот звук, слишком громкий, явный, раздражает. Где-то в недрах тюрьмы было слышно, как с громким хлопком гаснут лампы, дарующие зэкам свет, и это не просто свет, а уверенность в себе, ведь с приходом темноты наружу выползают страхи. Дверь открылась резко, с громким шорохом и дуновением ветерка, и вертухай-шпала воровато заглянул в камеру. Он молча передал мне две пачки сигарет от Лёши и так же молча ушёл, закрыв за собой дверь, камера уже несколько секунд была объята тьмой. Лампы в нашей камере тоже погасли с синтетическим звуком. И только два огарка свечи давали мало мальски желтоватые отблески пламени, непривычно пугая мёртвыми тенями в помещении, наполненном холодом и тишиной. Нет, у нас было отопление - стандартная батарея, но её явно не хватало, чтобы прогреть помещение. Всё-таки эта тюрьма - почти раритетное строение, можно сказать музейный экспонат, такие места не перестраивают просто так. Ну, для будущих постояльцев гостиницы отделка будет на уровне, но в рамках сохранения исторической ценности здания, а блок, в котором так и будут отбывать наказание за свои деяния заключённые, меняться не будет. Зачем? Заболеем, сдохнем, да кому какое дело до опасных преступников?
Печально, ведь мы тоже люди.
Жало склонился над столом, изучая в жалком желтоватом свете сканворд из какой-то старой газеты. Интересно, он хоть что-нибудь там может прочесть, или у него, как у кошек, развито ночное зрение? Свет свечи хищно танцевал по телам сокамерников. Вот зря я посмотрел на Рыбу в тот момент, когда вертухай отдал мне сигареты. Его глаза блестели завистью и тьмой, жаждой наживы и обиды, в которых явно читалось слово "несправедливо". Тоска заволокла лицо, заостряя его черты, ломая мимику парня напрочь, будто стирая человеческое, оставляя лишь животный инстинкт, не как рефлекс, а как внешний показатель облика. Жалость - странное чувство, оно всколыхнулось во мне летним ветерком, внутри, и резко переросло в отторжение мира шипящей гадюкой. Я как никто другой понимал сейчас обиженного жизнью зэка, сам бы загнулся здесь без никотина. Почему-то именно в такие моменты начинаешь понимать, не принимать, а именно понимать тех мужчин, кто отсасывает в душе другим за хотя бы пару тяг крепкого табака. А я, сжимая в руке недокуренную пачку, убрав новые в карман, стою и думаю о нём. Жук. Он меня спасает, и я ему, пусть и с противоречиями, но благодарен. Он спасает меня так, как никто на воле не поймёт. Никогда. Но я-то понимаю, хоть и пробыл здесь недолго. Стойкое ощущение ненависти к жизни и её мелочности твёрдо укоренилось внутри.
Блять.
А ещё хуже то, что сейчас захотелось остаться с Лёшей наедине. Чтобы просто... поговорить. Пусть он сука, но сука довольно знакомая. Сейчас, сквозь презрение и волны неприятия, от него ко мне тянется ниточка связи, связи с домом. Жук/Лёша, он оттуда, и именно он мне был знаком до... До хуёвых происшествий, выпотрошивших мою жизнь, вспоровших меня острым ножом и вытряхнувших всё моё нутро на грязную землю для того, чтобы по нему прошлись в грязных ботинках, опаляя в черноту то, что для меня было сокровенным, всего лишь взглядами и словами-стрелами с зажжённым наконечником, как сигареты огонёк. Осталась лишь тупая боль, пропахшие гнилью воспоминания и сплошная череда событий по ошибке названная новой жизнью с нуля.
Мысли об этом сильно разозлили меня, и я резко грохнулся на задницу у подоконника, прижимаясь чуть дрожащим от острых воспоминаний боком к батарее, хотелось тепла. Любого. Просто тепла, чтобы понять, что внутри не всё заиндевело, превратившись в ледяную глыбу. Теперь мне остаётся только ждать, ждать права спать на пальме, на шконке, от которой ломит тело, и подушке, пропахшей чужим потом и слезами. Я предложил сигарет Пастырю и Отцу, наплевав на очерёдность. К чёрту, не убьют. Предложил, как акт уважения, блядская дань, мне не жалко, я никогда не был жмотом, но сам по себе этот факт БЕСИТ. Они не боги, но им НАДО поклоняться. Им приносят жертвы, разные. В камерах насильников, к которым сажают таких же, именно Смотрящие имеют право "первой ночи", так сказать, опуская парашника, а уж после, нарезвясь, пускают того по кругу. Это здесь, в этой камере, такое не является честью, потому что ни один уважающий себя зэк не станет ради забавы трахать другого. И снова вопрос, который я так и не задал Жуку... Он навязчивой идеей крутится в голове, жужжит, не даёт покоя. И снова страх сильнее. Блин, так и охота убиться головой о стенку.
Пастырь скромно взял три штуки, а Отец отказался, мотивируя это тем, что здоровье не казённое. Ну, да, он постоянно принимает какие-то таблетки, пилюли, микстуры, ровным строем стоящие/лежащие на его отдельной полочке в шкафу. И лекарства дорогие. Интересно, ему их с воли шлют или здесь как-то доставляются? Да, похуй, разве есть разница? Главное, что они есть. Главное - для него, параллельно - для меня. Он мужик хороший, но не любить же его за это. К слову сказать, вообще-то я обязан порядка сорока процентов от всех принесённых мне родственниками/друзьями/знакомыми или просто внутретюремных передачек отдать в общак, то есть Отцу, который по понятиям распределит дань между сокамерниками. Но поскольку он не курит, то я имею право только предлагать сигареты, а не чётко отдавать энное количество в общий котёл. Ну, да, система в камере работает на одного человека исходя из его пристрастий, прихотей, желаний. Хотя, разве на воле не так же? Здесь хотя бы знаешь чётко, что к чему, и уверен в том, что мои сорок процентов не уйдут в карман только одного человека. Они будут ПРАВИЛЬНО распределены. В противном случае, это будет считаться крысачеством, а значит, смотрящий лишится своей короны. И отнюдь не бумажной.
Теперь почти темно, Жало отложил газету, сделав пару пометок огрызком карандаша, когда свечи затушили. Свет льётся только рваными кусками бледного в занавешенное страшной тряпкой-занавеской окно. Все уже разлеглись/расположились по своим местам. Наступила тишина, мёртвая и давящая, слишком плотная, слишком звенящая. В свете прожекторов-свёрел - потому что свет их будто сверлит плотную тьму - и препятствующую проникновению в камеру через окно материю, я видел глаза Рыбы. Он сидел почти напротив, боком ко мне, через стол, прижавшись спиной к нижней шконке, на которой, уткнувшись носом в стену, уже спал Отец. Глаза Рыбы всё так же невыносимо блестели в этом ебучем свете, он смотрел на меня, обнимая колени и повернув голову в мою сторону. Оторопь брала от этого взгляда. Передёрнуло так, что хрустнули кости.
Боже, неужели у людей, живых людей, бывают такие... затравленные глаза?
Понятия не имею, что двигало мной в тот момент. Может банальная жалость к такому причудливо дикому и вечно огрызающемуся существу. Может его поза. Может просто во мне проснулось нечто человеческое и нереальная глупость, а по-другому это никак не назвать. Но я бросил парню свою недокуренную пачку "Честера". Там было всего три сигареты, но и этого должно быть для такого, как Рыба, словно манна небесная. Я ни разу не видел, как он курит. Значит умудрялся где-то урвать бычки - лишь объедки с барского стола. Это низко так поступать с человеком, отдавать ему окурок, где и пол тяги-то не наберётся, лишь тлеющий фитиль. Я не видел, но других предположений нет. Даже если бы Отец взял свой процент, то этому парню ничего бы не обломилось, у него довольно низкий статус, а значит - он никто. Рыба ошалело поймал пачку и, словно она жгла ему руки, пытался её удержать в ладонях, а пачка, будто издеваясь, словно извивалась в его руках, норовила, будто живая, спрыгнуть с его дрожащих пальцев и потеряться во тьме. Жалкое зрелище. Тошно видеть подобное, и стало горько, больно и обидно, что здесь, в мире, где всё по заслугам, он не имеет права ни на что. Да, он провинился в жизни, за что и попал сюда. Но разве этого не достаточно? Разве так и нужно продолжать его гнобить? Была бы у него позорная статья, Рыба не имел бы права на шконку, значит, он другой, просто... Быдло. Хм... За забором гопоты много, и их мне не жаль. А вот он... Наверное, всё дело в его глазах. В его таких живых, таких эмоциональных, таких желающих большего, без перебора, просто он СЛИШКОМ занижен, глазах. Он тот человек, который не знает, как выбраться со дна, придавленный грузной плитой хреновой статьи. В принципе, всё, как и везде. Обычно встречают по одёжке, здесь по данным следствия. Разница лишь в том, что он борется за себя, за гонором пряча слабость. Да, он слаб, и именно это я вижу в нём. Наверное, именно ЭТО заставило меня ТАК поступить.
Рыба открыл пачку, увидел дар и непонимающе воззрился на меня. Видимо, он ждал от меня каких-то объяснений. А как я могу объяснить то, что сам не понимаю? Правильно - никак. Поэтому я лишь пожал плечами, как бы говоря, что эти сигареты принадлежат ему, и мне за них ничего не нужно - неосмотрительная глупость. Большая. Огромная. Чудовищная. Просто так здесь никто никому ничего не дарит. ВСЁ имеет свою цену. Господи. Я устал. Просто устал от морального прессинга даже в ночной темноте, когда по идее должен тупо спать, набираясь сил. Поэтому я просто прикрыл глаза и попытался силой заставить разум хотя бы задремать.

Холодно, мать вашу, так, что яйца наверняка посинели, но тело устало за день, и мозг тоже устал, только сон всё равно шёл плохо. Он был урывочным и раздражающим. Тело сопротивлялось Морфею, желая вытянуться, расслабиться, но куда тут? Только и оставалось, что проклинать этот чёртов мир, МОЙ новый мир, где я, свернувшись в комок нервов и безумных мыслей, пытаюсь послать всё "на" и всё же частично отдохнуть.
Сон был скользким, с отголосками противного, я не запомнил его. Меня выдернуло из кошмара касание к плечу. Баклан тормошил меня, тихо шепча, что теперь мой черёд занимать пальму. Очкастый зевал шумно и заразно, от его тела веяло теплом постели, а волосы были взъерошенными и стояли торчком во все стороны. Чувствовалось, что в теле была ещё нега сна, но тем не менее парень сел на моё место, зябко передёрнув плечами, и вымученно мне улыбнулся. Стало совестно, захотелось уступить шконку человеку, нуждающемуся в отдыхе. Но это секундное помутнение рассудка тут же прошло, я тоже нуждался в этом, поэтому без зазрения совести вскарабкался наверх, заметив краем глаза, что Рыба тоже сменился местом и тоже занял твёрдую, но тёплую обитель сна. Его глаза вновь блеснули, ненависти в них не убавилось, а губы кривились в недовольстве. Такое чувство, что усни я сейчас, то не проснусь никогда, потому что его заточка пройдётся остриём по моему горлу, быстро и бесшумно. Хоть мозг и живёт после смерти тела ещё пятнадцать секунд, но я явно не успею ничего подумать и даже осознать. Печально, бля.
Взгляд вниз, Жало и Пастырь спят спина к спине, они вообще всегда вместе, но без острого подтекста. Наверное, Жало для Пастыря является кентом, вот и держатся вместе. Очкастый уже вовсю сопит во все дырки, обняв колени и пристроив на них голову. Счастливый. Жёсткая подушка с ароматом одеколона Баклана. Пиздец приплыли, не люблю такие запахи древесины и свежести, но это лучше пота. А Рыба так и смотрит на меня. Темно, но я мурашками по телу чувствую его тяжёлый взгляд, и пусть я к нему лежу спиной, пристроив тело на бок, всё равно ощущаю, как между лопаток свербит, причиняя неудобства и подобие онемения. Так и хочется подпрыгнуть на месте, чтобы стряхнуть с себя тину его глаз, она засасывает холодом. А под одеялом тепло, но я тепла не ощущаю. Сейчас бы в любимую постель с тремя подушками, а не эту слежавшуюся мразь, под огромное стёганое одеяло, а не этот кусок утоптанной шерсти, и заснуть... под мерное мурлыканье системного блока, стоящего рядом с постелью ПК...
Остальных в темноте и с моей позиции не видно.
- Кирюха, я только за! - Рассмеялся я, похлопывая друга по плечу.
- Ну и отлично. Вписка то, что нужно, а то этот мудозвон уже достал со своими лекциями. И какой урод придумал ставить его пары каждый день? - Застонал друг.
- Знал бы, сам бы стукнул. По голове. Раз сорок. Во-о-от этим вот учебником в шестьсот с хвостиком листов, - рассмеялся я.
На перемене было шумно, наша компания сидела у окна и обсуждала сегодняшнюю вписку у некого Вадима. Девочки говорили, что он мышь мышью, вообще серая скучная личность, но деньжата у него водятся, а значит забухаем. Пить не очень-то хотелось, да и идти, если честно, тоже, но Маришка придёт, значит и мне НАДО. Блин. Я, если честно, лучше бы в "Тессаарк" порезался. Не скажу, что я геймер, но у нас слёт игроков этой стрелялки намечается, а он заканчивается спором "чья корова мычит громче", что выражается в финансовой выгоде для выигравшей стороны. Да, я люблю деньги, а кто нет? И зарабатывать таким путём намного приятнее и выгоднее, а главное - глобальнее - мне нравится больше, хотя и обычной работы не чураюсь. Я, как все, и у меня есть мечта - машина, на которую я и коплю. Не Бентли, конечно (хотя её бы я и не купил. Тупо, дорого, слишком пантово, и уж точно не для русских дорог), но на Реноху или Митсубиши в новом кузове точно рассчитываю. К тому же, я хочу полную комплектацию, а это дорого.
- Хахаха, точно, и того чудика, кто написал именно этот учебник, - рассмеялся друг, изображая, как забивает Рената вторым томом той галиматьи, что мы вталкиваем себе в головы.
Кирюха отличный друг, светлый и душой, и волосами, и кожей. Позитивный, смелый, но слишком правильный местами, за что ему порой достаётся. За нас с Маришкой он безумно рад, мы с ней уже полгода вместе. Он давно напрашивается быть шафером на свадьбе, а я уклончиво отвечаю: "Может быть". Не хочу ему лгать, но приходится. Маришка, милая девчушка, мне с ней хорошо, но всё это так... не правильно. Сколько ещё всё это будет продолжаться? Нафига я вообще на это подписался? Нет, ну за каким хреном-то я знаю, и этот хрен очень даже весомый, но... Порой противно от самого себя за это...
Кстати, Маришка пропала вчера. Не ответила ни на одно моё смс, ни на один звонок, и сегодня тоже. Неужели обиделась, что я не купил ей те серьги? Так я, блять, и не обязан!! Но всё равно - не красиво вышло. Вечеринку она точно не пропустит. Надо будет извиниться и всё нормально объяснить. Маришка, хоть и девушка с характером, но не глупая. Далеко не глупая. В течении дня пытался до неё дозвониться - ага, абонент - не абонент. Ну, я ей устрою, когда встречу.

Комментарий к - Восьмая глава -
От Автора:
Ну, думаю, что в этой главе примечания по фене не нужны, в принципе, всё прописано в тексте.
Если кто что не понял, спросите, отвечу, а позже сюда пропишу)))
Следующая глава выйдет в свет, наверное, недели через 2.
От Беты:
Бойтесь, читающие!! Я, конечно, не выдаю Автора, но я сама боюсь!!
С содроганием жду дальше...
========== - Девятая глава - ==========
Как бы то ни было, но волнение за Маришку плескалось внутри, как ненормальное. Ну, не тот она человек, чтобы взять и вот так вот пропасть, не сказав никому ни слова. Осталась последняя надежда на попытку прояснить ситуацию прямо сейчас. Окидываю смеющихся друзей взглядом и крикнув:
- Я скоро.
Убегаю к лестнице. Сейчас почти два, значит он будет на последнем этаже, отлично. Вверх по лестнице, не замечая ступенек, быстрый шаг по полу, поворот, ещё один и вот они - стая. Его стая. Ну, я их так называю про себя, потому что именно такое впечатление эта компания и производит. Всегда вместе, всегда сплочённые, они дышат будто в унисон, словно друг другом. Пятеро парней - четверо всегда одеты в один цвет, не сплошным полотном, но близко к этому, и пятый - Алексей - всегда в чёрном или белом. Блин, как это вычурно и пафосно, напоминает игру в "Мафию", не ту, что показывают по МТВ, а ту, где детки тешат своё самолюбие, стараясь быть взрослыми. Но именно этой стае это идёт, тут ничего не скажешь, умные, красивые и если и делают ошибку, то признают её, и тут же исправляют. Неслыханная блажь для современной молодёжи.
- Народ, привет, - подлетаю я к парням, часто дыша.
- Здоров. Как оно? - Улыбаются Кирилл и Саша.
Оба светловолосые, но у Саши причёска ёжик, а у Кирилла - гранж.(1) С бледно-синим колором. Оба в серых футболках с абстрактными рисунками на груди. У Кирилла синие брюки, у Саши бежевые джинари.
- Привет, - Миша и Стас.
Миша черноволосый с причёской с выбритыми висками(2) и тату на плече в виде весьма оригинального черепа, который отлично видно, ибо он сегодня красуется в белой майке и серых штанах милитари. Стас, ну, Стас - пудель. У него даже бородка вилась, когда он пытался её отрастить. Рыжий, конопатый и безумно добрый по своей натуре. Он был в сером пиджаке, белой футболке и... в бермудах хаки(3).
- Что случилось? - Ну, да, Лёха, сразу к делу, не любит все эти скучные и однотипные уси-пуси-привет-как-дела. Человек дела.
Белые кроссы, белые штаны, белая кофта и белое полупальто из очень лёгкой ткани, с очками в белой оправе(4).
- Эм, Лёш, ты не знаешь, что с Маришкой? - Спросил я, склонив голову на бок. Дурацкая привычка, но многим она кажется милой.
- А что с ней? - Спросил парень, хмыкнув.
Его лицо, как было каменной маской, так и осталось. Этим он меня всегда пугал, но Лёха - парень он хороший. Я даже одно время хотел затесаться в их компанию, но быстро понял, что мне это не светит. Они не просто стая, они семья, где Алексей для остальных заботливая мамочка. Парень редко улыбается и редко не выглядит надменным, но он справедлив и за ним идут. За полгода я уже привык к его заскокам, у каждого своя линия поведения.
- Она не отвечает на звонки, смс-ки, мэйлы, как в воду канула. Переживаю, - игриво надулся я, хотя внутри всё переворачивалось от переживания за девушку. А этот стоит, как истукан и не говорит не слова. Гррр.
- У неё... - Лёша замялся, на дне его глаз черти оскалились клыками острой белизны, - на это есть причины, - благосклонно ответил он.
Блин, он меня только больше запутал.
- Ты не в курсе, она на вписке сегодня будет? - Уточнил я.
Блин, время поджимает, сейчас страшная дисциплина с неуравновешенным преподом, а Алексей, как всегда, разговаривает так, будто у него вечность в запасе. Ну, у него-то может и есть, а у меня нет. Хочется его поторопить, но не стану, он всегда такой и этого не изменить, величественность, бля, его кредо. Зато люди перед ним ропочут, а я просто дёргаюсь в нетерпении. Я ещё кофе хотел захватить в буфете, но явно не успею. Жаль. Мозг уже плавится, нужен кофеин.
- Не переживай, - встрял в разговор Стас и дружески похлопал меня по плечу.
Брр, от его взгляда захотелось сдохнуть. А когда его рука опустилась на моё плечо, трепля, я вообще вздрогнул. Как мне надоел этот фарс. Так хочется всё рассказать Лёше, но не могу. Обещал же. Я... Я просто устал.
- Точно? - На кой я это спросил? Время!
- Точно! Видимо ТВОЯ, - выделил слово интонацией Стас, - девушка готовит тебе очередной сюрприз, - елейно закончил он и я снова вздрогнул. Это же Стас.
Маришка, гррр. Все знают, как она помешана на всяких приколах и все ей в этом потрафляют. Лёша её оберегает, как бешеный, и сколько я не пытался узнать у них обоих причину их связи, так и не смог и слова вытянуть.
- Всё путём, - мягко добавил Лёша, - я за тобой заеду и подброшу до вечеринки.
Лёха - мировой человек, он всегда не прочь помочь. "Своим", но это самое "свои" имеет очень узкие рамки. Я-то в них вписываюсь, а вот остальным приходится за блаж платить. И дело не в деньгах.
- О, спасиб, друг! - Улыбнулся я.
- Окей, тогда в девять? - Уточнил он, изящно приподымая бровь.
- Угу!
И я отправился на свою пару, сетуя, что кофе мне ещё долго не светит. Хотя... Забил на неадекватного препода и такой же предмет и отправился за чёрным кофеином, горячим и сладким под пару тяг никотина. Это маленькая, но слабость для меня. Редко себе такое позволяю. Девять, конечно поздновато - все уже будут в умат, хотя, какая разница, я там не задержусь. Только найду Маришку и... И как обычно, обниму, поцелую, затискаю.
В дверь постучали ровно в девять. Всё крыло уже пустовало, ибо новенький на свою пати, казалось, решил собрать ВСЁ общежитие целиком. А что? Простой и лёгкий способ стать любимым и обожаемым толпой - просто "прикормить" и ву-а-ля, тебя обожают! Открывая дверь, я безумно улыбался - я всегда на позитиве, - но резкая боль в носу и кровь, хлынувшая алым под аккомпанемент хруста перегородки дыхательного аппарата, шум крови в голове и яркие звёздочки перед глазами, стёрли мою радость на раз.
- Ты, - выплюнул Лёша небрежно, - это всё ТЫ виноват.
Он в чёрном, словно палач.
- Чт...
Вопрос застрял в горле под градом колющих ударов кулаков и ног. Лёша остервенело бил меня, пинал, таскал за волосы, брызжа слюной и что-то неразборчиво рыча, а я только и мог, что скулить, потеряв ориентацию в пространстве и происходящем. Словно нырнул в темноте, а как вынырнуть не знаю, сбившись с понятия верх-низ, отчаянно барахтаюсь в алебастровой пустоте, заполненной холодом и ожесточённостью. Ни одна попытка дать отпор и банально защититься не увенчалась успехом. Лёша тут же грубо и весьма ощутимо для тела пресекал все мои потуги, вновь и вновь окуная в боль, словно макая связанного меня вниз головой в чан с соляной кислотой, которая мгновенно плавила кожу, проникая, казалось бы, в саму сердцевину каждой косточки организма. Лёша был не зол, и даже не в ярости, это было нечто переходящее все рамки сознательного и подходящего под словесное определение. Его тело, словно кусок льда и металла, сильное с душком вечной мерзлоты далёкого полюса, гнуло меня, ломая психически, оставляя на теле жуткие следы деяний. Он кричал, кричал, кричал, почти не прекращая, что я виноват. Виноват. Кричал, пока в горле не стало першить, но он всё равно упорно продолжал, сопя и давя из себя одно единственное обвинение. А я даже спросить не мог, что он имеет в виду. После очередного удара Лёши по моему лицу, я так прикусил язык, что тот распух, не позволяя произносить слова, лишь звуки. Видимо попал по нерву, а может просто сильно прокусил.
Господи, да в чём я могу быть перед ним виноват? Да, ещё и настолько?
Мысли путались, их топило отчаяние и солёный вкус меди во рту от в кашу разбитых губ. В ушах гудело и пищало, словно противный визг клаксона по барабанным перепонкам до отвращения в душе. Перед глазами серая муть, окрашивающаяся в бордо. И я ненавидел, отчаянно до умопомрачения, каждую грёбаную клеточку своего организма за то, что так слаб, за то, что мне так больно, что не могу протестовать, отстаивая своё право на жизнь. Абстрагироваться тоже не выходило и я пропускал через себя весь спектр ломящей пытки. Я уже не понимал, где пол, где потолок, словно вися в пространстве. Властная вспышка боли вернула мне ясность. В живот врезалась линия стола, она оказалась неожиданно острой и слишком твёрдой, выбивая из меня возглас боли, вышибая воздух из лёгких, выдавливая потоки из давно опухших глаз. Горло саднило и скребло, но я всё равно пытался кричать. Вот только горло меня предало. В нём сильно свербило, словно я наглотался острых камней, поэтому я изо всех сил старался не кашлять, рискуя выплюнуть не только содержимое желудка, но и органы моего измученного тела.
Слёзы душили. В груди клокотало. Боль была наэлетризованной словно тысячи мегавольт.
Лёша с силой вдавил мою голову в столешницу щекой, ожигая кожу о гладь стола, вминая меня в дерево так, будто череп ладонью пытался размозжить.
Агония.
Кажется в шее хрустнуло, не больно, но сила звука испугала.
Вздрогнул, мечась.
Штаны слетели с таза, словно их волною смыло, и холод ожёг нагую кожу ягодиц и бёдер.
Мурашки прошлись по нижней части тела, заставляя меня всем существом дрожать.
Я уже просто скулил, захлёбываясь слезами, соплями и приторной солёностью. Они душили, травили, терзали рецепторы. Спина ныла, а пальцы рук бесполезно скребли гладь стола. Пытался оттолкнуться руками от столешницы, пытался стряхнуть с себя чужой вес, но опаляющая боль от новых и новых ударов по хребту выбивала почву из-под ног, расцветая яркими пятнами в глазах и новым удушьем в горле. Попытки пнуть Лёшу и извернуться из хватки не привели ни к чему хорошему. А сердце дрожало в груди, оно заходилось бешеным битом, рискуя захлебнуться едким адреналином. Страх, дикий, животный страх почти травмировал сознание. Пинок по одной и тут же по второй голени. На автомате расставил ноги, уходя от касаний, взвыв белугой. Паника травила. Пальцы сжались в обременительном захвате на затылке, дёргая мою голову назад. Снова хруст, как щелчок, как выстрел огнестрела во тьме сознания, наполненного отчаянием.
Пальцы запутались в волосах и были до странного нежными. Мурашки от головы хлынули вниз по спине, врезаясь в копчик, щекоча жаром. Непривычно. Не хочу так. Дико. Слишком... ненормально.
Обкусанные губы содрало в кровь грубой тканью с едким запахом парфюма. Галстук, догадался я. Боль вспорола затылок на месте, где узел завязанный полосками чёрного атласа вгрызся жёсткостью в плоть. Трепыхнулся. Бесполезно. Он вжимал меня пахом в стол.
- Сука! - Прошипел Лёша, проникая в меня пальцами.
Резь. Мычание. Забился на столе птицей со сломанными крыльями. Удар кулака по почке справа. Взвыл от жгучей боли. В глазах всё расплылось, теряя фокус. Силы покинули тело, вытекая струйками алого из меня на пару с мычанием, оставляя тело грудой сломанного мусора на поверхности стола. И снова резь, и снова крик, снова клокотание и отторжение организмом ощущений, словно кожу заживо сдирают. И тело беснуется под чавкающие хлюпы сзади. Это уже не пальцы, это он сам. По ногам текло, и сильно, щекоча кожу горячей влагой, высыхающей в момент. Запах крови неистовствовал внутри. Запах моей крови.
Он меня порвал...
- Ты. Сам. Виноват! - Почти выл на ухо Лёша.
Голос. В его голосе не было наслаждения, только безвыходность и скверна.
Да что происходит-то? За что?!
Нежные касания холодных пальцев к внутренней стороне бедра. Напрягает. Пугает. Дёргаюсь. Во рту ткань. При каждом куцем глотке воздуха язык наталкивается на неприятное, чужеродное, противное. Мотаю головой.
- Тише... - голос чужой и знакомый одновременно.
Настораживает. Неправильно. Не так. Нет!
И снова боль. Слух раздражает пыхтение, а я уже не сопротивляюсь. Я просто раздавлен Лёшей, расплющен потерянностью в происходящем, придавлен болью к столу. Во мне есть жажда жить, есть желание бороться за себя, мой дух ещё хочет вырваться из его мёртвой хватки, но силы тела не равны. Мой организм истощён почти до нуля, и сейчас сознание балансирует на грани ушло-на-хуй-в-бессознанку, но я противостою сам себе, стараясь сохранить себя в реальности.
Ноги дрожат и жилы тянет, словно выдёргивая их из тела. Штучно. С особой жестокостью. Остро, горько, тошно. Желудок крутит и ведёт, от чего я до скрежета возможно выбитых зубов хочу проблеваться, но изо рта только слюни текут, поднимаясь вверх горькой желчью по пищеводу, смешиваясь с другими жидкостями под языком и пропитывая собой ткань кляпа.
Рука касается члена у корня, сжимая и дрожа.
Вздрагиваю. Боль. Ненависть.
Скулю. Мечусь в забытье, а рука наращивает темп. Зачем? Не хочу. И дыхание, тяжелое, противное, чужое, резкое, частое.
- Ты виноват, уёбок! - Стонет Лёша, кажется плача.
Пальцем. По кругу. По головке. Простреливает наслаждением.
Боль. Резкая. Сильная. Топящая. Вены заходятся током крови.
Резко сажусь. Перед глазами волны расплывчатого, всё слито в единое пятно, моргаю, понимаю, что трудно дышать. А сердце икает, стараясь возобновить стабильный ритм. Толчок в грудь. Грохаюсь на спину со звоном в голове от резкой встречи затылка с подобием подушки, придавленный посторонним телом. Холод металла у горла. Остро. Больно. Царапина.
- Не рыпайся, - рокочущий приказ-шипение и пальцы остервенело сжимают член, от чего боль расцветает новыми кругами в глазах.
Темно. Не рассмотреть. Не понять. Да, блять, что происходит?
Мотаю головой, сам себе нанося лёгкий, но вред остротой предмета. Пытаюсь прогнать сонную муть. Рывок сознания и я улавливаю, что из одного кошмара я прыгнул в другой.
- Ммм... - только и могу ответить я, силясь сказать хоть что-то, но ткань комком во рту мешает звукам проникать в пространство яви. Ужас и паника бьются за право обладания моим телом.
Жёсткая рука с грубой кожей разом схватывает мои запястья, прижимая дрожащие со сна руки над головой, вторая скользит к анусу, касаясь сжатых страхом мышц. Глаза плавно привыкают ко мраку ночи, проясняя картинки перед взором. Всё происходит слишком быстро. Не успеваю осознать, понять, сопоставить с действительностью.
Баклан?
Он нависает надо мной, скаля свои губы в подобии жуткой улыбки.
Какого хера?
Брыкаюсь. Хочу его скинуть с себя, дав телу свободу, но зэк вжимает меня в матрас, шипя в лицо:
- Не дёргайся, а то оторву... - и резко тянет мой член на себя, это сродни казни, не больно, но ощутимо. Понимаю, что так он расставляет приоритеты. Сука!
Скрип пружин справа. Свист воздуха рядом. Дуновение ветерка холодком по коже. Хруст и чужая кровь под громкое "Блять!" ровно секунду заливает моё шокированное лицо. Вес тела исчез с моего организма и послышалось, как что-то грохнулось на пол. Громкий стон боли сквозь шум борьбы и возни под недовольное бормотание просыпающихся сокамерников. Резко сел, чувствуя нескованность. Опустил руку рядом с бедром, дрожа телом. Пальцы нащупали предмет запугивания - заточка. Жадно сжал её в руке, силясь расслышать слова в яростном крике.
- ... мразь... - удар, удар, - ...ублюдок... - удар, вскрик, шорохи, - ...падла... - стон, хрип, отхаркивающие звуки.
А я словно в трансе, вновь откинулся на шконку, распластавшись на матрасе лужей презрения к самому себе. Щёки жгло от солёных дорожек, глаза щипало. Я плакал во сне. Снова. Ниже пояса я обнажён, коже зябко. Мне безумно страшно, хоть я и осознаю, что всё уже закончилось. И дышу. Дышу. ДЫШУ! Срываюсь. Всхлипываю. И тут же одёрнув себя, не даю телу слабину, не позволяя эмоциям взять верх. Краем глаза вижу, что кто-то в камере зажёг свечи. Свет, неровный от движений воздуха в замкнутом помещении, пляшет тёплыми бликами по стена и зэкам, окрашивая всё в тускло-рыжий, оттеняя образы людей и предметов, пугая неестественными тенями. Все сгрудились вокруг Рыбы. Его тело гордо и ровно-вертикально доминировало в происходящем хаосе с ярко-выраженным презрением в глазах. Грудь вздымалась и опадала, резко и часто. Он был в крови. С рук, сжатых в крепкие кулаки, капало красное, абсолютное безэмоциональное лицо в брызгах крови, он выглядел агрессивно и властно, будто гордясь собой. У ног зэка, свернувшись калачиком, окровавленной кучей дерьма скулил Баклан, лёжа на боку и баюкая свою сломанную руку.
Жало стремглав подскочил ко мне, тормоша, жестами спрашивая, всё ли со мной в порядке. Я смог лишь кивнуть, боясь, что голос выдаст моё неровное состояние души. На лице Отца лишь разочарование, направленное на своего протеже. Он смотрит на Баклана так, будто только что, лично, вынес тому смертный приговор и приводит его к исполнению путём пронзания взглядом насквозь, душа и убивая мысленно, желая, чтобы взор и вправду мог заставить человека корчится в предсмертных судорогах, постепенно затихая навсегда.
Дверь камеры резко распахнулась, впуская прискакавших на шум вертухаев, одновременно с ними в камере врубился свет. При бликах лампы ситуация выглядела более ужасающей и подавляющей своей откровенностью. Охрана не была заспанной, а собранной и быстрой. Я только и успел натянуть на себя трусы, которые и были затолканы мне в рот, пряча тело под тонким одеялом. Под ним же скрывая остриё заточки от чужих глаз. Зэки быстро рассосались по углам камеры, не мешая охране выполнять их рабочую функцию. Вертухаи сориентировались быстро и, загнув зэков в нереальные позы, вывели из камеры под белы рученьки, видя, что только те участвовали в драке.
- В изолятор их, - рявкнул вертухай с небритой мордой, зло зыркнув на Рыбу и Баклана.
А мы и дышать-то не смеем, ни к чему нам дополнительные проблемы. Свет тут же погас, оставляя нас в подобие тьмы, свечи со своими, словно выцветшими кусками света, не шли в сравнение с мощной лампой под потолком камеры. Контраст отразился на зрении, на секунду испугав противоречивостью. Небритый мужик в форме ровно осмотрел камеру и резко захлопнул дверь, от чего та загудела ровным железным рычанием.
- Ложись спать. Утром разберёмся, - почти приказал Отец и потушил ближайшую к нему свечу пальцами. Но перед тем, как скрыться под одеялом, нормальным пуховым одеялом, на своей шконке, он кивнул Пастырю и тот ответил ему тем же. Зашибись общение!
Элай(5) смотрел на меня с жалостью, но с кинжалами во взгляде. Его зеницы* всегда такие, в них будто ад лютует. Элай - мулат с раскосыми фарами* восхищённого чем-то оленя. Чёрные косички-ниточки изящными змеями свисают до лопаток. Это реально красиво. И необычный перстень на указательном пальце левой руки. Цацки - пиздец, привилегия для зэка. Тихий, спокойный, он всегда держится ото всех подальше. Жилистый, крепкий, с яркой тату витиеватого ошейника на шее в чёрно-красных тонах. Кажется я когда-то слышал, что это значит, будто он возлюбленный кого-то в этом блоке. Кого-то, кто имеет власть. Но не заострил на этом внимания. Странно, но смотреть в его зенки*, не моргая, вызывая резь в глазных яблоках, было приятно. Это успокаивало. Хоть и была в его взгляде жалость, но она не была мне противной. Может потому что в ней была вящая искренность, а может я просто устал и уже тупо на всё забил?
Элая я старался не задевать, в смысле не касаться, вообще никак! Он был похож на тень и большую часть времени я совершенно забывал о том, что парень пребывает в заключении в одной камере со мной. Я старался не общаться с ним, предпочитая избегать этого загадочного парня, который всё время что-то пишет в своих блокнотах, неестественные и чуждые кривым почерком формулы, от которых мозг перестаёт соображать. Он здесь за хакерство. Я всего несколько раз слышал его тонкий и мелодичный голос, и говорил он всегда только по существу. Думаю, не зря в фавориты выбрали именно его. Нет, я не пускал по нему слюни, но диковинность, неординарность и внутренняя сила парня, сквозившая в каждом его движении, поражала своим существом и элегантностью. Он был больше похож на хищное животное, которое невозможно приручить, только если это животное само не захочет жить в принадлежности единственному хозяину. И этот мулат именно такой. Элай вечно на своей волне и такое чувство, что он живёт в его персональном мирке, а не в этой тошной тюряжке. Парадоксально, но сколько бы я не смотрел в его моргалы*, я так и не смог осознать их цвет. Он мне кивнул, словно в немой поддержке и уставился тяжёлым взглядом на Отца.
Какой-то он эксцентричный. Очень. На вид милый, лет двадцати, но от зэка за версту тянет опасностью. Рядом с таким просыпается инстинкт самосохранения, лютующий в тебе, нашёптывая обходить заключённого дальней дорогой.
Свечей гореть осталось две. Я перевёл взгляд на их пламя, потеряв к Элаю интерес и чувствовал, будто сам горю изнутри, словно языки пламени вылизывают меня, не причиняя страданий, а очищая. Но, как известно - пламя не греет, оно коптит до черна. Именно это со мной и было. Лёгкие движения заставили мой взгляд соскочить с восковой пары и воззриться на Пастыря. Он одним слитным движением оторвал уголок газеты, точнее кроссворда Жала, там, где было белое поле, и стал на этой микроскопической бумажке писать что-то таким же микроскопическим почерком. Пастырь управился быстро. Он сложил клочок бумаги в несколько раз, встал на подоконник и открыл форточку. Порыв свежего воздуха с ароматом свежести отозвался ликованием во мне. Пастырь привязал листочек к прозрачной нити и дважды дёрнул за её кончик. Пуф и записка птицей сорвалась в высь, уносясь прочь из камеры. По-моему, я всё это время не дышал, лишь жадно впитывал в себя увиденное.
- Малява(6), - пожал мужчина плечами, - тюремная почта(7), - кивнул на окно Пастырь, отвечая мне на вопрос, заданный моим же взглядом, после чего не спеша потушил свечи.
Камера вновь стала сонным царством. А я лежал, не желая смыкать глаз. Мне было страшно, что кошмар вернётся. Было боязно, что на меня вновь нападут, пока я сплю. Было противно, что меня ТАК касались, а я вновь был всего лишь тряпкой. Мерзко. Было печально, что добрый и отзывчивый Баклан оказался двуличной сукой. А ещё было неприятно от того, что спас меня именно Рыба. Опасливо от того, чем вызван мотив его помощи. Стало тошно от своей тщедушности, но я имею право на толику жалости к самому себе.
В голове роились вопросы. Много вопросов и ни одного ответа. Голова уже раскалывалась от мыслей и накрутов. Я словно сам себя медленно, с оттягом, наматывал на кусок колючей проволоки, вновь и вновь перебирая в голове произошедшее, теряясь в догадках и тупых теориях.
...сон...
Сон - грёбаный клочок реальности.
Память - ебучая пытка прошлого.
Тогда, в тот день, Лёша изнасиловал меня, не испытав удовольствия и удовлетворения.
Он просто сделал то, что сделал.
Он просто собрался и ушёл.
Ушёл, оставив меня кучей сломанной гордости, растоптанной души и с раскуроченной в лохмотья задницей. В луже моей крови смешанной с желчью из моего же желудка. Оставил меня на растерзание боли и немощности, я был словно на острие ножа. Так я и валялся воя и скуля, подыхая от омерзения к самому себе. Таким меня и нашли друзья, вернувшиеся ночевать в комнатушку. А дальше - больница, заявление, бесконечные опросы, показания, стыд, боль, унижение, лечение, слухи, нервы, суд. Но даже после суда, после свершения правосудия, я остался затравленным и озлобленным парнем, потерявшим веру в себя. И только я собрал себя по соколкам, склеив пусть в неровное, но единое целое, как судьба выбросила новый финт, и я оказался здесь.
А за окном светало. Но страх не уходил. МНЕ бы уйти, так было бы куда. Тут нет права на личное пространство.
Жаль.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Вяк Автора:
Во-первых: Извиняюсь, что задержала выход главы(((
Мне стыдно.
Во-вторых: Эта глава меня морально уничтожила. Ппц просто!
В-третьих: Гуляем по тексту:(так, ссылки кину в примечания для удобного перехода по ним, они будут под теми же цифрами)
1. Прическа стиле «гранж»
Стиль гранж отражает современную культуру панк-рока и классического рока. Исходя из этого, вы можете догадаться, что прически в стиле гранж, это бунтарские стрижки с растрепанными волосами. Новое направление гранж–шик, демонстрирует прически в элитарном стиле (акцентировать внимание на индивидуальности).
Актуальны выбритые виски, которые идут наряду с длинными косыми челками. Сегодня стилисты предлагают создавать прически в стиле гранж с высоким стайлингом, а также применять на волосах колорирование.
2. Мужская стрижка с выбритыми висками – прическа, которая предполагает классическую стрижку волос с выбритыми висками. Причем вариаций «на тему» может быть множество. Прическа может быть выполнена как на длинных, так и на коротких волосах. По желанию клиента можно выбрить один висок или волосы с обеих сторон. Непосредственно на выбритой части можно создать уникальный рисунок (эффект татуировки), чтобы сделать прическу более стильной.
5. Элай: Иолай (др.-греч. Ἰόλαος) — в древнегреческой мифологии сын Ификла и Автомедусы, возничий и сподвижник Геракла. Именуется возлюбленным Геракла.
Дааа, Геракл тоже гей! ХD
Итаак, имя Иолай труднопроизносимо, поэтому с лёгкой руки стало Элаем. Иолай был близким другом Геракла, который активно помогал сражаться с девятиголовой Лернейской Гидрой и это будет играть свою роль. Однажды.
Нет, все зэки не знают древнегреческую мифологию, но знает тот, кому надо. Остальное ждите в новых главах.
Так же должна объяснить, что обычно хакеров (невъебенных хакеров) не сажают в тюрьму, их даже не всегда осуждают. Таковых "ловят" и принуждают работать на правительство. Нет, я не пересмотрела тупых американских фильмов, это реально так. В тюрьмах встречаются хакеры, правда их единицы, таковые либо ещё слишком "зелёные" и неумелые, либо отбывают за решёткой свой срок по чьей-то (понятно, что личность такового человека не проста) просьбе.
6. Малява - записка, любое сообщение на бумаге, письмо. Это может быть, как сообщение между камерами, так и письмо родным.
7. Тюремная почта - система механизмов («дорог»), предназначенная для передачи небольших по объёму (определяется размером ка́буры (отверстие в стене) или размером ячейки решёток) пакетов — «грузо́в» между камерами тюрем и следственных изоляторов (СИЗО). «Груза́», как правило, содержат в себе переписку заключённых в виде небольших писем — «маля́в». Кроме этого, в некоторых случаях по почте могут передаваться сигареты, чай, предметы первой необходимости и т.д. Тюремная почта создаётся и поддерживается исключительно заключёнными, так как общение между заключёнными разных камер противоречит принципам безопасности и Правилам внутреннего распорядка тюрем и СИЗО. За любую попытку установления межкамерной связи заключённые могут быть наказаны — вплоть до карцера.
Тюремная почта существует нескольких видов и я их все собираюсь прописать. Так же, если вам интересно, то позже прилеплю ссыль на видео, где видно, что бамажки (да, слово исковеркано!) ползают по стене от окна к окну. Забавное зрелище))
Комментарий к - Девятая глава -
Вяк Автора:
1. https://pp.vk.me/c624324/v624324752/3a13/8zxcTxt0Cho.jpg
2. https://pp.vk.me/c624324/v624324752/3a22/YpAVHJ-y3Uc.jpg
3. https://pp.vk.me/c624324/v624324752/3a29/7mXzzMzOpEM.jpg
4. https://pp.vk.me/c624324/v624324752/3a30/-i1ZxHnjELE.jpg
* Вариации слова "глаза", по большей части на сленге или фене.
Ну, надеюсь, что главой все довольны :)
Так же надеюсь, что все поняли игру курсива и обычного шрифта текста.
========== - Десятая глава - ==========
Странно, но больше всего я боялся приторного визга сирены, возвещающего, что пора просыпаться и тащить свои тушки в мир влачения своего жалкого существования в этих пресных стенах. Как известно, время безжалостно, оно неумолимо идёт вперёд, и вот трель рвёт барабанные перепонки, от чего я вздрагиваю, пытаясь спрятаться от сигнала под жалким клочком одеяла. Пожалуй этого утра я боялся больше, чем прошедшей ночи. Я знаю, что сейчас-то мне, вроде бы, ничего не должно угрожать, но страх есть. Он жрал меня изнутри, отрывая от тела по кусочку и с жадностью впивался в лакомство, оттесняя разум на задворки сознания. Хотелось, как Элай, просто взять и скользнуть разумом в придуманный мною мир, где меня любят, ценят, где тепло и уютно, где просто хорошо. Хотелось в таком мирке подлатать своё душевное равновесие и насладиться тем, что я человек, личность, а не жалкое подобие даже не на вид хомо сапиенс, а на заторможенный овощ. Больше всего, и за это я себя вновь ненавидел, я боялся узнать ответы на вопросы. Эта пресловутая жалость к самому себе? Да! И она только сильнее разгорелась во мне за время размышлений, превратившись из тлеющих углей в глобальный пожар.
Руки тряслись и ноги вело слабостью, когда я неуклюже соскабливал себя с пальмы, пытаясь не грохнуться на пол. Он был чист. И кто успел прибрать тот кровавый ужас, который развели зэки за ночь? Не думаю, что это был Элай, фавориты не делают грязную работу, значит остаётся только Жало. Хоть он и является протеже Пастыря, но это не наша камера, мы гости, а значит различного рода работы на наших плечах. Организм потребовал никотина и я, как с цепи сорвавшийся пичкал своё тело отравой, почти силой заталкивая в себя сигарету за сигаретой, не считая штук, ожигая лёгкие и язык, пока в голове не стало мутно, пока в желудке не взбунтовалась тошнота. Но даже после этого, я продолжал насиловать себя, не замечая количества бычков, оставленных моими губами. Мёртвые, обгоревшие, высосанные до фильтра, они были до ужаса похожи на меня сейчас. Пиздец, я испытываю жалость к "трупам" сигарет! Дайте мне шпалу, я переебу ей себе по голове.
Я потерянно осмотрел камеру, все чем-то были заняты и только Отец сидел на своей шконке, хмуря брови. Может он переживал за Баклана? А может было что-то другое. Я не знаю, чужая душа - потёмки. Задумался о судьбе двоих уведённых вертухаями. Они сейчас в карцере. Понятно, что за драку им поблажек не будет и охрана может на них душу отвести, а может и обойдётся. Фиг его знает, всё зависит только от наличия и процента совести в душевной организации носящих форму. Утренние процедуры с водой и завтрак прошли для меня, как в трансе, вроде бы и видел, что творится вокруг, но не осознавал ни своих, ни чужих действий. Дверь камеры открылась и тощий вертухай потребовал зэков на выход. Работа. Если честно, то я ей рад. Пусть и мерные, однотипные движения, но они отвлекут от мрачных мыслей.
- Макро, - окликнул меня Отец, когда я собирался на выход из этой душной коробки, - останься.
Всего одно слово, а ноги предали, по ним прошла дрожь и я чуть не упал осознавая панику, вгрызшуюся в моё тело острыми клыками, с которых капала токсичная слюна.
- Хорошо, - ответил я стальным голосом, за надменностью пряча страх.
Жало, Пастырь и Элай ушли. Никогда не видел, чтобы мулат где-то работал. Стало интересно куда его уводят. Но сейчас это не важно, хотя посторонние мысли помогают не скатиться в новый саморасстрел. Отец кивнул вертухаю, тот кивнул в ответ и захлопнул дверь, отгораживая нас от остального мира. Отец неуклюже поднялся со шконки, прошёл к шкафчику и нарочито медленно принял свои лекарства. Он будто над чем-то размышлял, а я так и стоял, не зная что мне делать, чего ожидать.
- Сядь, - сказал он мягко, - в ногах правды нет.
И я сел. На шконку напротив. Тишина давила. Она затягивалась. Она плескалась внутри камеры, бушевала непокорным ветром, хоть воздух и не курсировал в помещении. Отец долго, словно стеклянными глазами смотрел в окно. Не знаю, что он там пытался высмотреть. А я сидел и старался не думать о том, почему я здесь, а не в соседнем блоке. Дверь снова открылась и всё тот же тощий охранник, почти с обожанием в голосе сказал:
- На выход!
И мы пошли. Отец шёл впереди, я за ним.
Пока мы продвигались по пустому коридору вперёд, я рассматривал Отца - он был подавлен - и мне до чёртиков хотелось знать, чем именно. Я реально не понимал происходящего. Ещё я запоздало, но отметил для себя, что Отец шёл спокойно и обыденно, у него не было стойки, поза была расслабленной и волевой, в отличие от меня - в полной выдержке по правилам тюрьмы. Понятное дело, что у него какие никакие, но привилегии, а у меня - нет. И вообще, я думаю не о том. Шли недолго, или мне так казалось? Но от нечего делать я стал считать шаги, это меня почему-то развеселило и я почувствовал себя каким-то отмороженным из-за мнимой радости. Вышли в центральный холл, стали подниматься по железной лестнице вверх. Ступеньки гремели под нашими подошвами. Лязгающий и скрипящий звук прыгал мячиком в пространстве, отскакивающем от стен помещения гулким эхом. Это пугало. Кругом сетка, а она забавно выглядит сверху. Помню, видел в одном фильме, как во время драки в коридоре один из заключённых толкнул в грудь другого и тот перевалился через перила. А там пятый этаж. Камера застыла на моменте, будто подсказывая зрителю, что зэк умер, но тут же метнулась вперёд и перегнулась через борт, показывая, что заключённый жив и спокойно себе лежит на рабице, закинув руки за голову. Здесь, наверное, так же, можно прыгнуть вниз, но до пола не долетишь. Ну, если крепления сетки не такие же старые, как и сама тюрьма, а то можно на пол свалиться не просто мешком костей и крови, а всё тоже самое, но ещё и упакованное в сеть по самое не могу. Было бы забавно посмотреть, как судмедэксперты стали бы вытаскивать разбитое тело из такой ловушки.
Во, я урод. И о чём я, блядь, снова думаю?
Третий этаж, коридор справа, вторая дверь. Пришли. Сердце частит, заставляя задыхаться от нервного потрясения и страха перед тем, что должно произойти. Влажные ладони бесят, кожа ледяная и я, наверное, сейчас бледный, как кусок мела. Глотать больно и я задерживаю сгусток слюны в полости рта, не зная, куда её деть. Неизвестность - самое хреновое, что может быть для раздавленного сознания. Дверь камеры открылась и я, блядь, именно это мне и хотелось сказать, офигел. Мы зашли в помещение, Отец, как к себе домой, ага, частый гость значит, а я неуклюже - завороженный. Лязг замка за спиной и тут же моё тело оказывается в горячих объятиях Жука, который порывисто меня обнимает и тут же заглядывает в глаза:
- Ты в порядке? - Тихо спросил он.
Под его глазами залегли тёмные круги, делая лицо грубым и неприветливым. Губы искусаны, с крошевом запёкшейся крови. И дрожит. Я ощущаю вибрацию его тела, она сильна и бесподобна. Он переживает? Жук это умеет? Серьёзно?
Я поплыл. Его голос - сплошное не наигранное беспокойство и волнение. Тело тёплое и нежное, движения аккуратные и заботливые. Сука, да, я столько времени мечтал найти и придушить его, столько раз представлял, как мщу за свою попранную жизнь и свою гордость, за свою честь, за ВСЁ, блин! А сейчас я сам тянулся к этому парню, желая только одного - никогда не терять захвата этих рук, ограждающих меня от жестокого мира заботливым кольцом. Или я совсем отчаялся или тюрьма влияет на меня, проникая внутрь, заражая собой каждую клетку тела, изменяя под себя. Осознавать это страшно. Слишком страшно! Противоестественно. Разум противится, но, падла, подчиняется неведомому зову.
- Что ты тут делаешь? - Спросил я, из-за плеча Жука осматривая камеру.
От него вкусно пахло шоколадом. Он тут что, кошоладки(1) жрёт? Счастливый ублюдок. Господи, мы зэки или участники сопливой мелодрамы для подростков? Думаю, мы сейчас выглядим немного некорректно, но мне плевать!(2)
Если он здесь сидит, то у меня только один вопрос: с кем надо переспать, чтобы жить так же?
- Это Барон, он смотрящий нашего блока, - сказал Жук с глубоким уважением в голосе, отступая от меня на шаг, дружелюбным жестом руки указывая на мужчину.
Камера была изысканной, другого слова и не подобрать. Пространство было большим, явно в прошлом это помещение являлось несколькими камерами, но лишние стены были искусно выделаны, в них имелись проходы арочного типа в другие помещения, кажется всего их было три. Дверей внутри камеры не наблюдалось, но пространство отгораживалось вертикальными жалюзи. В той комнате, в которой оказались мы пребывали: шкаф с книгами, открытый, без деревянных или со стеклянными вставками дверей из тёмного дерева; диван и два кресла в комплекте с журнальным столиком, тоже тёмного цвета и мягкой обивкой на мебели для сидения; стены выкрашены в бежевый цвет с ярко-красными абстрактными цветами, которые тут же врезались в глаза, создавая довольно уютное ощущение; на полу лежал светло-коричневый ковёр, глядя на него, я задумался "а кто его чистит?". На окне была занавеска, настоящая, с ажуром, матовая и красивая, глаз не отвести. В углу стоял аквариум с рыбками. Я аж офигел, увидев такую прелесть. Рыбки были маленькими, юркими и красочными, они метались в воде, рассекая влажные владения своими переливающимися перламутром телами. Видимо, это гостиная.
За жалюзи была ещё одна комната, там всё пребывало в тёмных тонах, но рассмотреть я её не смог, было бы некрасиво стоять и пялиться, высматривая юрким взглядом обстановку и быт. Дальше, за синими жалюзи шла спальня. Вертикальные пластины чуть дрожали, видимо на ветру, видимо в спальне было открыто окно, но не это привлекало внимание, а кровать. Нормальная, двуспальная, с огромным ярким покрывалом и ночником в изголовье. Она была почти скрыта от глаз завесой, но её кусочек, небольшой, но ощутимый царапал завистью изнутри. Значит так живёт коронованный вор? С одной стороны ему повезло, он имеет такие блага, а с другой нет, ведь по воровским законам такому человеку запрещено иметь семью, запрещено любить, запрещено пользоваться общаком в личных целях. И, глядя на всё с такой точки зрения, я понимал, что ограничений гораздо больше и они ощутимее, нежели привилегии.
В кресле, куря обычную сигарету, сидел обычный мужчина. На вид ему лет 60. Седые, почти белые волосы стильно пострижены и находятся в творческом хаосе. Но его причёска не выглядит дикой или опрометчивой для его-то возраста. Нет. Она ему подходит и подчёркивает стать короля. Осанка прямая, хоть тело Барона и расслаблено, взгляд синих глаз кажется цепким, но не холодным, скорее пронзительным, испытывающим. Губы ровные, прямой нос, под которым красуется полоска волос-усов, ему идёт. Вокруг глаз сеточка мимических морщин. Интересно, он часто улыбается? Кажется, что да. Тело обычное, без выступающего живота, ничем не примечательное, в смысле видно, что у короля нет горы мышц под одеждой, но тело в форме, хотя он вряд ли занимается. Пальцы тонкие, но то, как грациозно он сжимает ими сигарету, наводит на мысль о том, что ему бы больше пошло такими пальцами жать на курок. Но короли никогда не убивают, по крайней мере сами, это для них является не то чтобы табу, но не желательным. Статус теряется, карма портится, не знаю, я так слышал. Кажется, Пастырь рассказывал об этом. На обнажённых кусках тела нет ни одной тату, портившей бы внешний вид и уверенность в себе коронованного, но это не значит, что их нет под шмотками.
На мужчине брюки, обычные, чёрные, белая футболка и... обычный домашний тёмно-синий халат. Этот Барон выглядит здесь до такой степени по-домашнему, так раскованно и просто, что я на миг забыл, что я в тюрьме, что я в камере, а не в гостях у друга знакомого, что я здесь всего лишь на миг и вряд ли узнаю мягкость мебели этого помещения. Стало обидно за своё жалкое сучное существование, которое я влачу в своей, даже не в своей, а чужой, камере. Разочарование, наверное, блеснуло в моих глазах немым упрёком самому себе, потому что Барон усмехнулся, глядя на меня, но промолчал. О, да, он понял, что меня сжирает зависть, увидел это, прочёл по мне. Теперь я понимаю, как можно общаться без слов, лишь взглядами. Но от этого мне стало только противнее, что я так жалок, и что веду себя явно неподобающе.
- Здравствуйте, - я честно растерялся и не знал, КАК себя вести с этим человеком.
- Добрый день, юноша, - вкрадчивым тоном ответил король.
Отец тяжко вздохнул рядом. Ой, бля, я и забыл, что он тут, с нами.
- Здравствуй, Отец!
- Приветствую, Барон! - Это прозвучало так, как когда-то в Риме гладиаторы приветствовали Цезаря "Идущие на смерть и бал-бла-бла".
Мне кажется или в этой камере слишком много раболепства? Жук вон тоже, разве, что на задних лапах не стоит, ожидая приказа. Кажется, что кинь сейчас Барон палку с возгласом "апорт!", тот кинется на четвереньках принести её назад. В зубах. Ожидая похвалы в виде проглаживания за ушком.
Тут, как чёрт из табакерки вылез парнишка, весь в чёрном с... белым галстуком на чёрной рубашке. Тёмные волосы, жилистый, тонкий, явно тихоня. Он молча поставил перед Бароном чашку с кофе и снова слился с обстановкой. И как я его не заметил? Наверное, был слишком поражён окружающим меня другим миром.
- Значит он твой, Жук? - Уточнил мужчина.
- Да, Барон! - Прозвучало это, как "да, сэр!".
- Хорошо, - будто согласился с чем-то своим, внутренним, король.
Мужчина успел сделать глоток зелёной жидкости, от которой одуряюще пахло настоящим, не сублимированным кофе. Зелёный? Ну, у каждого свой вкус. А я такого никогда не пробовал и не думаю, что смогу, этот кофе чертовски дорого стоит. Обидно. И снова зависть. Не хорошо это. Сейчас я сам себе готов зарядить оплеуху, лишь бы не тупить, выдавая себя с головой. Подобное надо в себе подавлять и пресекать, это выглядит не просто, как зависть, а как банальное неуважение к тому, кто в большем достатке благодаря своему статусу. Подобное могут воспринять неправильно, истолковав завистливые взгляды агрессией и встретить меня в следующий раз в штыки. Контроль - наше всё! Да, к чёрту! Я тоже хочу почувствовать себя человеком!
Новая тяга, облако дыма в потолок сквозь почти сомкнутые губы и в дверь стучат. Парнишка с галстуком проскальзывает ко входу, выглядывая в открывшуюся щель, после чего распахивает железку, впуская в "гостиную" Рыбу и Баклана. При виде этих двоих я вздрогнул и неосознанно прижался к Лёше боком, стараясь находиться, как можно дальше от пришедших только что зэков. Они не пугали, они напрягали, по полной. Находиться с ними в одном помещении мне было неприятно. Тошно. Не противно, но критически нежелательно. Отец отвернулся к стене, рассматривая цветы-рисунки, Жук сжал мою ладонь своей, поддерживая своим теплом, а эти двое выглядели так, будто их каток переехал. Баклан так и поддерживал свою руку другой рукой, хотя не скулил, но лицо было подавленным и явно скрывало боль. Но всё равно, по его облику было видно, что парню дали обезбол, иначе он тут бы уже просто орал от агонии в сломанной конечности. Рыба хоть и выглядел надменно, но был покорным, всем своим видом выражая, что он словно присягает на верность Барону, что выглядело, как минимум глупо, как максимум умно. Что ж, у парня точно есть мозги и он ими активно пользуется. Похоже, что выстроив мнение о нём, я снова не угадал в понятии личности зэка. Блядь, заебало ошибаться!
- Я так полагаю... - начал Барон и прикурил новую сигарету, - ты, Отец, понимаешь, что раз ты поручился за заключённого, то тебе тоже придётся отвечать? - Голос ровный, располагающий, будто не судьбы людей вершит, а газету вслух читает.
- Да, Барон, - абсолютно без эмоций прозвучал незамедлительный ответ. От него мурашки по коже, и в тело, штыками, закалывая нервные окончания. Насмерть.
Что? Отец тоже будет расплачиваться за грехи Баклана? Но это не честно. Он не виноват, он всего лишь... не уследил. Но он и не обязан пасти осужденного каждую минуту. Вот почему Отец был таким напряжённым и грустным, он осознавал, что встрял из-за урода. Грр, самому хочется придушить эту суку!
- Этот разговор мы оставим на потом, - поморщившись ответил король.
По нему было видно, что мужчина разочарован, но и вместе с тем, ему жаль Отца. Видно, что в Бароне много человеческого, и даже такому, как он не чуждо сочувствие. Может для Отца ещё всё обойдётся?
- Жук? - Просто то ли спросил, то ли окликнул Барон, но приподняв брови, явно ожидая полного ответа на не заданный вопрос. Уточнение, блин, у-то-ч-не-ни-е!
- Барон, суть ситуации Вам известна. Макро принадлежит мне, и я за него не только ручаюсь, но и отвечаю, как перед собой, как перед ним самим, так и перед всем блоком, - Боже, сколько пафоса в голосе, но слова верны.
Король кивнул, принимая слова Лёши.
- Падла(3) посмела посягнуть на МОЁ, в связи с чем, я требую справедливой кары для этого... гада(4).
Хм, какие слова, какие слова. Значит мы здесь не только для того, чтобы лишний раз укоренить власть Барона, не только для того, чтобы виновный во вчерашнем деянии был поставлен на место по законам тюрьмы, но ещё и для того, чтобы показать всем, а главное - мне, что я принадлежу, как вещь, как зверушка именно Жуку и что больше никто, НИКТО не имеет права на меня посягнуть. С одной стороны это даже забавно, к тому же подобное оградит, должно оградить меня от навязчивых приставаний других заключённых в будущем. С другой стороны, моё я противится тому, что мной будут помыкать и править. Что это будет делать именно он - тот, кого я сюда упрятал, тот, кто заставил меня сдохнуть от боли и омерзения к самому себе. Тот, кто трахнул меня, так ничего и не объяснив. Кстати, надо бы это обсудить будет. Ум пытливый, он требует ответов.
- Рыба? Есть что сказать? - Отозвался Барон, переключая внимание на другой персонаж нашего конфликта.
- Да, Барон. Поскольку я изначально участвовал в грызне(5), то прошу вас позволить мне завершить начатое и дать добро на участие в "ответе"(6) Баклана.
- Жук?
Боже, от взгляда Барона как-то поплохело, всё внутри словно сковало льдом. Ужас. Сейчас король был не только судьёй, он был и адвокатом, и прокурором, и присяжными, и... палачом. Блин, многофункциональный мужик!
- У меня нет причин быть против засýхи(7) Рыбы, Барон, - голос ровный, вкрадчивый, немного напряжённый.
Это постоянное "Барон" уже звенит в ушах. Ей-Богу, дисциплина, как в армии.
Мужчина снова кивнул и снова отпил кофе. Такое чувство, что король тут фильм смотрит, а мы - участники этого занимательного триллера(8), по-другому и не скажешь. Ощущаю себя, как нельзя хреново. Вздрогнул. Мерзкая трель телефона разорвала напряжённую тишину, в которой, казалось, был слышен ход мыслей Барона. Ход-то слышен, а вот смысл этих мыслей навсегда останется тайной.
- Слушаю, - ровно ответил король в трубку сотового телефона.
Сотовый, как сотовый. Не навороченный, но видно, что не убиваемый. Чёрный корпус, прорезиненный, мощный, с выпуклыми алебастровыми вставками по краям. Камера виднеется на задней панели. Ясно, фирма "Hummer"*. Видел такие. Кстати, я ошибся, для его модификации, в смысле неубиваемости, он довольно солидный и креативный, с хорошей камерой и цветным дисплеем. Пришлось закусить губу, почти в кровь, снова зависть. Жук в удивлении глянул на меня, он явно не понимал мотивов моего поведения. Да, куда ему. Хоть мы и общались когда-то, но друзьями не были, скорее мы были близкими знакомыми в силу стечения обстоятельств.
- Хорошо, Хозяин, - и это "Хозяин" не прозвучало покорно, оно прозвучало, как констатация факта.
Вызов сброшен. Обалдеть, ему начальник тюряги звонит? Остановите мир, я здесь сойду. Видимо, мне ещё многое предстоит узнать об этом месте. И это пугает. Пугает то, что я ещё могу узнать.
- До конца дня я приму решение, - озвучил Барон свои мысли и посмотрел по очереди на каждого из нас, пронзая взглядом.
Все согласно кивнули. Все, кроме Баклана, который кажется хотел повыпендриваться, но инстинкт самосохранения его явно отрезвлял.
- Вас двоих, - он глазами указал на Рыбу и Баклана - вызывает к себе Хозяин. Идите.
В камере остались, из пришедших: я, Жук и Отец, который держался скованно, но достойно. Барон молчал, мы тоже. Никто не смел заговорить первым, это не принято. За такое не убьют, но отпинают и сильно, это точно. Король неспешно допивал кофе, рассматривая меня. Его голова упала на своё же плечо, будто глядя на меня под другим углом что-то могло измениться. Не знаю, но этот взгляд был невыносим, мужчина меня будто ощупывал им, тонко проходясь по всем изгибам тела. Нет, в нём не было интимности, похабства, намёков, ничего лишнего, просто слишком остро смотрел на меня мужчина. Слишком пристально. Слишком больно было от этих почти не моргающих глаз.
- Хорошо, Жук, я удовлетворю твою просьбу о переводе, - снисходительно произнёс король, глядя теперь в глаза именно Лёше.
- Спасибо, Барон! - Тут же просиял Алексей.
Что? Его переведут? Когда? Куда? Почему? Мне нестерпимо хотелось задать эти вопросы, но я не мог, не здесь и не сейчас. В голове каша и нервы не дают покоя. Тело трясёт. Слишком много всего произошло за какие-то сутки. Хотелось спать. Разум тянуло отречься от мира и нырнуть в мир спокойствия и отдыха. Тупо уснуть сейчас было бы для меня самым верным. Но не думаю, что запросто смог бы отключится, оставляя тело без защиты бодрствования.
- Идите, - повелевал нами король.
И мы ушли, оставив Отца одного. Мне казалось это неправильным. Казалось чванливым предательством, оставлять его там. Я чувствовал себя так, будто бросаю раненого друга на растерзания голодным диким животным, стаей окружившей истекающее кровью тело. Хотелось остаться и хотя бы бессловесно, незримо, но ощутимо, банально морально поддержать этого сильного, но кажется выдохшегося человека. Но опять же - нельзя. Слишком много правил, запретов, притеснений. Сам не понял, как оказался в камере, только и услышал гулкое вертухая:
- Пять минут!
Дверь закрылась, а меня вжали в стену, страстно целуя. Губы по губам до боли, клацнув зубами, поранив в кровь нежную кожу. Он захватил меня сразу, языком в глубь и голову повело от нахлынувшего. Тут же прикусил его язык, сопротивляясь, телом отталкивая, пытаясь оттеснить, глотнуть кислорода, сказать, что не надо. Что надо поговорить. Что не хочу контактов тел. Но Жук не слушал, напирал и давил весом, вновь и вновь облизывая губы, проходясь по ним языком, слизывая кровь и похоже возбуждаясь от такого рода агрессии. Отталкиваюсь попой от стены, но вновь вжимает. Бью руками по плечам, по телу, но перехватывает. Сжимает запястья, сковав руки над головой и снова в стену, до одури терзая рот, до подгибающихся коленей и сорванного дыхания, до потери координации в пространстве. И, блядь, я сдаюсь. Просто позволяю ему насиловать меня, вновь позволяю... Насиловать языком, касаясь каждого миллиметра рта, заходясь задушенным стоном и ловя звёзды, пролетающие перед глазами. Пахом в пах, он трётся, показывает, заявляет не только права на моё тело, но кажется, что и душу. Да, физически, да пошло, так развратно и вместе с тем тонко и расчётливо. И я не знаю чего хочу больше: отдаться ему или всё же сломать челюсть.
- Время!
За меня всё решил вертухай.
- Жук, - позвал я парня, мы так и не поговорили.
- Мы ещё всё обсудим, Макро, но чуть позже, - улыбнулся он и исчез за закрывающейся дверью.
Я в хате(9) один. Странно, я так хотел одиночества, а теперь, получив его, чувствую, что оно мне в тягость. И снова сигареты по кругу. Снова яд в лёгкие до горечи во рту и онемения языка от табака и никотина. Штука за штукой, в попытке упорядочить, разложить по полком произошедшее и услышанное за сегодня. Попытка принять, осознать, вникнуть...
К чёрту! Всё на хуй бесполезно. Я словно мышь в тупике, такой же маленький, слабый, бесполезный и с одной извилиной, что уши держит.
Пачка кончилась. Других нет. А тянет, зудит, хочется снова сосать никотин до фильтра. Забрался на шконку и уснул. Просто отрубился, лишь голова коснулась подушки. Сон был коротким и беспокойным, не помню о чём, но открыв глаза, я понял, что ни хрена не отдохнул. Ещё я понял, что в камере я не один. Глаза Рыбы, сидящего напротив, на своей пальме смотрели на меня неотрывно. Вот умеет зэк жути нагнать лишь одним своим молчаливым присутствием.
- Почему ты спас меня? - Тут же задал я вопрос. А чё ходить кругами?
- Хм, не обольщайся, это не ради тебя. Это ради меня, - ответил гулко он.
- В смысле?
У меня что, настолько затравленный вид? Или это он мне так долг возвращает? Не знаю, но мне на колени упала брошенная им пачка с одной сигаретой.
- Спасибо, - озадаченно протянул я.
- Да на здоровье! - Фыркнул Рыба и, обняв колени, уткнулся в чашечки подбородком.
- За... всё, - неуклюже запнулся я.
- Да, подавись, - усмехнулся парень.
Сейчас он не выглядел каким-то брутальным или недоделанным придурком или конченой сволочью, сейчас он был простым человеком со своей тяжёлой судьбой. Без маски и сопротивления обстоятельствам существования. Глядя на него, я понял кое-что, а именно то, что он такой же, как я, уставший от лишений и гонений суки-судьбы и заёбистого злого рока. Нет, не какие-то факторы виноваты в том, что с нами происходит, а мы сами, но ведь есть форс-мажоры, и смешно, но их до ужаса много. Их - тех, что постоянно окружают нас.
- На тебя цинк пришёл, - вдруг сказал Рыба.
- Угу, - кивну я, словно в трансе. - Это хорошо или плохо?
- Это обычно, - усмехнулся парень, видя мою растерянность, - твои слова подтвердились и это значит, что ты не пиздобол. И всё.
Мы снова замолчали. О стольком можно было бы поговорить, но язык-тварь прилип к гортани, отказываясь шевелиться. Не уютной была эта тишина.
- Объяснишь? - Вернул я тему в нужное русло.
- Макро, разуй глаза. Именно так и зарабатывают зэки свой авторитет. Я, конечно, высоко не поднимусь, но и того, чего могу достигнуть мне будет достаточно! Я просто карабкаюсь вверх, стараясь выжить ЗДЕСЬ и сделать свою жизнь, как можно более комфортно. Будет трудно, но никто и не обещал лёгкости в достижении цели, - отчеканил зэк.
- Понятно, - глухо ответил я и уставился на подоконник. Там лежала книга Пастыря. Блеклая, потрёпанная жизнью обложка, видно даже отсюда, что страницы замызганы и измяты. Стало интересно, ЧТО он читает, и я, спрыгнув на пол, пошёл узнать. Книга, как книга. Я даже не прочитал названия и имя автора, тут же открыв печатное издание. Многие буквы были подчёркнуты или под/над ними стояли разного цвета точки. Наверное, в этот момент мне просто захотелось продлить наше спонтанное, но душевное общение с Рыбой, наверное, я просто захотел ощутить себя не таким потерянным в этой трясине холодных стен. И я подошёл к зэку, смотрящему в невидимую точку, он будто молекулы кислорода гипнотизировал, заставляя тех подчинится себе. Зачем? Да скуки ради!
- Рыба, ты знаешь, что это? - Спросил я, указывая на текст.
Стоять босиком на каменном полу было, как минимум холодно, но прохлада отрезвляя, прогоняя остатки сна.
- Да. Это книга, - словно глумился надо мной парень. Его улыбка была доброй и до странного светлой. Необычно видеть зэка таким. Наверное, он действительно счастлив, что может влиять на свою судьбу.
- Ха, ха! - Отрывисто произнёс я, - Я не об этом, а об этом, - указал я пальцем на точки-чёрточки.
- Это шифровка, - вздохнул зэк.
- М?
- Не знаешь?
Я отрицательно помотал головой.
- В тюрьме все записки зашифрованы, все послания, малявы - всё, что содержит информацию, и чем она ценнее, тем сложнее код, - как маленькому пояснял заключённый.
- Значит, это послание Пастырю? - Почему-то удивился я и тут же испугался, понимая, что лезу не в своё дело и что надо побыстрее вернуть книгу на место, чтобы Пастырь не заметил, что его сообщение могли перехватить.
- Хахаха, забавный ты. Не бойся, этот шифр уже давно не используют. Он просто остался в книге с давних времён. Когда-то два зэка по очереди брали из местной библиотеке эту книгу, якобы почитать, а сами общались таким образом.
- Почему? И, стоп, а разве не проще написать обычную маляву? Ну, через окно? - Любопытство распирало, такое чувство, что я нашёл карту с кладом и теперь бреду на поиски сокровищ.
- Общаться "дорогой" через окно просто, если сидишь в одном корпусе, а если в разных, то этот финт не прокатит. Конкретно этот код называется "Кодом Цезаря" и он слишком прост для взлома, - как нечто обыденное сообщил мне Рыба.
- Расскажи...
Ногам совсем холодно, мурашки и дрожь по телу, но это так чертовски приятно. Чувствую, что я живой.
- Ну, есть текст, в нём отмечены буквы. Всё что нужно знать, это сдвиг алфавита и сторону сдвига. Именно у "Цезаря" сдвиг идёт назад. То есть смотри, отмечены буквы "С", "А", "Э", "О", "Д", страница 33, значит сдвиг на "3" буквы.
- Почему? - Уточнил я, недоумевая и тут же забрался на пальму к Рыбе, зайцем запрыгнув наверх, цепляясь рукой за поручень шконки. Сел рядом и уставился в книгу. Знаю, наглость. Знаю, Рыба мог меня и пнуть за эту дерзость, отправляя в прямой полёт на пол. И был бы прав, но он лишь хмыкнул и тоже уставился в разворот. Думаю, он тоже устал от одиночества и ему тоже захотелось какого-то подобия неформальности в общении.
- Потому что цифра "3" повторяется, значит она. Но не всегда так. Это может быть и не страница, а абзац или строка. Это знает лишь получатель сообщения, хотя разгадать не сложно, всё здесь, - и он потряс книгой. - Смотри дальше, берём эти буквы и высчитываем назад по алфавиту по три от каждой, четвёртая нужная нам. Всё строго в том порядке, как в книге. Хоп и получилось слово "нычка", - тоном профессора пояснил мне Рыба, быстро сделав вычисления.
- Здорово. А какие ещё шифры есть?
- Есть набор - это набор цифр и букв. Например, получаешь маляву, а там "15 2 34 22 0 7 11" и так далее. На втором листе - они обычно приходят порознь - написано "а п к ы и и с о т" и так далее. Смотришь на буквы и высчитываешь сколько раз какая встречается, после чего сопоставляешь с цифрами. 15 раз встречается "А", 2 раза буква "И", 34 раза буква "С", 22 раза буква "Т", получился "АИСТ". Всё просто.
- А "0"?
- Это пробел, - как недальновидному фыркнул мне парень, силясь не заржать.
Блин, не догадался.
- Но им тоже не пользуются? - Как-то наивно спросил я.
- Нет, тоже слишком легко.
Мне хотелось спросить какие ещё есть вариации кодировок, но я понимал, что мой мозг сейчас просто не в состоянии впитать в себя столь сложную информацию, а общения хотелось и ещё многое было интересно. Зэки не любят, когда им лезут в душу, просто презирают такое, но любопытство было сильнее инстинкта самосохранения и я задал вопрос:
- Рыба, - тут же запнулся, всё же боязно, но я же зэк, я должен держать марку! - ...за что тебя посадили?
- Хочешь знать? - Хитро прищурившись спросил парень, откидываясь спиной на стену и свешивая ноги вниз.
- Хочу! - Наверное резко, зато твёрдо ответил я.
- Информация не бывает бесплатной... - намекнул он, плотоядно улыбаясь.
Стоп. Это точно Рыба? Куда делся отмороженный на всю голову гопник?
- Сигареты кончились, - тут же ответил я честно, зная, что предложить нечего и от этого обидно.
- Они меня и не интересуют, - прошептал он, рассматривая меня.
- Тогда что?
От этого вопроса волосы на затылке зашевелились. Боязно, бля!
- Поцелуй!
Меня прошило от интимности в его голосе и адреналин защекотал кожу.
- Один. Настоящий. И это останется между нами, только ты и я, больше никто не узнает. Даю гарантию, ибо если просечёт Жук, то херово будет обоим. Мне за то, что посягнул на чужое, тебе - за то, что позволил посягнуть.
Здравая мысль была в его суждении, но всё равно. Я чувствовал, что это не правильно.
- Рыба...
- Я не изменю условия, - резко и остро гаркнул он, смягчив тут же слова новой улыбкой.
- Зачем тебе это? - Господи, это прозвучало так, будто я сдался, признав поражение.
- Ну, я давно ни с кем не целовался. Ты симпатичный. И острота ощущений в том, что ты чужая собственность дразнит тело, привлекая и повышая к тебе интерес, - всего одно предложение, одно объяснение, а грязи и яда в этом вагон и офигенная тележка, с прицепом, коробочкой, кастрюлькой на верёвочке, ещё и карманы набиты.
Это слово "собственность". Оно больно царапнуло мою гордость, но Рыба был прав. И в его ответе был толковый смысл.
Рыба рассмеялся раскатистым смехом, прикрывая глаза и отдаваясь эмоции радости полностью, всем своим существом.
К чёрту!
Резко перекинул ногу через его колени, оседлав ржущего парня, я мгновенно впился страстью и злобой в смеющиеся уста, губами вымещая на нём отголоски обиды и гневливости. Я трепетал в укусе, не просто жаля зубами дрожащего от алчущего желанием парня, а буквально сжирал его, поглощая, впитывая в себя. Вкус табака и резко подпрыгнуло давление, ударяя возбуждением в голову. А он прав, это бесподобно! Остро, запретно, желанно, крышесносно. Губы сплавились воедино, сплетаясь языками в неразрывности касаний. Он застонал мне в рот, резко притянув тело к себе до боли сжимая пальцы на моих ягодицах, яростно вдыхая носом, с шумом, гулко рыча гортанью. Тело реагировало, как ошалелое, отираясь пахом о его пах. Твёрдо, жёстко, животный инстинкт реальности. Я чувствовал, что он возбуждён, он чувствовал, что возбуждён я. Воздух в камере будто разом вспыхнул, нагревая пространство. Кислород стал густым и трудно всасываемым в лёгкие, будто по капле в тело проникал, кружа голову экстазом. Но, блядь, это так шикарно. Почти на грани, почти волшебно, почти нет сил терпеть. Вожделение по венам, сдвинутым на ощущениях позывом организма. Сжал руками его плечи, чуть приподымаясь на коленках, чтобы глубже проникнуть в него языком. Чтобы слиться в большей жажде. Чтобы сильнее ощутить, отдать и взять, и всё разом, махом, плюнув на гордость и совесть. Стремительная жажда близости разрядом - горячей стрелой под рёбра. И в груди клокочет адским отблеском огонь исступления. Резко вниз, его руки буквально сдёрнули меня из воздушного пространства, заставляя грохнуться попой на его бёдра. Вскрик. Общий. Стон-рычание. Шорох так и не снятой одежды. А голову ведёт. А чувства шкалят(10). Борьба за лидерство, до осатанения, до крови по губам, до сдвига по фазе от ощущений, от вкуса, от запаха, от упоения. Чистое схождение с ума. Это концентрированный кайф и снова терзаем губы, стонем, ласкаемся, бездумно водя руками по телам, ногтями скребя робу, разжигая страсть и влечение. Царапаясь, будто барахтаясь во лжи и лести, в интриге и раскованности, в похоти и сумасшествии, в диком влечении тел. Утопая в новых эмоциях и чувствах. Рыба сильнее надавил на мои бёдра, подаваясь в меня, сквозь ненужную одежду, сквозь никчемное, сквозь то, что определённо мешает сродниться телами, душами, трепетом и тягой. Дыхание на грани срыва. Зэк жёстко прервал поцелуй и томно засопел в шею. Мою. Дрожащую. Влажную. Слишком открытую перед ним. Я только и успел сделать два глотка кислорода, как он глухо прорычал, бесподобно и сладко, до одурения решительно, через робу, но вторгаясь в меня. Чувство, что его член безумно быстро пульсирует подо мной сносило крышу...
- Мак..си-и-и..мммм... - простонал он... кончая.
Пиздец, ситуация. А я как олух сидел, сдавливая, зажимая его коленями и легкомысленно гладил парня по волосам, приходя в себя. Кажется, я тоже кончил с искрами в глазах и тихом крике, глуша звук стиснутыми зубами. Ни хера. И что это только что было?
Господи, до чего же это всё запредельно, но так живо, словно вящая одержимость, словно патока в теле вместо крови с ароматом миндаля и ванили.
- Твою мать, теперь понятно с какого хера Жук так по тебе тащится! - Восторженно воскликнул Рыба, восстанавливая сбитое дыхание.
В глазах черти. Наслаждается кобелина!
- Отвечай! - Дерзко напомнил я.
- Ха! И почему у меня такое чувство, что меня наебали? А ты зверёныш. И зверёныш-ш-ш-ш ди-и-и-икий, - с упоением протянул зэк, - Какая прелесть, - он облизнулся и уставился в потолок, закуривая. Кажется, собственное семя не доставляло ему дискомфорт, а вот я ужом сполз вниз, быстро привести себя в порядок. Странно, но вернувшись назад, я понял, что Рыба даже не заметил моего минутного отсутствия, барахтаясь в реке Лета(11). - Загремел я по глупости. Знаешь, как это бывает? Молодо-зелено, гулял, кутил, проебывая жизнь в пустую. Родители алкаши, друзья отморозки. Я, может и хотел бы выбиться в люди, да куда мне. Я не мог пойти против своего окружения. Зачморили бы и простым переломом костей напополам с разбитой вдребезги гордостью дело бы не кончилось...
- А здесь быть лучше? - Вопрос сам сорвался с губ небрежным жестом языка.
- Да! Пусть я в клетке, но жив и всегда могу вернуть себе свободу. К тому же, даже здесь можно наслаждаться пребыванием. Так вот, гулял, напился, мало, денег нет. Думаю, а почему бы и нет? И пошёл грабить магазин. Схватил с полки тару и тикать(12). Слишком пьян, неадекватен, нерасторопен, медлителен. Запутался в своих же ногах, грохнулся, поймали. Самое обидное, что водку я разбил. Загремел в СИЗО. Там менты нашли двух упырей, один типа "видел", другой типа "слышал", бац и на мне два глухаря(13) - дела, покрытые пылью времён. Так и делается. Если ментам надо закрыть "незавершённое", подбив квоту раскрываемости, то они цепляют висяк на первого встречного мудака без роду, без племени, и всё. Те уёбки выступили в суде, им-то ничего, какие-то поблажки были, а я тут, - с горечью в голосе закончил краткий рассказ жизни заключённый.
Мне правда стало его жаль. Может, это и неправда, его рассказ, его слова, но мне они запали в душу. И я поверил им. Может, потому, что хотел поверить. А может потому, что чувствовал, что это правда. В действиях, мимике, взгляде Рыбы не было лжи. Была сломленная, но не сломанная личность и это цепляло.
Я не знал, что сказать, сочувствовать было бы банально, но что-то сказать было нужно. От страшного позора глупых слов меня спас вертухай, открывший камеру и потребовавший нас на выход. Я знал, КУДА и ЗАЧЕМ мы идём.
Блядь, лучше бы краснел, неся чушь в ответ на откровенность зэка.
_________________________________________________________________________
От Автора:
Аааааа! Снова много пояснений!
По поводу внешности Барона в плане вещей: он сволочь привилегированная, поэтому реально может позволить себе многое. В принципе, смотрящие именно так обычно и выглядят - брюки + футболка/рубашка + халат. Не знаю, чем это вызвано, но выглядит действительно солидно.
По поводу камеры: снова привилегии))) Да, смотрящий себе может многое позволить. Но тут я немного схитрила. По настоящему, с учётом того, что тюрьма является историческим памятником, в ней вряд ли будут делать дырки-двери в стенах, но так же с учётом того, что второй блок всё же реально перестраивают под гостиницу, я решила, что и тут могут сделать что-то подобное. А вообще смотрящие живут действительно в больших камерах, обычно на последнем этаже, обставляя помещение, как номер в отеле. Возможно всё, было бы желание, а остальное для них за радость сделают. Мне рассказывали, что у некоторых в камерах был мини-гольф, были спец камеры для игры в теннис, пин-понг и игровые автоматы.
Откуда у Короля деньги на свои хочу, если общаком пользоваться нельзя? Общак - это общак, казна так сказать, святое. За него дерут. Реально. Был случай, что с мужика сняли корону за то, что в казне не хватало нескольких рублей. Вы должны понять, что общак это не просто номинальное понятие, это определённая сумма денег, которая не включает в себя равное число, к примеру, 20 тысяч. Нет. Общак может быть: 238 тысяч 379 рублей и 56 копеек. И всё до копейки должно быть на месте!
Так вот, откуда лавэ? Король это не просто понятие, это не понт или какая-то бессвязная лабуда созданная ради красивого слова, чтобы выделить человека. Нет, король - это можно сказать профессия, должность, называйте, как хотите, но суть в том, что быть таковым является в "нашем" не посвящённых мир криминала людей, понятии - просто работой. За любую работу платят деньги. Разумеется, что за ТАКУЮ - платят много. Я выделила именно слово "нашем" потому что для них, тех, кто по ту сторону тьмы значение имеет более глубокий смысл. К сожалению, нам этого не понять, а может и к счастью. Смотря с какой стороны смотреть))) По факту, ТАКОГО объяснения для вас будет достаточно, глубже копать - царапать граблями свой мозг. Поверьте!
Мальчик с белым галстуком - обычный лакей. Таких у смотрящего обычно несколько. Интимной связи между ними не бывает. Никогда! Это просто прислуга.
То, что Барон сначала поздоровался с Макро, а не с Отцом (ведь у Отца статус выше) говорит о том, что Отец провинился и так ему показали его место.
Изначально разговор с Бароном писался на фене. Но перечитав текст, я поняла, что в нём чёрт ногу сломит, а писать в сносках не только перевод слов, но и их значение - это слишком. Получилась бы ещё одна глава. Пришлось пожертвовать красотой языка и всё же более-менее приближённо к реальности писать в обычной манере общения. Жаль((( Текст вышел немного официальным, но надменностью и должно было от общения сквозить. К тому же я уже объясняла, что зэки - люди образованные. Они могут вести себя, как говно, но при этом быть весьма умными и подкованными в словарном запасе.
Нет, Барон не знает всех зэков поголовно по кличкам, ему эту инфу предоставляет лакей непосредственно перед прямым общением смотрящего с остальными.
По поводу сотового и разговора. Ну, то, что у зэков есть сотики, я уже говорила, а вот разговор может вам показаться - больной фантазией автора. Но это не так. Тюрьма - другой мир, не забываем. Да, Начальник тюрьмы - главная заноза в заднице и он "всё и вся" за забором, но! Он не может управлять толпой, зэки за ним банально не пойдут и подчиняться не будут. Его боятся, да, потому что Хозяин может любому зэку устроить "сладкую" жизнь. Хотя нет, не любому, даже такой, как он не может сунуться к зэку со связями. Могут отомстить. На воле много отморозков. Но вернёмся к нашим баранам - Хозяина боятся, но не уважают, поэтому и существуют смотрящие - их и боятся и уважают сами зэки. А это главное, поэтому Хозяин и Барон тесно сотрудничают. При этом манера их общения может показаться дружеской, но это не так, они не друзья, но и не враги. Просто две стороны одной монеты, скажем так. Хозяин не просто общается с Бароном, он так же, как и остальные его уважает. Без этого никак. Смотрящих уважают не только в пределах тюрьмы, но и на воле. Но об этом чуть позже и в тексте))
Так, слово "подавись" не значит негативное отношение одного зэка к другому. Оно не имеет перевода само по себе, но примерное значение является чем-то шуточным. Типа, встречаются две подруги, первая орёт: "приве-е-е-т". Вторая: "привет, сучка!". Понятно, что "сучка" используется в контексте нежно, ласково, любя, а не унижение другой стороны. Тут так же, только без соплей и розовых пони, просто острая подначка.
Аааа, я чувствую значение, но затолкать его в оболочку слов не могу! Это невозможно((( СМИРИТЕСЬ!
По поводу судьбы Рыбы - реальная история зэка. Все мы знаем, что наши законы далеки от совершенства, а менты -мудаки. Не все, но встречаются.
Шифры реально существуют. Я в тексте использовала простейшие, остальные из разряда: я-протащил-свой-мозг-по-битому-стеклу. Если кому интересно, можете погуглить. В тюрьме часто используют, как свои личные коды, но это СТРААААШНАЯ тайна, их не выдают. Увы! Либо что-то из криптографии, но с усовершенствованной модификацией.
Цель криптографии состоит не в том, чтобы скрыть наличие сообщения, а в том, чтобы скрыть его смысл, — процесс, известный как шифрование. Яркий пример фильм "Код да Ви́нчи". Кто смотрел - поймёт, кто не смотрел - *развожу руками* сочувствую. Значит гуглите.
Вот!
Комментарий к - Десятая глава -
* https://pp.vk.me/c624016/v624016752/591e/gX65xDeACxk.jpg
1. Слово написано верно.
2. В общем-то да, зэки так делать не станут, особенно в присутствии смотрящего, но я решила несколько разнообразить напряжённую атмосферу встречи таким финтом с ушами. Не обижайтесь, всё же я пишу выдуманную стори, а не биографию.
3. Падла - противник принципов на фене.
Тут имеется в виду, что Баклан пошёл против правил тюрьмы.
4. Гад - Мусор на фене.
5. Грызня - междусобойчик, то есть трэш, разборки и т.д.
6. "Быть в ответе" - держать ответ, то есть расплачиваться, так или иначе за совершённое деяние. Обычно платят шкурой.
7. Засýха - просьба к вольнонаемному, но трактуется так же, как и просто ПРОСЬБА.
8. Три́ллер от англ. "thrill" — трепет, волнение.
9. Камера на фене.
10. Не тупим, вольная интерпретация слова "зашкаливает".
11. Игра слов - Кануть в Лету - известное выражение.
Ле́та (греч. Λήθη, «забвение») — в древнегреческой мифологии река забвения. Все помнят, да, что она, как забирала, так и возвращала память? Делаем выводы))
12. Бежать.
13. Вообще "глухарь" может использоваться в двух вариациях. Моя первая:
13.1. Глухое дело, которое нет возможности раскрыть из-за недостатка улик, отсутствия состава преступления и т.д.
13.2. а) гpабитель пьяных, б) человек, котоpому можно веpить, в) заключенный, отбывающий наказание в тюpьме.
Вторая вариация тоже будет использована в тексте, но потом :)
========== - Одиннадцатая глава - ==========
В этот раз коридоры казались нереально короткими. Слишком узкими, слишком душными, давя потолком и полом на разрозненный разум, и, как никогда, чужими. Хотя, даже не чужими, а чужеродными. Такое чувство, что я шёл по самОй неизвестности на казнь, хотя, так оно и было. Но имелось ощущение, что казнь именно моя, а не постороннего человека. Какой-то безумный рейв(1) внутри лютует битом сердца, что на каждом шаге спотыкается, запинаясь в тщедушном биении. Ноги заплетались, и я несколько раз чуть не нарушил пресловутой стойки, запинаясь и подчиняясь организму, делая лишние шаги в сторону. Меня не просто мотало, меня штормило под рёв крови в ушах. Вертухай - мужчина в годах - на меня смотрел, как на животное в зоопарке: не ново, но раз заплатил за билет, значит надо позырить. Взгляд бесчувственный, безэмоциональный, и мой - в противовес его - потерянный, блуждающей, ноющий безысходностью и жалобностью. Кажется я сам себя загнал в самый тёмный и холодный угол, сетуя на отсутствие света и тепла.
А поворот сменяется поворотом, и шум шагов шагами, решётки-перегородки коридоров чередовались одна другой, словно ровным строем, без пространства между ними в этой грёбаной кишке(2). И лязг ключей, гулкого бездушного металла, жалобного визга петель слился в один монотонный уродливый гул, сверля виски адским маревом красок, от которого хотелось блевать, подкидывая воображению тошнотворный амбре тлена.
Наверное, самому-то себе, хотя бы сейчас, можно признаться в том, что в этот момент мне нестерпимо захотелось повести себя, как припадочное животное, ну, или просто неразумное дитя: застыть на месте, истерично крича, размахивая руками, топая ногами и проливая горькие слёзы. Мне было просто необходимо сейчас пропустить через себя тонны напряжения, скальными породами осевшими внутри. Выплеснуть кубометры негодования и отторгнуть от себя бесконечность пресловутого страха.
Новый поворот - и ужас обломанными зубами в горло. Это крыло странное, в нём чувствуется негатив, обветшалось помещения настораживает. Здесь тоже сидят? Тогда условия нашего содержания просто номер люкс. Тут веет тоской, осторожным прощанием с погибшим духом. Тусклый свет слабеющих ламп, словно мрак туманной дымкой напитывает здесь воздух. Потрескавшийся пол выглядит так, как будто ещё шаг и мы дружною толпою ухнем в ад. Пугающие, морально отталкивающие собою, стены в квадратной, местами отошедшей от стены или с отсутствием кусочков цельного, плиткой, идущей от пола до потолка, покрывая собой помещение. Бездушные тёмные двери чёрт-подери-какого цвета.
Первая мысль: мы пришли в морг!
Вторая: нет! Не морг. Хуже.
Здешняя обстановка больше похожа на один из сотен домов города Припять(3). Я видел на фото. Припять - мёртвый город - где пахнет ожившей смертью в виде ляпающей зловонной слизи в гниющей мерзости. Здесь так же. Ноги с каждым шагом прирастали к полу, отказываясь нести тело дальше. Но я упорно заставлял себя двигаться дальше, сопротивляясь думать, ловить мысли, анализировать чувства и ощущения. Не до того сейчас.
Коридор. Ровно центр. Потасканная жизнью железка-дверь. С помощью вертухая она открылась с жутким скрежетом и скрипом коррозией сожранных петель. Вообще мне казалось, что она не откроется, а натурально вывалится из пазов на нас, придавив тяжестью и собственным разложением. Но нет. Открылась. Комната слишком светлая. Слишком яркая. Контраст ударил, будто ногой в живот, выбивая дух, заставляя клацнуть больно, в сведённых судорогой челюстях, зубами. Жук уже здесь. Он стоял в дальнем углу комнаты, в которой был стол и две лавки прибитые намертво к белоснежному пласту. Как и в комнате для свиданий. Зэк истерично курил, не заметив нашего прихода. Это вызвало улыбку. Его поза - сплошное напряжение, его жесты - дёрганые и отрывистые, встревоженный вид, будто он кубарем скатился со склона и сразу же оказался здесь. Комната слишком алебастровая, до тошноты, вся чистая, все шесть плоскостей(4) в белой плитке, начищенной, сверкающей в сиянии трёх ламп, похоже ксеноновых, типа "холодный свет". Здесь зябко, неправильно, жутко, неуютно, словно в палате психбольницы, когда понимаешь, что ещё миг и тебя будут пичкать наркотой, чтобы ставить опыты врача-патологоанатома с загонами маньяка. Я в таковых палатах, конечно, не был, но именно такое чувство рисовало воображение.
Жук неаккуратно потушил бычок о стену, ляпая её чёрным и выбросил окурок на пол, в горку таких же и серого пепла, тут же подрываясь к нам. Значит заметил нас. Рыба мигом ретировался в сторону с пути зэка, пристраиваясь на лавку в вольготной позе, а Лёша, дёрнув меня за пояс брюк робы на себя, на лету поймал мои губы.
Горячие. Сухие. Царапают. Влажный язык проник в мой рот тут же проявляя власть и доминирование. Проснулась сука-совесть под громкий "хмык" Рыбы. Стало неудобно, стало противно, стыдно, неловко, зазорно. От этого внутри крутило, выворачивая жилы, раня, раня истерзанную душу новыми мытарствами. Но тело откликалось и это душевно губило меня своей глупой нравственностью. Я отвечал на ласку скупой лаской, понимая, что так надо. Просто надо и всё, и руки плетьми висели вдоль тела, не желая добровольно обнимать Жука. Лёша настаивал, всё больше и сильнее увеличивая напор поцелуя, касаний, он давил на меня своим авторитетом, ломая моё внутреннее сопротивление, руша воздвигнутые, пусть хлипкие, но стены абстрагирования, вдрызг. Хотелось оттолкнуть, убежать, спрятаться, укрыться. Я не хотел, чтобы Рыба видел это, вообще не хотел, чтобы кто-нибудь видел нас, а тем более зэк, пришедший со мной, ведь мои губы ещё хранили вкус его поцелуя и не честно было так поступать по отношению к парню. Но Лёша показывал незадачливому заключённому, чья я сучка. И, блять, я знаю, что это не просто прихоть эгоистичного самца, что тупо метит территорию, я понимал, что так реально нужно! Просто необходимо! И мне, и Жуку, но как же с души воротило от ощущения предательской дрожи в грёбаном собственном теле. Мыслями царапая сердце и почки, но осознавая, что мне это нравится.
Нра-вит-ся, бля!
И всё же гадко. И всё же мерзко. Приторно. Ненавистно. Я чуть извернулся и встретившись взглядом с парнем, спокойно сидящим за спиной Жука, вскрикнул в губы Лёши. Нервы, мать их етита(5)! Рыба сидел в обманчиво расхлябанной позе и остро смотрел на МЕНЯ, не на нас, а именно на меня, с каменным выражением лица, но прожигая жгучим взглядом. И я никак не мог понять, чему тот завидует, ну видно же, что зависть гложет. Завидует тому, что у Жука есть номинально постоянный партнёр, или тому, что этот номинальный партнёр именно я? Как некстати в памяти всплыл поцелуй с парнем, вновь рождая внутри первобытное, нелогичное пламя. Хоть Рыба тогда и вынудил меня его поцеловать, но у меня всё равно был выбор! Выбор совершать ожидаемый им поступок или нет, как его совершить и насколько долго продлить его последствия, то есть само действо. Сейчас же я был полностью во власти Жука и это мне претило!
- Ты как? - Участливо поинтересовался Лёша, прекратив терзать мои губы, при этом жадно вдыхая кислород.
- Хуёво, - честно ответил я, в принципе, это и так понятно. Ну... Тупой вопрос - тупой ответ, всё равноценно. А говорят в жизни нет золотой середины. Ха!
- Боишься? - Тихо спросил зэк, рассматривая нечто в глубине моих глаз.
И стало не просто хреново, а пиздец-как-плохо-в-квадрате! Почему-то в голову ударил пресловутый страх того, что Лёша всё знает, что он стоит сейчас лживо заботливый и просто тупо ждёт, что я поведусь на его доброту, и тут же расскажу, что да, предал, поцеловав другого. Может за забором этот поцелуй ничего бы и не значил, может и значил, но уж точно не так много, как здесь. Здесь, узнай Жук о моём проступке, я могу лишиться жизни, причём не самым приятным и быстрым способом. Рациональная часть меня понимала, что глупо бояться этой правды, не самой её, а того, что Лёша в курсе. Глупо дрожать, поджав хвост. Но пессимист внутри душил, ища позорные пути отхода в случае чего.
- ...Неприятно... - всё же ответил я, неведомо и мне самому, как справившись с собою.
Благо, что моё состояние можно списать на другое, а то Жук докопался бы. Хотя, я бы не сказал правды. Как и тогда, я не сказал, не предал, не выдал тайны. Но ведь это было не зря? По крайней мере мне так хочется верить.
Тёплые руки легли мне на щёки, твёрдыми ладонями фиксируя голову, заставляя смотреть в одну точку. Я словно пропал. И не отвести глаза. Это физически невозможно. Само тело не позволяет, с шипением игноря голос и приказы разума. Во мне словно два меня и при этом эти двое не являются диссоциатиивным расстроойством идентиичности(5), то есть я в порядке и расщепление личности мне не грозит. А его руки согревают, словно вырывая из сковавшего меня льда. Они дарят странный покой. И я чувствую свою покорность, капитально съезжая по фазе.
- Так надо, - с нажимом с его губ слетают слова в тупой попытке успокоить. Да, вот нихера не помогает!
- Знаю, - на автомате соглашусь я, проклиная про себя эту доставшую до горячих кругов перед глазами тюрягу с её варварскими методами воспитания и подчинения.
Мы просто стояли и просто смотрели в глаза друг другу. И я с ужасом в себя вникаю, постигая, что под кожей неизбежно тлеет эндорфин, из-за чего безумный мир стал для нас всего лишь средством, чтобы согреться в нашей искусственной любви, распиная себя мыслями. Глупо? Да! Знаю. Пиздец какой-то. И уже сам не свой. И...
Громкий скрежет двери, а мы стоим. Зэки с шумом заходят в камеру, а мы смотрим. В комнате слишком много людей, отмечаю это тупым осколком сознания, а мы дышим. Словно надломлено. Словно в унисон. Основательно теряясь друг в друге.
Ладонь Жука на моё предплечье, почти до боли захват руки уверенными пальцами, резкий разворот со свистом воздуха в ушах и мерзкой дрожью краткого испуга. Резкий разовый толчок крови в мозг, оглушающим выстрелом и я спиной вжат в грудь Лёши. Ещё только выдыхаю, на грани потери сознания, потому что фокус от ужаса и паники плывёт. С кислородом втягиваю носом страх, успокаиваясь чужим теплом. Кроме нас троих в камере ещё двое. Они тощие, со злыми голодными глазами, похожи на нариков, сидящих, как минимум на героине. Затравленные взгляды, дёрганые движения. Жесть. Это не люди, всего лишь оболочки некогда сознательных существ. Не пугают, отталкивают своей одичавшей внешностью. Один бритый, с кривыми шрамами на груди. Второй - промокашка, с грязными кляксоподобными тату по телу. Под тонкой кожей обоих видны кости, вены, жилы. На них лишь низ одежды, выше пояса нагие и их это не смущает. Меня тоже, но выглядят они дерьмово. Словно два претендента в мумии. Ясно - шестёрки, отморозки, упыри.
Снова дверь. Снова скрип. В камеру вталкивают вялого, еле живого Баклана. У того подламываются ноги. Он не может оторвать глаз от пола. Жмурится, мотает головой, будто пытаясь очнуться от кошмара. Кожа местами посинела. Кровоподтёки, царапины, фиолетовые пятна синяков. Тело знобит крупной дрожью. Губы поджимает, уже привычно прижимая к груди сломанную руку, как птица с подбитым крылом.
Дрожу. Слишком сильно. Слишком явно. Слишком... Да, тут всего СЛИШКОМ! Жук крепко держит, словно боясь, что я сорвусь к побегу. Жмёт к себе, притискивая кольцом рук по телу, и жарко шепчет на ухо:
- Смотри!
И я понимаю, что чтобы не случилось, я не-с-мо-гу отвести глаза!
- Держи, Холера(6), - треснутым голосом крякает бритый.
- Без базара(7)! - Скрежещет сухим голосом промокашка.
Они хватают упирающегося и дёргающегося Баклана за руки, причиняя тому боль. Лицо зэка искажается жуткой гримасой, но он старается не произносить звуков. Не хочет падать ещё ниже, чем есть. Надо отдать должное такой самоотверженности. И всё же скулёж срывается с губ, как камень с обрыва, когда сломанную руку заключённого выгибают в сторону. В глазах влага слёз и страх предстоящего.
Всё слишком быстро. Почти неуловимо. Скачками движений и слов. В ушах пульсирует звук, словно фоня в проникновении в тело.
Баклана толкают грудью на стол, распиная на поверхности, вновь задевая руку. И капли алого разбавляют приторную белизну пола ярким пятном, текущим из открытого перелома. Зэк орёт, брыкается, стараясь уйти от агонии. Но его крепко держат, а я молю только о том, чтобы он нырнул в болевой шок. Но видимо судьба к нему не благосклонна. Слёзы дорожками из глаз, я вижу их блеск на осунувшихся щеках парня, когда тот вертит головой. Паника, визг, всё сливается громким звуком в небольшом помещении и нет выхода вибрации воздуха, все ноты умирают тут. Рыба стаскивает с парня штаны, при этом курит, азартно блестя глазами, зажимая никотиновую тварь губами. Он пинает по ногам Баклана, чтобы услышать, как тот пищит, хныкает, теряя гордость. Самоуважение. Человечность. Ломается под гнётом страха и банальной мести.
Баклан мотается телом, елозя по столешнице, а двое незнакомых хищно сжирают его взглядами, скалят зубы в подобии улыбок, явно наслаждаясь болью и унижением заключённого. Холера всё больше и больше выворачивает распятому руку, сломанную руку, хотя в этом нет необходимости. Он это делает из чистого садистского удовольствия, ублажая внутреннего невменяемого зверя.
Дышать трудно. А слюна по вкусу - гнилой апельсин. Между волосков на голове крадётся влага, этот ебучий пот меня раздражает, но не могу шелохнуться, не могу и слова сказать, и заставить себя зажмуриться тоже не могу, хотя про себя повторяю: не смотри, не надо!
Рыба фыркает, втянув в себя сизый дым и тут же тушит остаток сигареты о задницу Баклана. Визжит. Запах пали. Обугленная ранка. Отморозки ржут, гогочут. Я же стараюсь инстинктивно уйти от зрелища, отступая назад. Было бы куда. Жук крепко держит, и кажется, что ему по барану всё происходящее, а я чувствую, ощущаю расплавленной неверием происходящего кожей, что сам плачу.
- Шизик(9), смотри-ка... - что-то объясняет Холера бритому.
Не понимаю, звуки будто сквозь вату и толщу воды одновременно, резонируют, гудят внутри, отдаваясь пресловутым эхо. Силюсь расслышать, хотя сам не понимаю зачем, но не выходит. Нарики что-то друг другу кричат, перекидываясь явно сальными фразочками, и ржут, как кони.
Нет. Не хочу видеть! Не хочу слышать! И знать НЕ ХОЧУ!!! Я понимаю Баклана, как никто. А он рыдает.
Грубые улыбки. Смешки. Неясное мне веселье, словно мы здесь на праздник собрались. Жестокие движения. Грубость происходящего. Пальцы с натянутой на них резинкой в анус. Мерзкий надтреснутый звук, словно сама материя бытия рвётся где-то рядом. Резко. Сильно. Без смазки, на сухую. До упора. Уже толкаясь внутрь кулаком, но тот не проходит. Верещание оглушает. Рыба растягивает зэка. Понимаю, что не для комфорта обиженного(10), а чтобы свой член не сломать. В носу свербит, забивая перегородку, из глаз сырость, смаргиваю, мотаю головой, я всё ещё не верю в происходящее. Я не здесь, я этого не вижу. Это происходит не с моим участием. Нет. Нет. Нет. Штаны Рыбы расстёгнуты. Причиндал зэка висит вялой тварью, не желая вставать.
Хлюпаю носом. Жук сжимает руки сильнее, горячими объятиями, стискивая в своей мощи меня. И мне кажется, что я маленький мальчик, которого пытаются не дать в обиду, ограждая и защищая, но не позволяя спастись бегством, таким образом жизни уча.
- Смотри, - повторяет Лёша отчётливо и внятно.
Его голос будоражит, волной презрения по телу. Закусываю губу, чтобы не выть самому. Это неправильно. Противоестественно. Слишком аморально. Происходящее. Всё это. Оно слишком извращённо. Ненавижу этот день. Этих людей, похожих на скот. Эту тюрьму.
Рыба дрочит себе, сильно сжимая член в ладони и водя рукой взад-вперёд, неосознанно облизывая губы. Знать не хочу, что он себе сейчас представляет, чтобы его хер встал. Но тем не менее его движения даруют твёрдость собственной плоти и он смотрит... Смотрит, сука, на меня. Зэк натягивает резинку на орган, разглаживая по плоти.
Мотаю головой, глотая ужас и горькие дорожки слёз, они ожигают до глади выбритые с утра щёки.
Входит, врывается, буквально вламываясь в тело. Сразу. Сильно. До конца. До грёбаного шлепка яиц о ягодицы. Баклана гнёт. Зэк визжит на высоких тонах. Вздрагиваю, теряя твёрдость ног. Лёша обхватывает сильнее. Не пускает.
- СМОТРИ! - Приказ в ухо, в сознание, в душу, в тело насквозь, ржавой иглой, раскалённой до бела.
Крик. И я пугаюсь, потому, что это я кричу.
Рваные толчки. Завистливые взгляды отморозков по бокам от тела, теперь просто тела, у зэка больше имени нет(11). Рыба втрахивает его в стол, елозя по столешнице телом. Зэка мотает. Хрипит. Рыба мычит, наслаждаясь. Наркоманы радуются пиру. Меня уже просто лихорадит. И всё по кругу, будто нет спасения. Рычание на грани восторга, и тело гнёт судорогой наслаждения. Рыба имел его, казалось, минуту, но я уверен, что дольше, это я заблудился в часах/минутах, кажется, что и днях. Зэк вышел из распластанного заключённого, словно размазанного жестокостью и властью по столу, стащив презерватив и излился на зад заключённого, тут же вновь прикуривая сигарету. По ногам Баклана течёт. Алое - кровь, прозрачное - обмочился, белое - сперма. Грудь Рыбы надулась, наполняясь едким дымом, и тут же выдох, слишком громкий и чёткий на фоне хлюпанья и сопения изнасилованного зэка. Баклан дёрнулся в чужих руках и Рыба тут же вновь прижёг парня окурком. Потушил сигарету. О кожу. Разорванную кожу с ободранными в кровь краями. Кожу места проникновения. Почти заталкивая сигаретный бычок в анус.
Меня передёрнуло. Желудок подступил к горлу. Запах меди звенел в воздухе, дразня отвращением рецепторы. И звон в голове не утихал. А по полу лужи. Лужи красного и прозрачного, смешанные в единое, где бордовое закручивается кольцевидным узором в незамутненном. Дерзкими пятнами заляпавшими пол. И зэкам от этого весело, ещё веселей, чем вначале. Тем двум, что с таким упоением участвовали в произошедшем безумии.
В коленях дрожь, тело штормит, мотает, мне бы глотнуть кислорода. И тоже покурить дрожащими руками. И забыть то, что видел, просто взять и стереть из памяти влажной губкой с большим количеством едкого вещества именуемого моющим средством. Так хочется сейчас просто наглотаться хлорки, чтобы вытравить увиденное из себя, осевшее под рёбрами жалкими хлопьями пепла с ароматом почти разложившегося трупа. Кожа чешется. Везде. Новый вид нервного стресса. Этот сильнее. Мне кажется, что под кожей опарыши и они ползают, ползают, ползают, раздражая. Хочется их выдрать из себя, вырезать. Пусть через боль, но лишь бы успокоить тело. Организм сдаёт, он сопротивляется, отторгая увиденное и тут же, словно в насмешку или мне на зло жадно впитывает в себя это действо, раскладывая произошедшее по полочкам памяти, отравляя организм заразой, что навсегда укоренится внутри.
Холера и Шизик ржут, буквально захлёбываясь сухим смехом. Здесь душно, слишком душно, приторно, это склеп. Ни окна, ни вентиляции. Просто комната, просто стены, глухое помещение белой гробницы.
Баклан рвётся из чужой хватки, беснуется телом и всем своим существом, крича, срывая голос, воздухом царапая горло. Слёзы не прекращая хлещут из покрасневших опухших глаз, на таком же распухшем, раздутом истерикой лице. Кажется, что и сами слёзы с влагой крови. Нет. Это у него нос разбит, он сам им приложился к исцарапанному кем-то до зэка металлу столешницы, пока лютовал в грязных руках ебанутых зэков.
Я тупо зависаю, вяло отмечая, что заключённые меняются местами. Что Рыба сгребает Баклана за сломанную руку, просто держа её в захвате. Что в опущенного входит шрамированый. На голую. Без презерватива. Не брезгуя. Наслаждаясь видом крови на своих члене и бёдрах.
Крик. Визг. Хруст во вновь сломанной конечности. И глаза в глаза до отвращения. Рыба смотрит на меня, в меня, не отрываясь, словно читая меня, как открытую книгу, не улыбаясь и не удовлетворяясь происходящим, просто смотрит... словно с сочувствием. Только кому? Его взгляд слишком тяжёлый, словно в самый центр души, словно пачкая и загрязняя её неосязаемую, но такую, сука, реалистичную эфемерную оболочку. Разрушая идеалистическое течение субстанции. И я чувствую, как он пачкает меня, изнутри, своей необъяснимой агрессией и жаждой насилия.
Мне не страшно. Мне не больно. Я пуст внутри. Будто только что умер.
Боже, что происходит? ЧТО? За что? Зачем? НЕ ХОЧУ!
Апломб сорвало, словно в грудь полную чистого кислорода бросили промасленную ветошь(12). Я захрипел, обдирая криком горло, чувствуя, как слёзы хлещут, опаляя, из глаз. Чувствовал, как в висках пульсировало от давления, от осознания происходящего, от того, что я не знаю, что мне делать и как мне быть. А рот так и не закрывался, слюна по подбородку вниз, и я мотаю головой, чтобы не смотреть, не видеть, не запоминать происходящего. Трясёт, бьёт частоколом, лихорадит безумием. Словно хождение по мукам, словно схождение с ума. Не успеваю вдохнуть, как тут же выдыхаю в крике.
И Баклан кричит. И визжит, как резаный. Смех нелюдей вклинивается в подсознание, запечатлеваясь.
Рвусь из рук Жука. Сам не знаю зачем, но мне надо. Надо свободы. Надо вдохнуть. Надо выйти отсюда. Не пускает и снова кричу, брыкаюсь, истерю, как ненормальный, проклиная всё и вся, отвергая саму мысль, что я тут.
Баклана сдирают со стола. Рыба просто курит в стороне, наблюдая за всем, будто он не с нами. Зэка уже не нужно держать, видно, что он выдыхается, да и некуда ему деться. Это помещение - чистая изоляция. Пол тут же пачкается новыми пятнами, лужами, разводами крови.
Кричу на пределе сил, уже просто выпрыгивая из рук Лёши, болтаясь стервой на месте, стараясь разорвать обод лап.
"Приговорённого" ставят на колени. Лицом ко мне, от чего на миг замираю, так и открыв рот, но не возопивши. Я даже не чувствую, что во мне идёт ток крови. Боже, Баклан - сплошное месиво, кусок синяков и гематом. Кожа распухла, синяки, царапины, разводы, скулит и подвывает. Шизик подскакивает спереди, и схватив парня за разбитый нос, с силой бьёт того по лицу.
- А чтобы не кусался, лошара, - выдыхает зэк и тут же врывается в рот парня своим достоинством, хотя я бы предпочёл, чтобы между ног у него был недостаток. Недостаток члена!
Они - изверги и это не месть, это первобытное совокупление. Наркоманы вдвоём тупо трахают, тупо тело. Баклан уже не соображает где он и кто он, почти вися в воздухе с закатившимися глазами. А я стою и смотрю, и понимаю, что этот мир, мир тюрьмы не так хорош и не так прекрасен, как я себе представлял. Что нет здесь ёбаной романтики и всё то, что я видел раньше - грёбаная мишура, лишь пыль в глаза. Вот он настоящий мир, когда хищники выходят на охоту, когда падальщики подбирают остатки дичи и используют её по своему усмотрению. Когда люди уже не люди вовсе. И даже не животные. А просто телесные хрени без души, без сердца, без совести и сострадания. И я понимаю, я, блять, всё понимаю, ОН поступил со мной так же. Знаю, что так бы и было, и он бы этим гордился потом. Моим изнасилованием. Но всё равно не могу принять такую жестокость. Не могу смириться с ней. Не могу видеть этого.
НЕ МОГУ!!!
Холера хватает баклана за горло, всё ещё въезжая в него своим естеством, всё больше уродуя зад заключённого. Дёргает парня чуть на себя и начинает душить. Тот давиться воздухом, давится членом Шизика, что так и продолжает долбить его в горло, пытается вдохнуть. Хлюпает сломанным носом. Слепо шарит языком во рту, напрягая мышцы шеи. Скребёт почти обессиленными пальцами по полу в склизкой собственной крови, пытаясь выжить, пытаясь сохранить своё жалкое бессмысленное существование, не понимая, что так продляет свой ад. Глаза всё шире и, я будто слышу, как с надрывным, надсадным звуком/хлопком рвутся капилляры в его глазах, окрашивая белки в ярко-алый. Слышу это сквозь смех, сквозь рычание, сквозь крик.
Снова. Мой. Крик.
Как удар по перепонкам. Новый рывок и новый захват. Уже не стою, вишу в руках Жука, карябая лёгкие резкими глотками спёртого воздуха. Ноги предали совсем, я сполз вниз, на колени, стараясь успокоиться. Но не могу. Просто не могу прекратить кричать. Не выходит. Не получается остановиться и перестать плакать, не могу не рыдать. Это всё слишком для меня. И слюна из рта с комками желчи. Тело содрогается в конвульсиях, но меня не рвёт. Даже это не выходит!
- За-а-а-асем? - Язык еле ворочался между зубами и нёбом, - Засе-е-ем он это з-е-е-елал? - Странное чувство вины охватило моё сознание, будто я в силах помочь, но и то, что "мстители" правы, я тоже признаю. - За..че..е-е-ем, - бездушно хрипел мой голос, которого я не узнавал.
Я шатался на коленях, только благодаря Жуку держа подобие вертикали остатков своего разбитого зрелищем тела, а он всё так же крепко меня держал, не позволяя свалиться рядом. Лёша рыкнул на парня перед Бакланом и тот матерясь отошёл в сторону. Лицо зэка перед глазами, мы почти на одном уровне по высоте расположения тел.
- Потому что ты МОЙ визави, - прорычал мне в ухо Лёша, - потому что опустив тебя, он бы кинул пятно на меня. И тогда мог бы посягнуть на моё место в тюремной иерархии. Потому что он хотел получить ТЕБЯ. Потому что ты МОЯ слабость. Слабость! Во ВСЕХ смыслах! - Уже орал Жук, перекрикивая звук хруста второй сломанной Шизиком руки зэка и глухих попыток визжать от боли в никуда сорванным горлом, отхаркивая кровь.
Баклан уже не был похож на человека, он был раздавленным, переломанным, чуть дышащим организмом. Да. Организмом без половой принадлежности, без души, без собственной жизни. Сопротивления нет и только брызги крови на каждом неровном выдохе с ошмётков в мясо разбитых губ. Крови, которой так много на полу, на стенах, на одуревших от власти над ним заключённых.
Боль в шее. Аккурат под затылком. Тиски чужих пальцев. Так остро. Так ярко. Так живо. Так сильно. Слишком. Слишком больно. Голова почти с хрустом назад. Жук зол, он в ярости, почти как тогда, шипит и орёт мне в самое лицо, брызжа слюной:
- Смотри, сучка! Смотри внимательно! Это за тебя. Из-за тебя! Ради тебя! Он платит за то, что посягнул на моё - ТВОЁ существование! За то, что коснулся. За то, что попытался. За то, что просто помыслил о том, чтобы взять тебя! И так будет с любым! Смотри и запоминай!
- Н-но ведь мож...но был..ло и по-др..уго...му... - прохрипел я, чувствуя, что сил почти не осталось.
- Можно, - легко согласился Жук. - Можно было его просто в душевой пырнуть в живот осколком лампочки. И толпа зэков дала бы показания, что парень просто испугался взорвавшейся светилки (это не редкость здесь), просто оступился, поскользнувшись на куске мыла (тоже норма) и просто упал на осколки, разодрав себе живот. Но так не интересно. Так СКУЧНО! А то, что происходит здесь - наглядно и поучительно, для тебя и остальных. Так что вникай в суть! - Отчеканил Лёша.
Не могу. Держусь в реальности на нитках, которые рвутся на глазах.
Баклан уже без сознания, но его тело всё равно продолжают трахать. И это мерзко.
Мотаю головой. Не хочу это видеть. Не хочу этого знать. И запоминать я ЭТО не хочу. Мне это не нужно! Сопротивляюсь.
Промокашка хватает зэка за уши.
Всё плывёт перед глазами.
Слышу отчаянный вой, не похожий на голос человека, но он принадлежит ему. Человеку. Когда-то... В прошлом...
Тошно. Слабость. Круговерть. Спасительная тьма. Но даже в ней я беснуюсь, крича, моля меня отпустить.
Хочу забыть...
Тело качает. От лёгкого тепла приятно. Воздух. Свежий и прохладный. Приоткрываю опухшие и слипшиеся веки. Чувствую, что меня несут. На руках. Смотрю, сосредотачиваясь. Мы в коридоре, здесь тенет холодком. Фокус пойман. Жук. Он улыбается мне, так нежно и так проникновенно. Заебись, меня тащат, как кисейную барышню. И я снова считаю звёзды параллельной вселенной. Они такие яркие в чуждой мне темноте.
- Ммм... - только и могу, что застонать.
Открываю глаза. Я в камере. Все смотрят на меня. Нет, не с испугом или беспокойством. С любопытством. Будто я диковинка какая. Убить бы всех, от их взглядов противно.
- Очнулся? - Легко спрашивает Элай.
- Угу...
- Ну, хорошо, - отзывается Пастырь.
И всем реально абсолютно посрать на меня. Вопросы риторические, чтобы просто заполнить неловкую тишину, вызванную моим пробуждением и разрядить атмосферу некого напряжения.
Сажусь на пальме, осматривая камеру. Все так таращатся. Отца нет, но я этого будто не замечаю. Не до него сейчас. Рыба смотрит на меня с жалостью. Не могу видеть его. Отворачиваюсь. Слишком резко. Слишком быстро. Кто-то что-то говорит, но в голове лишь звон. Я перенервничал. Это плохо. Ничего не вывожу. Пытаюсь сосредоточиться, но словно в жутком опьянении, пойманный зловредным мороком, не нахожу в себе сил сконцентрироваться. Кто-то дёргает меня за ногу. Вздрагиваю. Тут же лягаюсь. Лодыжка в захват. Смотрю. Рыба. Если бы это был кто-то другой, меня бы уже усиленно пинали скопом.
Боже!
Подавляю в себе желание отпрыгнуть в сторону. Вижу по его губам, что он что-то говорит. Не слышу. Мотаю головой. Резкий звон в ушах и меня стаскивают вниз.
- На выход! - Видимо не в первый раз орёт вертухай.
- Ты на пол часа так завис, - осторожно говорит мне Рыба, - собирайся, вас возвращают в вашу камеру.
Пастырь и Жало быстро собирают свои вещи.
- Не смотри на меня. Вообще. Никогда! - Шиплю я Рыбе, пытаясь шатаясь собраться и сам.
- Никто не узнает, - понимая о чём я, тихо отвечает зэк.
- Ты уверен? - Слишком насмешливо звучит мой вопрос.
- Я клянусь честью(13), - прошептал зэк.
- Я принимаю, - ответил я по уставу тюремного этикета таким же шёпотом.
Ещё три минуты и мы идём ровным строем к себе. Интересно, а с Отцом что? Потом узнаю. Как же голова-то болит!
Ура! Наша камера. Родные нары. Пиздец, но они реально родные. Я уже сам не свой от усталости, видимо не долго я был в отключке. Плевать. Главное, что я - тут, а тут и дышится проще. Вертухай положил на мою шконку блок сигарет и молча ушёл. Как мило. Жук, сука. Не хочу брать эти сигареты. Потому что они от него. Потому что это подкуп. Потому что... я мудак. Он и раньше мне их давал. А сейчас я просто зацикливаюсь. Блеск, а теперь я за него ещё и заступаюсь. Мне лечиться надо. Нет. Мне надо покурить. Противоречия лютуют внутри. Сигареты, как подношение и как подачка. Мне это претит. Но курить охота, а по-другому мне никотин не добыть. Ну, можно отсосать кому-то в душе, но на это я не пошёл бы, даже если бы за моей спиной не стоял надменный властный Лёша. Поэтому, словно голодный, хватаю блок, разрывая слюду зубами, рву одеревенелыми пальцами пачку, вытаскивая сигареты. Две ломаются. Плевать. Кидаю на пол. Дрожу. Трясёт. Воспоминания ебучим девятым валом сверху, неотвратимой грёбаной волной. Затягиваюсь и стону от боли в голове. Не могу. Меня разрывает. Да что же он творит?
Тянет воздухом. Резко. Мимо меня. Голову вправо. В камеру входит... Кент.
- Ты какого... - глотаю мат, - здесь забыл? - Хриплю от дыма попавшего не туда и кашляю, ощущая влагу на глазах и щекотку в носу.
- Я ваш новый сокамерник, - просто отвечает тот и тут же вступает в разговор почтения и уважения с Пастырем.
Докуриваю четвёртую и только тогда поворачиваюсь. Кент на верхней шконке. Лежит на животе, читая книгу.
- Зачем? - Тупой вопрос.
- Жук договорился о моём переводе, - и смотрит на меня испытывающе.
- Зачем? - Как заевшее слово. Оно из-за воспоминаний причиняет боль, но нет сил придумать аналог.
- Чтобы охранять тебя.
- Следить за мной, - исправляю я его.
Пожимает плечами.
- Жук имеет на это право, - и снова утыкается в книгу.
Пиздец, теперь у меня появилась живая тень.
Интересно, есть ли возможность, что я сейчас усну и не проснусь?
Не знаю, но я решил проверить, заползая наверх, даже не располагаясь, как следует. Просто рухнул поверх подушки и одеяла без постельного белья.
- Боже, огради меня от снов. Умоляю... - пробормотал я, засыпая на увлажнившейся опоре свалявшейся фигни.
_____________________________________________________________________
От Автора:
1. Рейв - англ. Rave — бред, бессвязная речь.
2. Кишка - коридор.
3. Отсыл к Чернобылю, Сталкеру и реальности. Расписывать не буду, но, если кому интересно, ищите оф сайт Чернобыльских диггеров.
4. 4 стены + пол + потолок.
5. Кто исправит, тому в глаз. Гуглите нахер! (<- Буга-га!)
6. Множественная личность — психический феномен, при котором человек обладает двумя или более различными личностями, или эго-состояниями.
7. Холера - кличка унизительного характера, говорящего о персонализации объекта, как о постоянно болеющем субъекте.
8. Дословно (в данной ситуации, но возможны вариации в зависимости от ситуёвины) - заткнись и действуй. (И тут я ржу, а время пять утра все спят, но значение этого пункта натолкнуло на мысль о группе в ВК - "Заткнись и отдайся!". Ну, ппц в тему вспомнилось ХD).
9. Кличка данная из психологических особенностей личности.
10. Тоже самое, что опущенный.
11. Не, имя разумеется остаётся, но на момент происходящего, зэк стал просто "дыркой для траха", поэтому я и написала именно так.
12. Народ, я имею в виду именно ЧИСТЫЙ кислород!
13. Клятва - это данное осужденным слово (слово чести), которое необходимо сдержать.
В криминальной субкультуре имеются свои специфические выражения, связанные с понятием "клятва": божба - клятва, божиться (забожиться) - клясться (поклясться), пробожиться - нарушить (не выполнить) данную клятву. Как правило, клятвы в преступном мире имеют асоциальное или криминальное значение и звучание.
Клятвы носят бескомпромиссный и зачастую суровый характер. Этим достигается укрепление сплоченности криминальной группы, так как обычно пробожившийся выполняет (или его заставляют выполнять) какие-либо асоциальные действия в случае невыполнения им или нарушения данной клятвы. Лица, не выполняющие данной ими клятвы, как правило, переходят на низшие ступени (часто на самые низшие, т.е. в категории обиженных, петухов и т.д.) в преступной "табели о рангах". Особенно большую роль клятвы играют среди несовершеннолетних преступников, где за их выполнением (невыполнением) следят особенно строго.
Клятвы условно можно разделить на следующие группы:
- общие клятвы, когда лицо клянется следовать тюремным законам и традициям, не вступать в состав актива, не иметь никаких подозрительных дел с правоохранительными структурами (кстати, об этом будет дальше в тексте, так что - запомнили мысль!) и т.д.;
- частные клятвы, когда поклявшийся должен исполнить данное им обещание по конкретному делу, например, вовремя отдать картежный долг;
- проверочные клятвы, когда в ответ на обвинение в допущенном проступке (запоронном косяке) обвиняемый клянется своей честью и своим положением, что он не допустил нарушения неформальных норм и правил.
Итак, Рыба дал Масику частную клятву, и если тот не выполнит её, то Рыба будет жестоко унижен и переведён в самый низший ранг. Разборки о невыполнении частной клятвы могут быть, как тет-а-тет, так и при народе.
Комментарий к - Одиннадцатая глава -
Ааааа!! Терминология! Я скоро умом тронусь, столько инфы в моей голове не хранилось даже, когда вышку получала. Ппц, просто! У меня уже в речи с Волком феня проскальзывает. Ему-то ржачно, а мне - ни фига! (( Надеюсь, на работе начальнику чё-нить такое не вякну! ХD
Кстати, как раз учась на высшем, мы изучали один интересный случай, я про него расскажу в следующей главе. Это будет история осуждения Холеры и Шизика. И-и-и-и... Тада! Будет стори соседа))
Так же, для особо ретивых, в следующей главе обосную, почему Баклан был в сознании на протяжении всей "пытки".
========== - Двенадцатая глава - ==========
В напряженной тишине, я потащил себя из дыры, в которой снова оказался, выкарабкиваясь на поверхность, подальше от испепеляющей в центре моей груди агонии. Распахиваю глаза, резко садясь и подпрыгивая на месте. Темно, страшно, я в поту, пытаюсь дышать, просто дышать... В последнее время сны - кошмары - стали неотъемлемой частью ночи. Ненавижу их. Эти крики, эту боль, краски алого с резким ароматом крови, всё это преследует меня. Сны, как безысходность, тошнотворная и тленная.
Со времени расправы над Бакланом прошло чуть больше недели, девять дней, если быть точным. Да, я считаю. Для себя, просто, чтобы знать, чтобы помнить, что может случиться с любым из нас. От шага не в ту сторону не застрахован никто, можно просто сказать не то слово, всего одно, совершенно случайно и оказаться на месте Баклана. Ужас? Да, ужас, он прокатывается по мне холодной липкой волной, жаля кожу, вгрызаясь в неё.
Снова валюсь назад, на тонкую подушку, под одеяло-задохлика и усиленно пытаюсь склеить веки, ментально вызвав сон. Не выходит. Знаю, что не выйдет, но всё равно пытаюсь. Знаю, что напротив лежит Кент и он сквозь щёлки век смотрит на меня. Просто следит, наблюдает, словно подстраховывает. Зэк всегда спит чутко и просыпается от малейших колебаний в камере. Наверное, со временем здесь все так спят, просто из страха, вызванного угрозой их жизни или ещё чего. Не важно, мне это сейчас не важно. Мне страшно закрывать глаза, но я закрываю. Так надо. Надо отдохнуть. Надо провалиться во тьму, вот только в этой тьме есть большой и страшный зверь - воспоминания - и самое херовое то, что мозг уже стёр какие-то подробности случившегося, нарисовав в пробелах памяти что-то от себя. Грёбаная взаимозаменяемость действий. Как будто без этого страданий и боли мало. И теперь эти воспоминания стали чем-то слишком личным.
Гадство!
Трель сирены на подъём звучит привычно. Уже не раздражает - радует, что можно сбежать в реальность из мира снов. Блять, я щас сам от себя ржать хочу. Это ж надо, а - начать жить настолько иначе. Ведь обычно всё наоборот. Обычно хочется спрятаться от проблем и бытности под одеялом, крепко смежив веки, а я не от мира сего, стремлюсь к противному(1). Вздыхаю - я слишком устал, будто ещё только что была середина ночи. И бац - уже утро. И куда вышло время? Я, как обычно, молча умываюсь, молча курю, молча ем, снова курю, молча иду на работу в соседний корпус. Всё так же молча крашу стены, всё так же молча курю, просто молча существую. Потом так же молча возвращаюсь в свою камеру, молча обедаю, молча забираюсь с ногами на шконку, молча читаю "тюремный устав". Если честно, то я ожидал, что после увиденной расправы над зэком, буду более серьёзно переживать. Думал, что буду бесноваться и изводить себя. Но нет - меня всего лишь мучают сны. Да, я абстрагировался от внешнего мира, немного замкнувшись в себе, но быть социопатом, не способным теперь адаптироваться к человеческому социуму - это уже слишком! Хотя... это лучшее из всего, что можно придумать, лучше так, чем истерить по углам, тихо сходя с ума психической уравновешенности, вызванной внешним неприемлемым личностью человека раздражителем.
День тоже кончился молча. И я так же молча умываюсь, молча ложусь спать. Меня никто не трогает, не тыркает и мы ни о чём не говорим. Здесь не принято навязывать себя и я этому рад. Работа отвлекает. Кент работает в паре со мной, его присутствие в моей жизни стало привычным и даже неотъемлемым. Он тихий, спокойный, не напряжный. Будто его и нет рядом. Жук приходит к нам каждый день, я чувствую его взгляд, но мы не видимся, словно он смотрит на меня издалека. Порой кажется, что сквозь стены, и это просто взрывает мозг мелким крошевом дешёвого красного кирпича. Мы так же не разговариваем и пока что это радует. Я просто не знаю, КАК посмотреть ему в глаза. Боюсь увидеть в них... А я и сам не знаю, что я там боюсь высмотреть. Господи, я - сплошной клубок спутанных цветных ниток, которые цепляются за острые гвозди, пока ниточная сфера катится по дороге жизни. Он так же через "ноги" передаёт сигареты. Всё хорошо.
Чушь!
Всё хуёво. Потому что с каждым новым днём тишины и спокойствия я понимаю, с ужасом осознаю, что не важно то, что я видел. Не важно, как Жук обошёлся с Бакланом, который сейчас на больничке. Вроде. По крайней мере я это слышал на прогулке. Реально не важно то, что было, даже то, что случилось со мной из-за Лёши, а не Жука, на свободе. Даже это перестало иметь значение. Сейчас я чётко осознаю, что Лёша был на свободе, что та жизнь была "до". До суда, до тюрьмы, до новых правил, норм, законов, способов выжить. Сейчас идёт "после". И единственное, что действительно имеет смысл. Но самое страшное... Важным стало то, что я скучаю. Да, блять, я настолько уже привык, что ОН рядом, что я сопротивляюсь ему, что гоню от себя и что сдаюсь каждый раз. Я просто не могу без него, без простого общения. Пиздец, я как сопливая девчонка.
Снова ночь. Задыхаюсь, ошалело дыша, размазывая лёгкие по рёбрам изнутри. А кровь стучит в висках, лютуя, требуя от меня нервного срыва. Но я держусь, не могу быть слабым, я не имею на это права. Снова кошмар, я словно в постоянной агонии. Боже, не понимаю, как люди могут ТАК спокойно относиться к подобного рода вещам. Как можно принимать такую жестокость как данное? Как можно спокойно спать после такого? Я понимаю, что это мир ненависти и отчаяния, мир загнанных животных и вообще отребья. Здесь либо короли, либо рабы, золотая середина - мужики(2) - они есть, но их так мало. Мало тех, кто ни в чём не участвует. Мало тех, кто ни к чему не причастен. Для этого тоже должны быть причины. Я уже заметил, что хочешь ты того или нет, но тебя втянут в какую-нибудь заварушку. И это ужасно. Здешний мир - сука, и всё же... И всё же, здесь лучше, чем на воле и от подобного рода мыслей ломает, как никогда.
Снова обнимаю тощие коленки, утыкаясь в них носом, снова дышу через силу, под зорким наблюдением Кента. И снова думаю о том, что я просто хочу выспаться. Сам не замечаю, как проваливаюсь в липкий сон, который не дарит успокоения и отдыха. Хотя, на этот раз без сновидений. Но чёртово утро вновь наступает слишком быстро, не дав телу желанного расслабления и неги. Ебучая трель, расстрелял бы динамик! Отстранёно понимаю, что все мои движения дёрганые и напряжённые, внутри неприятно и откровенно говоря херово. Побрился через силу, только потому что ненавижу зарастать. В зеркале живёт демон, ага, демон жертвы Осве́нцима(3): тощий, бледный, с кругами под глазами, сами глаза злые, внутри бушует ураган ненависти. И что я так ненавижу? Наверное не что, а кого - себя. За то, что так сильно всё принимаю близко к сердцу. Не дело это для мужика, тем более зэка, но изменить свою суть, свою природу, вот так вот запросто - не могу. Да и не хочу. Так, по крайней мере, я точно знаю, что я не здешний отморозок без внутреннего духа, а хотя бы некто человекоподобный. На громкое слово "личность" я уже точно не тяну. Не сейчас. Не в таком раздавленном виде.
Надо просто пережить период боли и тогда я стану снова самим собой.
...Я надеюсь...
Безвкусный завтрак. Ем, потому что просто надо, а то организм совсем сдаст позиции. Жало жестами спросил всё ли у меня хорошо, кивнул в ответ и даже улыбнулся. Улыбнулся... А я это умею? Открытие этого факта шокировало меня. Надо же, как быстро я забыл столь простой мозговой процесс. Знаю, что его Пастырь подослал. Сокамерники видят, что меня ломает, но не лезут ко мне. Это не нужно, не им, ни мне. Мы не друзья и не побратимы. Да и вообще, тишина здесь привычна. Всё тот же вертухай, он здесь уже третий день пашет. Всё тот же блок и та же краска. Работа уже не успокаивает. Раздражает. Запах бесит и от него крутит желудок. Сигареты не спасают. Вообще ни от чего. Хочется кинуть пачку под ноги и с силой растоптать. Да глупо это. Не поможет и ничего, кроме моей же дурости, мне не докажет. Я и дышу-то словно через силу. И глаза. Тёмный тяжёлый взгляд в спину. Я знаю, что ОН здесь, что он смотрит, что он наблюдает, издалека, касаясь только взором. И это тоже злит!!! Ожесточает, выводя из себя. Слишком сильно бесит, потому что я хочу, чтобы он сделал первый шаг, чтобы подошёл поговорить. Знаю, что и сам бы мог дать Жуку знак, если уж духу не хватает на то, чтобы самому к нему подойти, но... Но и этого я не могу. Не могу пересилить себя. Я словно весь из холодного и шершавого бетона, который тяжестью воспоминаний затопил меня изнутри. Но, вопреки всему, я просто соскучился по общению. По общению с ним, потому что он не такой, как все. Потому что он меня знает как никто другой. Потому что у меня слишком много вопросов, ответы на которые дать может только он. Потому что... Бляяя, мне пора лечиться.
Алексей всегда называл меня Масик. С самого первого раза, с того простого и обычного знакомства, когда Маришка за руку приволокла меня к его компании у аудитории дисциплины корпоративных финансов и просто сказала:
- Знакомьтесь, это Максимилиан. Он мой парень и ЭТО не обсуждается!
- Что ж, приятно познакомиться, Масик, - слегка сощурив глаза, отозвался парень в чёрном, протягивая руку для пожатия и это разрядило обстановку. Было чувство, что враждебность плотным туманом заволокла воздух в те жалкие секунды заминки до его ответа. - Меня зовут Алексей, - просто ответил он и Маришка счастливо сияя глазами и нежной улыбкой, так радостно и так чувственно прижалась к моему боку, обнимая меня своей тонкой рукой.
А он улыбнулся. Лёша. Меня несколько смутила фраза "и это не обсуждается", но позже я понял, что девушке трудно было с кем-то встречаться, потому что Лёша пас Мари, как ненормальный, ограждая от целого мира и каждого человека в частности. Нет, я об этом, конечно, слышал. Слухи - от них никуда не деться, но думал, что чужие домыслы слишком преувеличены. Оказалось, что все шепотки были лишь малой толикой правды. За девушкой многие вились хвостом - понимаю: она весёлая, забавная, по-своему красивая и довольно отзывчивая особа. Но Лёша... Для Алексея Маришка была больной темой, он и сам бы нашёл ей парня, если бы Мари, когда-то давно, не взбрыкнула, наорав на парня, что и сама может решить с кем ей спать. Тогда он ей уступил, а теперь пообещал познакомиться со мной поближе. Мы много общались, просто разговаривали, ни о чём и обо всём сразу. Тогда он мне сказал, что я могу составить достойную партию Мари, думаю, это был комплимент. Я не знаю, чем я его тогда так зацепил, но парень также сказал, что будет за мной следить, и если я посмею обидеть девушку, то... Ну, и так ясно, что меня просто по стенке размажут, в назидание остальным и во имя пресловутой мести. Ага, весёлые обои с выпуклым рисунком анатомии человека. Нет, мы не стали с ним друзьями, хотя я пытался, я правда хотел быть с Лёшей на равных, но однажды он просто прижал меня к стене и абсолютно бесстрастным голосом сказал, что у каждого своё место в жизни. Так вот, моё - не в их среде, наши лиги разные и тот факт, что Мари предпочла именно меня другим - не говорит совершенно ни о чём. Понимаю, Лёша просто защищал своё, своих друзей-семью, а я был посторонним элементом. А может он с самого начала знал, что я чёртов лгун и всё неправда? Всё то, чем я себя являл в его глазах? Я часто забывал, что я рядом с ними лишь на птичьих правах. Как дурак, я часто и сам верил в то, чего не было. Идиот. Но мне так хотелось быть значимым, а на деле - я был просто парнем. И всё.
Ложь! Всё было совсем не так!
Задумавшись о личном я не сразу замечаю криков боли и мата с другого конца коридора. В мир настоящего меня возвращает окрик вертухая:
- Носом в стену!
И мы встаём: я, Кент и Жало, который был неизвестно где, пока мы с Кентом батрачили. Утыкаемся нюхалкой в краску, прижимаясь лбом к холодному, расставив ноги на ширину плеч и сильнее стискиваем руки за спиной в замок. К нам уже спешат ещё охранники, они становятся рядом, словно верные псы правопорядка, держа в руках дубинки, готовые дать отпор нашему сопротивлению, если таковое возникнет. А я плыву, нехотя возвращаясь из тумана мыслительного процесса, краем глаза замечая, как толстый вертухай ударяет дубинкой под колени Руби и тот тяжело, с одышкой и надсадным криком валится на пол. Град ударов кулаков и ног приходится на его бока. Видно, что бьют профессионально, не желая воспользоваться другими средствами устранения мятежа. Или что там пытался вытворить зэк? Руби корчится на полу, воя и закрывая лицо ладонями, хотя в лицо никто и не метит. Слишком палевно. Руби хрипит, кашляет, плюётся на пол куцыми каплями крови из разбитой от падения губы. А может он её просто прикусил. Кто знает. Мне не страшно, странно видеть такое, но не страшно. Я не переживаю, и не волнуюсь. Сейчас, видя ЭТО, я понимаю, что происходящее совершенно обыденно для этих мест. Понимаю, что нет ничего такого, что свора Дубин отрывается на зэке по полной. Нет ничего противоестественного в том, что заключённый отключился от очередного удара и лежит просто грудой мяса, лишь надсадно дыша в забытье. Вертухаи подхватывают его тушу под руки и тащат в неизвестном направлении. Мимо нас, кряхтя и ругаясь матом за его вес и неблагодарную работу.(4) Кто-то из них смеётся, что-то говоря другим, но я не вникаю в суть слов, меня больше мучает интерес к тому, что это только что было. Я не верю в то, что Руби - спокойный и прагматичной - мог вычудить что-то, благодаря чему заслужил столь скотское отношение к себе. Остальной путь по бесконечным коридорам проходит в тишине. К концу мучительно длинной "прогулки", я уже забываю про несчастного вора.
И снова ночь. И снова крики за окном. Они бывают не часто, но всё же проскальзывают в тиши чёрной мглы на фоне звёздного неба. Я так и не узнал, что они значат, всё время забываю уточнить. И смех, он разносится резонансом по помещениям, где, кажется, сама жизнь застыла на месте.
Шорох с противоположной стороны камеры и я слепо щурюсь, пытаясь рассмотреть его источник. Страшно? Наверное... Я уже сам себя не осознаю, потерявшись между пресловутыми колючими иллюзиями и чёрной обугленной реальностью. Тень перед глазами. Шарахаюсь назад, ударяясь затылком о стену. Боль искрит в голове, нудная и звенящая, царапает череп изнутри, будто рвётся наружу, словно скулит, прося отпустить.
- Тише, это всего лишь я, - осторожно говорит Кент, поднимая руки вверх. И я вижу в отблесках света из занавешенного окна его фигуру, - одолжи сигарету, а то курить хочу до-не-могу(*), а у меня кончились, - голос хриплый, виноватый, уставший.
В этот момент мне его до чёртиков жаль. Не в том плане, что у зэка курево кончилось, а в том, что он сейчас здесь выглядит лишним. Здесь - это в яви, ему бы в царство сна. И часов двенадцать без перерыва, чтобы просто привести в порядок раздолбаный заботами организм.
- Угу, - отвечаю заторможено и пространно, шаря рукой под подушкой. Там есть заточка, пальцы вскользь касаются её, и есть "Честр", достаю пачку, протягиваю. Мне не жалко никотина. Кент не то чтобы друг, но как-то близок мне. - Что это за крики? - Спрашиваю у него таким же хриплым голосом, как и у мужчины, тут же прочищая горло кашлем. Спрашиваю, чтобы нарушить пресловутую тишину.
- Это зэки, они кричат: Тюрьма! Дай мне имя!(5)
- И? - Я реально не понимаю сути, просто сажусь на койке, свешивая ноги, разминая их после затёкшести сна. Кент кивком головы показывает на свободное пространство пальмы рядом со мной, одновременно прикуривая. И я молча даю согласие, мотнув головой вниз. Прыжок и парень сидит рядом. Он глубоко затягивается, а я понимаю, что мои губы чешутся - тоже хочется курить. Не отказываю себе в удовольствии, хотя от табака уже тошнит, такое чувство, что я только им и питаюсь.
- Когда-то давно, раньше... - затяжка, - зэкам имя давала сама тюрьма, а не заключённые. Это старая традиция. Ей мало кто следует, но есть и такие. Хотя, в последние полгода этот обычай, видимо, решил укорениться в наших стенах.
- И как это происходит? - Заинтересованно уточнил я.
- Новенький заходит в камеру и сам кричит фразу: "Тюрьма! Дай мне имя!", - пожал плечами Кент, - сыплются варианты и главный по камере выбирает одно из них, не заморачиваясь смыслом. Хотя изначально, кричали в окно, но вертухаи бесятся, поэтому орут в камере, в других камерах это тоже слышно, поэтому ответов со сторон летит много, - смотря перед собой рассказывал Кент.
- Но разве новеньких ночью сажают? - Попытался прояснить ситуацию я, ведь в три пополуночи вряд ли кого-то привезли со свободы.
- Нет, конечно, - тихий смешок Кента был похож на лающий кашель, - но ночью слышимость лучше.
- Ясно.
Глупая традиция, неизвестно, что может выпасть бедолаге. Хотя, это я сейчас знаю, а, будь я тем перепуганным-в-первый-раз-сюда-прибывшим, может быть поступил бы так же опрометчиво. Хотя, не думаю, что одни зэки намеренно и сразу желают другим зла. Хотя... Не все же здесь хорошие - и на козырных "должностях" попадаются суки. Что ж, удачи тем, кто в ней нуждается.
Тишина снова затянулась и нарушал её только хруст огонька, сжирающего пеплом тело сигареты. Мне всегда нравился этот звук, когда затягиваешься и слышишь, как сигарета тлеет. Есть в этом что-то эпическое. Бля, глупая мысль! Думая об эпическом, вспомнился небезызвестный зэк.
- Кент, слушай, а ты ведь знаешь, что случилось с Руби? - Осторожно уточнил я, затаивая дыхание и почти заглядывая в тёмные провалы глаз зэка. В этой тьме только очертания фигуры и видно. А сигарета уже сдохла за три тяги, блин, я так лёгкие посажу.
- Знаю, - почти выплюнул слово заключённый и кажется с озлобленностью или остервенением сделал новую тягу, крутя остаток сигареты в руке, не спеша выдыхать дым, словно специально наполняя рот горечью, будто стараясь ей перебить привкус обиды.
- И... что это? - Аккуратно озвучил я, подтягивая ноги к груди, хотя инстинкты кричали, чтобы я нырнул рукой под подушку, схватив за древко рукояти заточку, слишком опасно сейчас выглядел зэк. Казалось, одно неосторожное движение и он броситься крушить всё вокруг.
- Руби отправился домой, - совершенно спокойно ответил Кент и посмотрел на меня.
Не знаю, ЧТО он пытался высмотреть на моём лице, но шок там точно был.
- Эээ... Это его так "мило" на свободу выпроводили? - Кажется мой голос сел.
Не, я конечно не ожидал ковровой дорожки и невъебенных фанфар с праздничным шествием в стиле Марди-Гра, но избиение в коридоре перед выходом из этого гадюшника - уже перебор!
- Какой же ты ещё зелёный, здешней жизни не знаешь... - словно пожурил меня этими словами мужчина.
- Это я сейчас обидеться должен?
- Можешь попытаться, - в ход пошла вторая сигарета.
- И всё же? - Я даже голову склонил на бок, словно воробей, выжидая ответа.
- И всё же не все зэки таковыми являются. Не все здесь сидят, потому что их осудили. Таким был Руби. Он липово сидел, по липовой статье, с липовыми данными за плечами, с липовым сроком. Руби - так называемый наседка: мент, которого посадили на энное время в энную камеру, чтобы разговорить энную личность на энные данные, которые помогут энному делу(6).
- Что-то много этого энного встречается в твоём рассказе...
- Ну, я подробностей не знаю. Да и никто не знает, кроме Руби. Никто не знает и того, удалось ли ему получить необходимые для его дела данные, просто новенький узнал мента в душевой и пустил пулю, что он не тот, за кого себя выдаёт. Вот Руби и устроил представление, чтобы его как можно скорее отсюда вытащили - таких не любят. Ещё пара часов и его бы убили сокамерники. Конечно, позже парням пришлось бы не сладко, ибо вертухаи таких зэков опекают люто и мстят за них так же, но жизнь человека было бы уже не вернуть, - горестно ответил Кент, вновь втягивая в себя дым.
- А почему его просто не увели из тюрьмы? Почему именно с дракой? - Визгливым шёпотом спросил я.
- Видимо, в его камере возникли осложнения, вот он и полез на рожон, пока в ход не пустили яд или заточку. А то, что его вертухаи попинали, так это по протоколу. К тому же, не все охранники в курсе того, кто фальшивый, иначе давно бы уже своим покровителям-заключённым настучали про таковых за лавэ. Указать на такого зэка - это очень дорогая информация, - смаковал ответ зэк, причмокнув губами под конец фразы. Видимо, о "сладком"(7) задумался.
- И много здесь таких? - Робостью так и сквозило в моём голосе, а мозг отчаянно обрабатывал услышанное, переваривая в единую массу мыслей.
- Да не мало...
- А ты откуда знаешь про Руби?
- Тюремная почта, про него теперь знают все, - у Кента эта фраза вышла мстительной. Такое чувство, что он просто завидует вору, потому что тот уже дома... Блять, да не важно, что он там делает: хоть чай пьёт, хоть жену трахает, хоть носки стирает. Главное - что дома.
Я здесь не так давно, но слово "дом" уже стало для меня мифическим понятием, хотя я всё ещё надеюсь на положительную апелляцию. А у Кента также? А у других? Это для всех так же трудно смириться с жизнью здесь, или я один такой неудачник? Хотя, ведь и приспособился. Так чего я скулю?
- Ну, пиздец просто. И что мне ещё здесь предстоит узнать? - Взвыл я.
- Многое, Масик, многое... - вздохнул Кент.
А меня передёрнуло от того, что зэк назвал меня по имени. По моему настоящему имени, будто я был его братом. Так тонко назвал, словно слово само собой безмятежно слетело, будто с давно знакомых губ, не в плане поцелуев, а в плане личности человека. Стало неприятно, моё имя меня огорошило и вогнало в ступор. Видимо Жук что-то говорил обо мне своему побратиму. Глупо, но захотелось парня уязвить, узнать о нём больше, чтобы так же пнуть исподтишка. Не знаю, чего я так взбесился, реально не знаю, но слово "Масик" ему не принадлежит. Это моё. Личное. Моё и... Лёши. Даже не Жука. А именно Лёши.
- Слушай, я знаю, что подобное в тюрьме не одобряют, всё же это личное, но... За что ты здесь? - Решился я на давно интересующий меня вопрос.
- За убийство! - Такой хладнокровный ответ, что страшно.
- Чьё? - А, голос дрогнул.
- Жены... - только боль, ноты звуков голоса - сплошная кручина.
- Ненавидел?
- Любил, - тяжело вздохнул он и замолчал.
Одно слово. Всего одно. А я распахнул глаза и не знаю, как дышать. Не знаю, как спросить дальше. Не могу понять услышанного. Не могу принять этот факт. Он говорил правдиво, таким несчастным и жалким был голос зэка, что не было сомнений в правдивости слов, но... Неужели всему причиной обычная ревность?
- Расскажешь? - Вялая попытка его разговорить.
Грёбаное любопытство!
- А тебе оно надо? - Не резко, но горько.
- Да, - и я реально понимал, что мне нужно ЭТО знать.
- Ну... Я любил жену. Очень. И она меня. Мы были хорошей семьёй, без детей правда, всё ждали лучшего момента. Мы были на своей волне, часто шутили и прикалывались. Отлично всё было, - новая сигарета, в голосе режущая вены боль сквозь хрупко-стеклянную улыбку, - в тот вечер мы готовили. Ужин. Вместе. Как обычно. Стали стебаться. Она резала салат, я - мясо. Стали щекотать друг друга. Получилась так, что кто-то - я не помню кто первый начал, но второй охотно поддержал, - мы стали щекотаться кончиками ножей. Было весело. Очень. Пока Линда не дёрнулась и не напоролась на лезвие ножа. Метал вошёл в неё до середины лезвия, аккурат между рёбрами. И, знаешь, что самое ужасное?
Я помотал головой. Сердце забилось в горле горьким комком.
- Мы продолжали смеяться. В смехе была боль, слёзы, паника, нервы - всё! Было всё, кроме настоящего веселья. Она осела на пол, я рядом, кровь хлестала из раны, а мы так и смеялись, и смеялись, и смеялись, а кровь вытекала и вытекала из Линды, мы оба это видели, но не могли прекратить(8). Понимаешь? Не могли! Руки дрожали и истерика душила, откровенный ужас и неприкрытая трагичность - всё это было перед глазами... - хрипел Кент, комкая окурок, не чувствуя, что ожигает пальцы, - а мы всё так же... смеялись, заходясь в приступе угара. Вызвал скорую. Приехала через час. Линда умерла по дороге в больницу. Родители девушки нашли хорошего адвоката, в результате: умышленное убийство с особой жестокостью. И вот я тут.
Я не знал, что ему на это сказать. Понятное дело, что зэк рассказал правду, иначе, если узнается обман, его статус понизят до шестёрки - лгунов не любят. Я понимал, что такое действительно может быть, у этих двоих просто на фоне эмоционального всплеска крыша поехала в тот момент. Это то же самое, что многие, видя аварию или участвуя в ней, тоже ржут, как кони, без остановки, и это не психологическое отклонение личности, а просто реакция организма на произошедшее. Это нормально, реакция нормальная, но не то, на ЧТО так отреагировал организм. Жесть.
Я действительно должен был что-то сказать, но сочувствовать не было смысла. Мы, зэки - матёрые волки-одиночки, несмотря ни на что. Здесь жалость неуместна. Печально. Ведь даже здесь хочется быть выше статуса гандон!
- Ты ведь хочешь спросить о Баклане? - Уточнил Кент, ловко меняя тему. Как же я ему благодарен за это.
Какой проницательный.
- Да. По... Почему он не вырубился от болевого шока пока его на... - чёрт, заикаюсь. Больно вновь возвращаться в прошлое.
- Насиловали? - Как ни в чём не бывало закончил за меня зэк.
- Да!
- Перед тем, как втолкнуть его в камеру, вертухай вколол парню дозу адреналина, что повысило его чувствительность к происходящему и не дало уйти в забвение от комбинации сильной кровопотери и боли, - Кент слишком легко говорил о человеке, словно пересказывал сюжет книги.
Это пугало. Печалило. Отвращало. И в то же время - было просто похуй. Неужто смирение посетило меня с ситуацией в целом, а не только с этим частным случаем?
- А что получили с этого Холера, Шизик и Рыба? - Голос не дрожал, он был без эмоций. Непривычно слышать самому себя такого.
- Рыба... скажем так, он получил некие баллы, грубо говоря, ещё пару раз так себя проявит и подымется по карьерной лестнице. Холера и Шизик - просто нарики, они получили свою дозу и всё. Парни - отморозки, им не светит ничего другого здесь, кроме того, что их вот так вот и дальше будут пользовать для грязных дел.
- Баклан жив?
Я даже задержал дыхание. А Кент всё не отвечал.
- Уже нет. Он умер вчера. На больничке. Тело не выдержало, скатилось в кому, а там и вовсе перестало функционировать.
- Я хочу его увидеть... - выпалил я.
- Зачем? - Не насмешка, реально интерес.
Я не смог ему ответить. Это его не касалось.
- Обратись к Хозяину, - отозвался он, понимая, что молчу я не просто так.
- Как... Как Жук стал... Жуком? - Этот вопрос давно меня разрывал интересом.
- Хахаха, в смысле, как он очистился от позорной статьи?
- Угу...
- О-о-о, это было не просто. Когда он попал в тюрьму, его гнобили. И сильно. Посягали на его задницу, избивали и так далее. Но Жук не давался, он боролся за себя. Постоянно ходил раненый, в синяках, с гематомами, чуть дыша, но даже таким - сопротивлялся. Это внушало подобие уважения. Парень очень быстро понял, что нужно просто не попадаться на глаза другим зэкам, поэтому он зачастил на больничку: отравление, вывих, порез, и так далее. Медблок - суверенная территория, там редко что происходит, поэтому в больничном крыле всегда можно отдохнуть. Там же он услышал, что в наш блок пришёл новый король, а корону с вора может снять только другой король(9). Жук поспешил сообщить об этом смотрящему. Парня приняли на... аудиенцию, не сразу, но всё же. Ещё Жук слышал, что новый король - не король вовсе. Его люди перехватили цинк и выдали в тюрьму ложную информацию(10). Тот наивно полагал, что если он успеет захватить власть в блоке до того, как придёт настоящий цинк, то на него выпендриваться никто не будет. Он прогадал. Даже если бы он и снял корону со смотрящего, заняв его место, то, когда раскрылась бы правда, парня на месте свои же и уделали бы. В общем, смотрящий вызвал к себе короля и поставил перед ним Жука, устроил очную ставку, так сказать. Всё же обвинение серьёзное. Парень сглупил, он с заточкой бросился на смотрящего, Жук его закрыл собой. Того парня урыли на месте, Жука с серьёзным ранением отправили в медблок. Смотрящий приходил к нему несколько раз. Однажды он спросил, что хочет Жук за его спасение. И Жук сказал, что хочет быть кем-то выше простого мурло(11). На что смотрящий сказал, что не может заставить тюрьму относиться к нему иначе, не может дать ему новый статус по своему желанию. Такого не бывает. Но смотрящий может дать шанс вырваться со дна. И он дал. Дал Жуку работу, хорошую и ответственную, поверив парню, и тот короля не разочаровал. Со временем зэки забыли о том, что Жук был чмошником и стали его уважать, ибо больше не к кому обратиться за помощью по связям с волей. Жук всех под себя подмял.
- А Холера и Ш...
- Шизик? - Перебил Кент.
- Да.
- Ну, они братья и на воле часто влетали в неприятности. Наркоши до мозга костей. Однажды залезли в дачный домик, у хозяйки мак был на грядках. Ну, мак маку рознь, но эти утырки посчитали, что смогут закинуться приходом. Парни даже не подумали, что дома кто-то может быть, а была женщина в годах. Они ей дом перевернули в поисках ценного, гопники, бля! Шизик напал на женщину со сковородкой. И стал её бить. Бил долго и упорно. По голове. Череп расплющило в плоское состояние. Говорят, что когда приехала скорая, она ещё моргала глазами.(12) Представь? Их поймали в этот же вечер, братья не смогли далеко уйти, - усмехнулся заключённый, даже скорее фыркнул на нелюдей в человеческой шкуре.
А я содрогнулся, подумав о таком отношении людей к жизни. К чужой жизни...
И я снова не знал, что сказать. По-моему, сегодня я узнал слишком много нового. Надо это всё переварить! Баклан, значит, умер? Не скажу, что я расстроен, но неприятный осадок в душе есть. Будто я виноват в том, что он покинул этот мир. Хотя, я конечно и виноват, косвенно, но всё же. И даже косвенность деяния не умоляет моей роли в преступлении. Странно, только сейчас задумался о том, что Хозяин не вызывал меня к себе на допрос. Хотя ведь должен был? И как у них тут эта блядская система работает? Вообще ни во что не втыкаю!
В компании с другим человеком было хорошо. Он не давил на меня своим присутствием или авторитетом. Не было проблем и недомолвок. Мы словно два потока воды, что текут параллельно друг другу. Было просто спокойно. Впервые за долгое время. Не знаю, почему - наверное мне просто было необходимо почувствовать чужое тепло или осознать, что я не сошёл с ума со своими кошмарами. Как бы то ни было, но я положил голову ему на плечо, вдыхая острый запах сигарет. Да, Кент часто курит.
- Могу я попросить об услуге? - Тихо спросил я, прикрывая глаза.
- Да...
- Ты ведь общаешься с Жуком? Передай ему, что я прошу о встрече, - прошептал я, сам боясь этой просьбы.
- Хорошо, - просто ответил он и такая усталость навалилась на тело, что я сам не заметил, как уснул.
- Эй...
Ненавижу утро!
- А? Что? - Подскочил я, дико озираясь по сторонам.
Пиздец, я спал у Кента головой на коленях, свернувшись клубком, а он так и сидел, прижавшись спиной к стене.
- Через пять минут побудка будет. Не думаю, что ты хочешь, чтобы нас увидели вместе. М? - Усмехнулся заспанный зэк.
- Угу, - сонно ответил я.
Кент был прав. Он ловко соскользнул вниз и пошёл умываться, а я пялился на его спину и испытывал небывалое чувство стыда. Совесть мешала дышать.
- Почему? - Тихо спросил я.
- Почему "что"? - Уточнил мужчина, хотя прекрасно знал о чём речь.
- Почему ты... - блять, и как это выразить без подтекста?
- Потому что ты для Жука что-то значишь. Больше, чем его персональная шлюшка. Что именно - меня не касается. К тому же, он мне достаточно платит за то, чтобы тебе было комфортно в любой обстановке и при любых обстоятельствах, - отрезал зэк.
- То есть это всё ради выгоды? - И почему в голосе сквозило обидой?
- Не обманывай себя, Макро! Ты для меня не значишь ровным счётом ничего, такой же зэк как и остальные. Но если будет нужно за тебя вступиться, даже в драке, даже на жизнь, я вступлюсь. И буду защищать тебя до последнего. Ты мне никто, но ты много значишь для Жука и этого достаточно. Раз ты важен ему, значит я на твоей стороне. Потому что я его уважаю. И это главное. Оплата? Ну, это лишь приятный бонус к простому чувству долга, так сказать. Это тюрьма. Здесь все изо всего извлекают выгоду. С тобой интересно общаться, но я не из тех, кто залипает на смазливых мальчиков. Я не из тех, кто после простого разговора открывает душу. Пойми одно: я не испытываю к тебе ни положительных, ни отрицательных эмоций. Ты на данный момент - просто моя работа. Да, я буду тебе улыбаться, если тебе это нужно, и за руку могу подержать пока ты не проснёшься от кошмара, но любить и обожать тебя точно не стану. Угу?
- Я и не просил... - растерялся я такой отповеди, хотя понимал, что Кент прав, мы не в мыльной опере голувудского кино.
- Я знаю. Но... Расстановка приоритетов. Понимаешь? - Он пожал плечами, улыбаясь.
Я лишь кивнул и тоже пошёл умываться, под зычный вой сирены. Завтрак прошёл сумбурно, Пастырь о чём-то активно спорил с Жало. Забавные они, ну, насколько могут быть забавными зэки. Когда из камеры забирали посуду, я сообщил вертухаю, что требую встречи с Хозяином. Только я собрался вчитаться в смысл новой книги - "Голем", действие которой происходит в начале XX века в Праге. Главный герой, имя которого не называется, по ошибке берет чужую шляпу. После этого он начинает видеть странные, очень яркие и детальные сны. В них он — часовщик из еврейского гетто Атанасиус Пернат. Герой проживает во снах весьма жуткие и таинственные картины из жизни часовщика, подсознательно чувствуя, что всё это — правда. Пернат действительно жил в Праге много лет назад и у него была вторая, темная сторона личности — мифический Голем. Странно, но я всегда думал, что Големом у евреев называется такой персонаж, созданный из грязи/глины и воды. Считается, что его можно воскресить начертав на нём символ "Эмэт" - "правда" или "истина" в переводе - и тогда существо вернётся в мир живых, дабы закончить какое-то своё дело. Потом призвавший стирает лишь одну букву, превращая слово "Эмэт" в слово "Мэт" - "мёртвый"(13) - и тогда Голем умирает навсегда, отпуская душу из своего тела. Но здесь написано явно об ином. Задуматься над смыслом не дал вертухай, он забрал меня из камеры и повёл вдоль по коридору.
Дорогу я узнал сразу - она ведёт к кабинету Хозяина. В кабинете всё, как и тогда - вычурно, слишком красиво, слишком пафосно. Не нужно, чуждо. Я здесь чувствую себя неуклюже.
- Что вас привело ко мне? - Тут же начал Хозяин.
Видимо, он заговорился, раз говорит со мной на "вы".
- Я прошу вас позволить мне... "встречу" с Бакланом, - мучительно подбирал я слова, еле ворочая языком во рту.
- Хм, ещё один! Захаров вам что, мёдом намазан? - Всплеснул руками мужчина, от чего его галстук смешно взлетел вверх и тут же упал назад, на столешницу.
- Кто? - Не понял я.
- Захаров Константин Игоревич - это имя так называемого Баклана, - пояснил Хозяин. Я почувствовал себя тупым.
- Понятно. Да, с ним, - и кивнул, подтверждая слова.
- Он умер, ты в курсе? - А в голосе похуизм.
- Да, и я...
- Ясно всё, - махнул рукой Хозяин дёргано и нетерпеливо. - Тебя проводят(14).
- Я требую, чтобы вы отдали мне тело мужа! - Взревела за моей спиной женщина, отталкивая от себя вертухая.
Тонкая, заплаканная брюнетка. Не скажу, что красивая, но довольно интересная. Хотя, разглядывать я её не стал, поспешив ретироваться, тем более, что Хозяин уже дал отмашку сопроводить меня туда, где и был Баклан.
- Олеся Контемировна, поймите, да не могу я, - учтиво объяснял Хозяин женщине.
- Я требую! - Взвыла та на высокой ноте.
- Таковы правила!(15)
На этом рявке закрылась дверь, отрезав нас от истерики дамочки.
Если честно, то я и не думал, что это будет так просто. Думал, будут проблемы и мне придётся обратиться за помощью к Жуку, но видимо что-то есть в этом Хозяине, а может он просто не имеет права отказать в такой просьбе. Надо правила тюрьмы почитать ещё раз. Ни фига уже не помню. Печально. В голове вакуум, а мы с вертухаем уже на улице. Я словно очнулся, почувствовав поток свежего воздуха. Как и где мы вышли я не понял, но мы прошли мимо корпуса, второго и обогнули здание справа, прошли по тропинке и оказались... на кладбище. Просто поле, простые деревянные кресты. Свежая могила была в самом начале захоронений. Деревянный крест без изысков, такой же, как и на других могилах. ФИО похороненного, дата жизни-смерти и всё. Так убого, так дико выглядела эта могила, что захотелось заплакать.
- У тебя семь минут, - по-человечески сказал вертухай и отошёл в сторону, прикуривая сигарету, но не спуская с меня глаз.
И на том спасибо. Почему именно семь минут - не известно. Но я думаю, что именно столько нужно охраннику на то, чтобы накуриться никотином. Отлично. А я... А я, пёс его знает, на кой хер сюда пришёл. Вообще-то я хотел просто попрощаться, попросить прощения за то, что всё так вышло. Хотел очистить душу и совесть от скверны произошедшего, а на самом деле ещё сильнее вляпался в воспоминания, воскресив в себе всю ту боль, ненависть и страх, что обуяли меня в тот злополучный день.
- Прости... - это всё, что я смог сказать кресту с именем, так безлично, так проникновенно.
Руки трясло мелкой дрожью и боль душила горло, наводя сырость в глазах. Но я не плакал. Нет. И это было не из-за зэка, а из-за меня. Мне было обидно за себя, за то, что я участвовал в том ужасе, обидно, что не смог остановить всё произошедшее, хоть и не пытался, понимая, что это бесполезно. Было неприятно, что любой может оказаться на месте Баклана. Было просто не по себе от того, что он мёртв, а я жив. Какие малодушные мысли бродили во мне, терзая. Самому от себя противно. Но... Да, блять, я был рад, что он умер. Просто рад, потому что парень отмучился, потому что он больше никого не сможет унизить, втеревшись в доверие к человеку. Что он... Да похуй на него.
- Пошли!
И я пошёл. Хотел осмотреться вокруг, насладиться воздухом, но не смог. Просто. Не. Смог. Думал не о том. Витал в ебучих облаках, пропуская мимо взора окружающее. Противоречия клокотали внутри. И я сам себя не понимал. Я так запутался, потерялся, что не знал, что о себе и думать. Запах краски ударил по рецепторам. Мы на работе. Что ж, её никто не отменял. Зашёл в камеру, переоделся и стал красить осточертевшие стены. Только потом я заметил, что нет Кента. И спросить не у кого, где он.
День прошёл быстро в мыслях о самобичевании. После обеда - прогулка. Я в боксе с абсолютно незнакомыми зэками. Но мы все здесь были сами по себе. Не общались. Не курили. Стояли по углам, словно испуганные.
А вот после, всех повели в камеры, а меня по другому коридору. Я даже не испугался. Пока мы не оказались в памятном коридоре. Дверь. Та самая безжизненная дверь в потрескавшемся коридоре, она была распахнута. Или эта была по другую сторону коридора? Я не помню.
- Иди! - Толкнул меня в спину вертухай.
И я пошёл. На негнущихся ногах. Испытывая боль и страх. Шёл считая шаги, боясь даже думать о том, что меня ждёт внутри помещения. Та же комната, точнее - такая же, в этой лавка одна, всё тоже алебастровое. Чужое. Циничное. Холодное. И Жук, родной и улыбающийся, сидит задницей на столе и курит.
- Что происходит? - Я сам не узнаю своего голоса.
Хлопок закрытой двери. Поворот ключа. Ловушка.
Блять!
- Сейчас узнаеш-ш-шь, - прошипел Жук, маниакально улыбаясь.
- Ч-чт-то... - испуганно проблеял я облезлой овцой.
Слитное движение, тягучее и плавное, но быстрое и мощное. Жук передо мной. Его рука сомкнулась на моём горле, давя силой и властью на трахею. Воздух вспорол лёгкие и в голову ударил адреналин, гонимый леденящим страхом.
- Л... - только и прохрипел я.
- Всё узнаешь, Ма-а-асик, - пропел Жук.
А в глазах уже потемнело, пальцы слепо скребли по жестокой руке.
__________________________________________________
От Автора:
1. Противное - противоположное.
2. Мужик - понятие зэка, который никого не чморит, которого никто не чморит, который наказывает заслуженно и не отвечает на подначки. Мужик - это тот зэк, который, в принципе, является образом чести, достоинства и справедливости. Он просто живёт своей обособленной жизнью и всё. Хотя это довольно трудно сделать за забором. Короче, почитав/посмотрев/поговорив про тюрьму/зону/колонию могу точно сказать, что мужик - это мифическое существо зарётчья. Почему? Потому что такие люди, да, есть, но они ими быстро перестают быть, занимая чью-то сторону, ибо самому по себе в клетке не выжить.
3. Концентрацио́нный ла́герь и ла́герь сме́рти Осве́нцим (Концентрационный лагерь и лагерь смерти).
4. Итак, думаю внимательные читатели удивились тому факту, что Руби тащат именно вертухаи, а не зэки, как это и должно было бы быть. Скажу так, есть места, которыми не стоит светить перед всеми подряд. Да, в тюрьмах тоже есть свои загадочные зоны-области-пункты))
5. Действительно такой обычай раньше был популярным, но потом сошёл на нет, но есть те, кто по сей день его уважает и применяет на практике. Корни у этого обычая идут из зоны (все понят различия с тюрьмой?), так вот, там были огромные бараки на 30-40 заключённых и именно там и появилось сия безумие. В зоне это было сделать проще, в тюрьме, в камерах сложнее, но всё равно народ пытается))) Блин, а мило))
6. Такие люди реально есть. И их действительно берегут, как вазу хрустальную, но, к сожалению, многие из них погибают не добравшись до свободы. Вертухаи - тоже люди, а значит и они могут быть продажными суками.
7. Довольно серьёзные поблажки для одних зэков другими в счёт погашения некой задолженности за определённую инфу или совершённый поступок.
8. Ну, первое: выбор развлечения - у каждого свои тараканы. Не осуждаем! Второе: нет, эта парочка не психи, просто у них произошёл моральный сдвиг, когда человека от ужаса происходящего буквально заедает на одном действии, пуская его по кругу, пока организм пытается справиться с осознанием случившегося-непоправимого.
И да, это настоящая история из жизни.
9. Факт!
10. Да, когда-то я писала, что это не реал, но порасспрашивала, и оказалось, что попытки были. Так что, как вариант когда-то такое могло и случится.
11. Самая низшая каста зэков. Одна из вариаций.
12. Этот случай мы изучали на юрфаке. Жуткая история. Материалов по делу была тьма и все с подробностями. Бррр!!
13. Да, есть такая легенда. Слова, написанные на Големе пишутся на иврите.
14. Не смущаемся тому факту, что начальник тюрьмы так просто и сразу удовлетворил просьбу зэка. Обычно, в таких вопросах нет бюрократии и ненужного "я подумаю" или "вам дадут знать". Всё быстро, просто, легко, чтобы не загружать себя дополнительными заботами. К тому же, если зэку что-то нужно, любому зэку, ОЧЕНЬ нужно, он найдёт рычаги, на которые можно нажать в стенах тюрьмы, чтобы добиться желаемого, а это не всегда выгодно.
15. Я честно не знаю почему, но действительно так: тело зэка не отдают родственникам. Вообще никак. Ну, если это только не какая-нибудь супер-шишка, но такие в тюрьмах не умирают. Так что... Родственникам усопшего дают право посещать могилу родственника в строго установленном начальником тюрьмы порядке. Просто так на могилу не прийти. В морг не водят. Просто сообщают, что зэк умер, и тихо хоронят его в обычном деревянном гробу на территории мест лишения свободы. Хоронят четыре зэка, которые тащат гроб и закапывают усопшего, и двое вертухаев, которые пасут зэков.
Наседка - (феня) подсадной человек служащий в любой правительственной структуре, отправленный в места лишения свободы для выявления и сбора определённых данных.
* фраза/слово написано верно
Комментарий к - Двенадцатая глава -
Ё-моё, уже пишу вторую книгу и тихо вешаюсь(((
========== - Тринадцатая глава - ==========

Я забился рыбой выброшенной на берег, попавшей в грубые рыбацкие сети - безмолвно скулил, про себя, где-то внутри, выпучил глаза, хрипел, пытался отстраниться, мучил себя бесплодными попытками глотнуть сладкий жизненно важный кислород. Страх. Он был. Его было так много. Страх давил и гложил. Сжирал изнутри, сжигая паникой вены. Но всё это было не столь сильно, по сравнению с непониманием. И долбаный вопрос: "За что?", тугой жилкой бился внутри, уничтожая моё внутреннее "Я" своей беспринципностью.
Бесит!
Ещё миг и живительный поток воздушного пространства ворвался в меня шквалом запахов хлорки и ещё каких-то химикатов. Стою, дышу, собирая мысли в кучу, ноги тоже, чтобы банально удержать тело в вертикали, хватаюсь за шею, приложив дрожащую ладонь к груди. А из глаз сыплются слёзы, словно крупным хрусталём. Подавлен. Смят. Такое чувство, что покинут миром. А я так хотел ЕГО увидеть, так долго ждал этой ёбаной встречи, чтобы просто обнять парня, чтобы просто ощутить, что он со мной. Нет! Не так! Не СО мной, а НА моей стороне. Что он понимает, что не давит, что не причинит МНЕ боли. Именно мне. Что Жук поймёт, примет, ус-по-ко-ит!
А-а-а-а!
Хотелось орать с переходом на визг от банальной обиды.
- Ты в порядке? - Услужливо спросил зэк, заглядывая в мои влажные, испуганные глаза.
- Издеваешься? - Прохрипел я, косея взглядом. - Странный вопрос, - тут же глухо пробормотал я, желая придушить Лёшу так же, своими руками, чтобы знал, каково мне сейчас.
Да так душить, чтобы кости гортани хрустели под пальцами. Бля, но я не так жесток.
- Я устал, Масик, - тихо отозвался Лёша, вздыхая.
И это "Масик" прозвучало так интимно, так трепетно, проникновенно, что захотелось завыть израненным зверем. Слишком много вложено чувств было в одно лишь слово. Слово, которое является моим именем. Именно именем, а не животной здешней кличкой, хотя сам Жук меня учил тому, что в тюрьме есть только кликухи. Боже, здешние "имена" только зверью давать, но здесь мертво понятие прозвище, которое было бы более человечным.
- От чего ты устал? - Просипел я, сдаваясь телом усталости. Испуг и страх уже отступили, отдав вакантное место пресловутому изнеможению.
- От тебя.
Сердце ухнуло в груди и провалилось в район задницы, оставляя за собой прожигающий холодом след от падения.
- Лё...
- Нет... Извини, я не так выразился. Просто я на нервах, - тут же покаялся зэк, тупя взгляд в пол.
А я озираюсь по сторонам. Мне здесь неприятно, боязно, противно. Снова жуткий страх. Страх того, что кошмары вновь станут явью и меня снова заставят на ЭТО смотреть. Страх, что я снова буду бессильно взирать на изуверства. Страх, что я и сам окажусь на месте очередного замученного бедолаги. А сколько их здесь перебывало? Это не так-то и важно, но подобные мысли крадут не только нервные клетки, но и непрожитые годы жизни.
- Я имел в виду, что устал от твоего поведения. Устал от того, что ты загоняешь себя. Истязаешь. Твои кошмары и нелюдимость во время бодрствования. Ты не общаешься с людьми, лишь читаешь часами, либо зависаешь сам в себе с абсолютно затравленным видом полного задохлика, - проникновенно сказал Жук, а я стоял и тупо таял.
Что? Он не просто приставил ко мне Кента, он ещё и отчётности от того требует о том, что да как я? Даже не знаю, как реагировать на такое откровение.
Глубокий вдох и он продолжил:
- Ты выглядишь израненным и осквернённым, будто это тебя попользовали в такой же комнате, а не Баклана, - и видно, что слова такого рода даются Жуку с трудом.
Баклан. Это имя взвыло внутри глухой болью и тут же тело осознало весь, вообще весь, смысл сказанной Жуком тирады. Я реально так выгляжу? Так плохо и так запущенно? Значит Кент ему вообще всё передавал? Всю информацию? Всё, что со мной творилось? И крики по ночам?
- Мы можем уйти отсюда? - Затравленно спросил я, неосознанно ёжась телом и неприятно озираясь по сторонам, будто на меня могли напасть тени прошлого и задавить своим существом тьмы и агонии.
- Нет! - Прозвучало, как приговор.
А я медленно схожу с ума. И уже готов упасть на колени перед ним, рыдая, умоляя, прося покинуть эту проклятую комнату. Слишком живы воспоминания.
- Жук, я...
- Тебя мучит память.
- Да, поэтому отпусти. Я не могу здесь находиться. Я задыхаюсь, - прозвучало истерично и надрывно - так, что в горле запершило, но я не закашлялся, давя в себе позывы.
- Ма-а-асик, ты должен пройти через это...
- Через ЧТО?
- Через боль!
- Разве мне её не хватило? Я не хочу быть здесь. Я не хочу видеть этих стен. Я не хочу вспоминать того, что здесь произошло! - Уже реальная истерика на грани икоты. Слёзы ожигают кожу щёк, а я не чувствую, что плачу, я просто ощущаю, что коже горячо, дорожками, росчерками влаги, словно порезами раскалённой стали по лицу.
- Именно поэтому я дам тебе новые воспоминания.
- Чт...
Поцелуй. Сильный. Слитный. Властный. Я не знаю, куда деться от касаний Лёши, не знаю, как унять предательскую дрожь. Поцелуй захватывал. Заявлял права. А я рыдал, толкался, дёргал за одежду, бесновался в руках Жука, мечтая сбежать, мечтая об освобождении. Он не пускал. Мучил. Заставлял. Как и всегда. Как и обычно. Но в этот раз я не мог покориться, прогнуться, сдаться на милость его воли.
Просто. Не. Мог.
Слишком больно. Слишком нестерпимо. И вновь хладнокровный страх ужасом по внутренностям, словно стылый ветер в душу. Жук давил на меня, заставляя отступать назад. И я отходил. А он всё никак не отлипал, не отцеплялся, не позволял отстранится, хоть я и боролся изо всех своих куцых сил, подавленный атмосферой камеры. Рывок. Глотнуть воздуха до рези в глазах. Закричать. Бесполезно.
Попой в стол. Миг. И я уже распластан. Паника. Рывок. Толчок. Спиной на столешницу. Голову мотнуло назад по инерции, но рука Лёши широкой раскрытой ладонью поймала затылок, смягчив удар о металл, не дав моему мозгу взорваться острой болью.
Выдох. Вдох. Страх. Крик на грани визга. Да, как девчонка. Да, барахтаюсь на тверди, не позволяя себя касаться. Да...
Хрясь!
Пощёчина наотмашь. Секунда тишины. Удар сердца в висок и щёку печёт в месте удара. Звона нет, есть обида. Она внутри бушует и лютует, разбавляя кислотою кровь. Да, обида. Снова простая. Снова банальная. Но такая злая. Горькая. Жгучая. Ненавистная. Шиплю.
Штаны резко слетают с ног с ловкой подачи Жука, вместе с семейниками и носками - фокусник, бля! Ненавижу эту тюрьму! Боксёры хочу. Запоздало понимаю, что не время мысленно капризить по поводу гардероба. Туго доходит, что я впитываю в себя и осознаю происходящее урывками. Поцелуй. Горький и сухой, гадством застывший на губах, затыкает поток брани. Давлюсь криком. Глотаю слёзы. Еложу по полированной поверхности, снова запоздало понимая, что коже ягодиц и пояснице холодно.
Руки на талии. Ласкают, щипают - то боль, то нежность, чередуя блядский контраст. Всё равно сопротивляюсь. Всё равно не верю в происходящее. Не понимаю, КАК Жук может поступать со мной так жестоко. Отрицаю все очевидные варианты. Просто. Не. Верю. Не могу! Если поверю, это меня разрушит, размажет тонким слоем по поверхностности реальности, убивая надежду в компании с оптимизмом.
А язык властвует во рту. Грубо врывается в меня, глубоко и глухо, почти раня, проникая и тут же исчезая. Будто издеваясь надо мной. Измываясь над телом, над душой. Палец во мне, и это чертовски неприятно. Брыкаюсь. Вою. Скулю. Но не пускает. Жмёт к столу. Руками, телом, оставляя на коже ноющие следы. Больно. Снова, сука, заставляя. И языком по языку. Ни хера не классно. Ни капли возбуждения. Лишь безысходность и насилие в чистом виде. СНОВА! Мечусь, толкаюсь, пытаюсь лягнуть, укусить. Пытаюсь тоже ранить, причинить дискомфорт, боль. Хочу отказаться от такого обращения со мной, сопротивляюсь ему всем своим существом, истеря криком и упрямством. Но он ломает моё противостояние. Вдребезги, в осколки, в труху из пепла и слёз. Снова пытаюсь, ищу выход, стараюсь прекратить это ужасное безумие. Но не выходит. Ничего не выходит.
Душит осознание. И снова острый страх. Пресловутая паника и ненависть к Лёше в чистом виде. А главное неразумение: "За что? За что снова-то?". И я понимаю, просто по-ни-маю, что со мной сейчас сделают то же, что и с Бакланом. И мне вновь с этим жить. Вновь перебарывать себя, восстанавливая, собирая по кускам, сшивая их воедино грубыми нитками стежками через край, и всё равно, я уже не смогу быть таким, как прежде. Никогда! Опять...
- Н-не... е-е-е... над-до... - прошу его, задыхаясь в поцелуе, стирая напрочь свою гордость, вытравливая её с корнем из своего нутра.
Вою, мотаю головой, слёзы режут глаза. Страшно, безумно страшно. Дёргаюсь телом, всё ещё стараясь не позволить ему надругаться надо мной.
- Ты ДОЛЖЕН через это пройти! - Грубо ответил Жук, вторгаясь в меня ещё одним пальцем.
Из глаз искры со слезами. Распахиваю рот, хватая кислород урывками. Горло перехватило: и вроде кричу, что есть силы кричу, но звука не слышно. Даже хрипов нет. Есть только боль. Сильная. Неотвратимая. Непрекращающаяся и пульсирующая внутри меня. И всё словно по кругу, как закольцованный миг заезженной пластинки, с надсадным и надрывным битом внутри. Блять, как же больно, тошно, мерзопакостно. Противно. Не хочу. Не так. Не здесь.
- З... аче-е-е... ммм?.. - Голос, словно чужой, и звук царапает горло. Кашляю: такое чувство, что кровью харкаю, но это лишь слюна, горько-кислая, словно чужая, словно не моя.
- Чтобы тебе стало легче. Чтобы ты... - Жук не продолжил предложение.
А я уже откровенно ломался. Внутренне и внешне. Внутри три пальца. Отвратительно. Они грубо вторгаются в меня. Хлюпают. Трут. Ранят кожу, раздражая нежные мышцы. Проход горит, просто пылает жжением и осквернением. Это так мучительно, так гнетуще. Хлюпаю носом, не находя в себе сил остановить новый ад.
Подушечки пальцев раз за разом проходятся по жалкому комку нервов внутри меня и я вздрагиваю, чувствуя, как тело естественным путём предаёт меня. Это всего лишь реакция. Грёбаная физиология. Не больше. Но это не успокаивает. Это мерзко. Погано. Несносно. Так по-скотски. Не правильно. Губы искусаны в кровь, а тело делает глупые искусственные вдохи. Слёзы душат и душат, в носу свербит, чвакает. Всхлипываю, рвясь всем своим существом отсюда прочь, желая просто раствориться в пространстве, исчезнуть. Да хотя бы раз и навсегда, лишь бы подальше отсюда. От камеры, от боли, от ненависти, от НЕГО! Трудно дышать, в груди ломит, словно страшный перелом сразу всей костяной клетки. Словно осколками в сердце, в лёгкие, в трубы дыхательных путей, под кожу, разрывая слой за слоем. В мышцы. В костный мозг. До одурения, ошаления, до свергнутого с законного места сознания.
Резко в меня. До хрипа. До алых звёзд из глаз. Такое чувство, что плачу кровью. Боль опаляет. Слишком. ВСЁ слишком.
Замер!
Замер? Даёт время привыкнуть? Зачем? Нахуя? Ведь он всего лишь насилует.
Нежный поцелуй в губы. Хрупкий. Трепетный. Ласковый. Робкий. И я, как лох отвечаю, инстинктивно тянусь к такой простой ласке. Желая забыться, потеряться в ней. Сплетаясь языками, волнительно, жарко, жадно отвечая, позволяя ему касаться себя. Добровольно позволяя. Глотая едкие воспоминания, поглощая Жука, впитывая его в себя нежностью и чувственностью. Так хочу, чтобы всё было хорошо. Просто хорошо. Мне это нужно. Я это ЗАСЛУЖИЛ. Но он так мягок со мной, словно очаровывает, словно наслаждается мной, МНОЙ, а не моей болью. И дарит наслаждение мне. Не надо так. Это чересчур непомерно!
- Да рви уже! - Сипло кричу ему в лицо, отталкивая от себя тело Жука насколько это возможно. Пусть всего лишь на пару сантиметров, но их хватает, чтобы заглянуть ему в глаза. - Не хер ластиться! - Уже ору в голос, круша связки, - не нужно дарить надежду! Рви, как и тогда!!
И дышу, чувствуя себя так, словно исчерпал вообще весь запас сил своего тела, словно вся, до последней крохи, мощь ушла на этот безумный рывок-ор.
Опустошение.
- Глупый... - шепчет он, вздрогнув от моего натиска и смысла слов, тут же склоняясь надо мной, языком собирая мои слезинки, выцеловывая скулу, спускаясь лёгкими касаниями губ на шею.
Дрожь пронзает тело. Теряюсь в происходящем. Чувствую, что ещё чуть-чуть и сойду с ума от его действий. Он постоянно выбивает меня из колеи. И сейчас я тоже не могу понять, что к чему. Не могу догадаться, ЧТО, блять, всё это значит?!
Всхлипываю, догоняя, что нервяк властвует над телом. Адреналин стучит молоточками в каждой клетке крови.
- ...Я не собираюсь насиловать тебя... - И столько искренности в этой фразе, что мозг отказывается анализировать услышанное.
- А я не отдаюсь, - пищу я, челюсть сводит и язык прилипает к обезвоженному нёбу.
- Отдашься... - осторожно произносит он.
НЕ-ПО-НИ-МАЮ его!!!
- За-а-а...чем? - Уже не могу нормально произносить слова.
Тело затекло. Ноет и стенает ощущениями.
- Забудь то, что было. Это в прошлом. Не позволяй этому влиять на тебя, на твоё настоящее, на твоё будущее. Просто... расслабься. Подчини свою волю себе и сам властвуй над собой. Откинь минувшее. Откинь страхи. Позволь мне наполнить тебя новым. Хорошим. Радостным. Приятным...
Осторожные движения. Медленные и тягучие. Ласковые и затягивающие в пучину восторга. И хоть ещё больно, но не до рези, просто отголоски неприятного. Толчок, аккуратный и чувственный. Взрыв восхищения. Мне и вправду хорошо. Всё равно боюсь. Всё равно сопротивляюсь. Но Жук не позволяет думать ни о чём, кроме него. Захватывая все мои мысли и ощущения. Он не позволяет мне отречься от жизни самораспадом. Настраивая меня на свою волну. В моём сознании только он. Не думаю ни о чём, кроме его страсти. Кроме плавных и плавящих тело желаний. Да, желанных движений. Тону. Растворяюсь.
...Расслабляюсь...
...Отдаюсь...
Всхлипываю, но обнимаю его. Прижимаю к себе. Его член нежно входит в меня, словно и его возбуждение старается быть аккуратным, бережно распирая меня изнутри, вторгаясь лаской. Заполняя собой, даря упоение происходящим. Головка раз за разом оглаживает простату, словно лижет её, окуная меня в радость и сладострастие. Жук старается, сдерживая животные порывы, и я уже стону от наслаждения и кайфа.
Толчок. Резкий. Сильный. Уверенный. Распахиваю глаза, выгибаясь в спине. Перед взором плывёт. И комната уже не кажется камерой пыток. Плохое отступает. Сам себе не верю, но я реально наслаждаюсь процессом. Так хорошо, так здорово, восхитительно. Потрясающе. Как никогда в жизни. Может, потому что тело просто устало и на фоне нервотрёпки и отрицательного положительное кажется ярче? А может и действительно Жук так хорош, что я забываю своё имя, помня лишь его.
Подмахиваю бёдрами. Жмусь к нему и жмурюсь. Так сладко и трепетно внизу, что хочется выстанывать тонким фальцетом. Сам ищу его губы для горячего поцелуя. И захлёбываюсь им, эмоциями, ощущениями, вкусом его тела. Это такой кайф, такой кайф... Блаженство на грани дурмана, крутящего жилы в ритме неги.
Часто облизываю губы. И пусть у них солёный привкус, это даже заводит. Тела чуть влажные и это отдаёт упоением с ноткой исступления. Волосы на его лобке раз за разом касаются моих ягодиц, как же это шикарно, безумно приятно. Сердце частит. Дыхание сорвано. Тихо шепчу его имя. Имя. И млею от этого так же, как и он. Чувствую себя живым.
Накрывает.
Мы словно лёжа танцуем, не в силах прервать чувственное па. Содрогаюсь, ощущая горячее на себе. Уносит прочь отсюда. Туда, где всё вспыхивает и расцветает красками и звуками, и в это всё тонко вплетается хриплый голос Жука. Его рычание, его стон, как взывание ко мне. Моё имя шёпотом, как бархатом по сердцу. Горячее и влажное во мне. Великолепно. Невозможно. Так... трогательно, бля.
Горло саднит. Я сорвал голос. Похуй. Зато улыбаюсь.
- Тебе лучше? - Ухмыльнулся Жук, пытаясь отдышаться.
- Да... - почему-то я звучу слишком робко, чувствуя, как краснею от своей реакции на зэка.
- Я рад, - просто ответил он и сильным взглядом заглянул мне в глаза.
- И что это было?
- Финт ушами!
- Не смешно! - Глухо воскликнул я. - Ты просто с-сука! - Прошипел в продолжение.
- Знаю, зато тебе стало легче. Теперь всё будет иначе, - уверенно ответил Лёша и сполз с меня.
- Не понимаю тебя... - пробормотал я, упрямо смотря в его глаза.
- Ты думаешь о Баклане. О другом мужчине! А должен думать только обо мне! - Свирепым голосом, но не пугает. Уже нет.
- Это что, заебись ревность? - Просипел я.
- Инстинкт собственника. Ты МОЙ. И ты на это САМ согласился! - Прорычал Жук, хищно облизывая пересохшие губы, - я стану для тебя раем, стану адом. Стану всем! Заберу себе твоё плохое... - говорил он так, словно пытался вбить в меня истину.
- То есть то, как ты поступаешь, это хорошо? - Не голос, а мышиный писк!
Я и сам понимал, что Жук сделал нечто, что сдвинуло меня с мёртвой точки самобичевания, будто он подобрал ключ от моей внутренней закрытой дверцы, словно выпуская наружу то, чего я боялся, и то, что я трепетно в себе хранил. Всё смешалось, наполняя меня чем-то новым. Правильным. Верным.
- Это только начало...
Он полностью сполз на пол, отстраняясь от меня. Стало тоскливо без его тепла и веса; не то чтобы я хотел повторить или продолжить. Нет, просто, когда Жук отодвинулся, нахлынуло одиночество и чувство потерянности. Мир стал возвращаться на круги своя. Изменённый и иной, но мир, мой мир. Только вот целостность моя нарушена и что будет со мной дальше - я не знаю. Странное чувство: вроде должен радоваться и эта радость даже есть. Где-то внутри, на задворках сознания. Но она, словно чужая, словно ещё только пытается прирасти ко мне. Я слишком многое испытал, через многое прошёл, многое видел, чтобы так сразу стать иным, другим, полноценным...
Мы ещё долго сидели на нагретом нашими телами столе. И просто курили. Курили в тишине. Говорить не тянуло. Это было ни к чему. Зачем? Это не бессмысленно, но ломать странный момент единения, прекрасный в своей хрупкости - абсолютно не хотелось. И всё было просто отлично. Не было сопливых обнимашек. Не было тупых я-положу-тебе-голову-на-плечо-и-мы-вместе-подышим-в-унисон. Не было давай-подержимся-тупо-за-руки. Были просто мы. Настоящие. Осознающие, кто мы есть, не друг для друга, а именно в этом месте. В тюрьме. Мы сидели и смотрели в стену, отдыхая от окружающего нас пространства напитанного чужой силой и навязанной властью. Просто удовлетворённые. Просто уставшие. Сами по себе и в тоже же время вместе.
Сплошные противоречия.
Вертухай - снова толстый мужик - пришёл за нами где-то через час, а может и больше. Здесь, у нас, в камере, время замерло и отсчитывалось лишь вдохом-выдохом. Умиротворение. А я так и не нашёл в себе сил спросить у Жука, что за нахер был тогда, на воле. Хотя вопрос жёг внутренности и ворочался во мне гнездом разворошённых змей. Я так хочу узнать, его действия сегодня только сильнее всколыхнули память о произошедшем, так хочу понять, за что он так со мной. Но не могу.
Слабак? Может быть. Но... Может быть и вправду, ещё не время?
Завтра придёт адвокат. Надеюсь, что я уже смогу подать прошение на своё оправдание и очистку моего имени перед законом и людьми.
Лениво иду к своей камере, вертухая мучит одышка и это мне на руку - не надо спешить, есть время подумать. Усиленно размышляю над тем, что творится в моей жизни, решительно ни во что не въезжая.
Лёша никогда мне не был другом, лишь хороший знакомый. Так? Так! И всё.
Он меня изнасиловал по неизвестной мне причине. Так? Да! И что его могло ТАК сильно разозлить? Этого я тоже не знаю.
Теперь я оказался здесь, подставленный какими-то уродами. Резкий поворот судьбы и неудачное стечение обстоятельств? Злой рок? Так? Наверное... Этого я тоже не знаю.
Здесь я столкнулся со своим прошлым - Лёшей. Правильно? Да! И его я тоже не могу постичь. Ну, то, что он так печётся обо мне, я могу списать на синдром вины за, возможно, непреднамеренное изнасилование, и теперь Жук просто пытается загладить таким образом свою вину передо мной. Хотя, зачем это Лёше?
Совесть? Может быть. Ведь он тоже человек. Несмотря ни на что - человек!
Тонкие материи чужой души невозможно просчитать или вычленить из них необходимое, нет возможности их выявить или объяснить самостоятельно. Это должен сделать он. Но я страшусь задавать неудобные вопросы, хоть они и призваны для того, чтобы пролить свет истины.
Самое большое, что меня беспокоит в этом всём - это то, что Лёша здесь так спокойно, не задумываясь о морали, трахает меня. Такое чувство отдать долг за безнравственный и жестокий поступок - не скинешь. Тогда, какого хуя здесь твориться? К сожалению, этого я тоже не знаю. Я снова не знаю. Не знаю. Не знаю!
Я устал! Хочу спать. Хочу забыть всё, как страшный сон. Хочу проснуться в день вписки. В тот день, который стал точкой отчёта в моей сумбурной жизни. Хочу просто ПРО-С-НУ-ТЬ-СЯ. Сходить на учёбу. Найти Маришку. Обнять. Сходить, так, для галочки, на долбаную попойку и всё. Уснуть, чтобы открыть глаза в своей постели в новом утре, в своей банальной, простой ОБЫЧНОЙ жизни.
Хочу назад. В привычный мир. Где мать не плачет...
Комментарий к - Тринадцатая глава -
Так, народ, хэлп! Если у меня начнёт проскальзывать флаф - пинайте!
Перечитывала главу несколько раз и мозг уже едет.
И вообще, ужасно путаюсь в тексте, ибо в альбоме прописана уже 16-я глава.
========== - Четырнадцатая глава - ==========
И дни мерно потянулись за днями, складываясь в неуклюжие недели. На пятые сутки после памятного секса с Жуком в белых покоях отчаяния и хлорки кошмары окончательно покинули моё сознание, уступив своё место чувственным снам, наполненным страстью. Просыпаться до побудки с охеренным стояком стало привычным. Каждый раз, каждое утро, Кент, видя меня раскрасневшимся и задыхающимся от желания, хмыкал и отворачивался носом к стене, давая мне подобие уединения. Сначала было безумно стыдно и стрёмно, было неприятно, ломало осознание того, что мне приходится дрочить под одеялом в камере с ещё тремя зэками, которые не факт, что спят. Передёргивать шкурку, чувственно закусывая губу, стараясь быть тихим - просто катастрофически странно. Но в мозгу "имя" "Жук" било чечётку, когда я качался на волнах оргазма. Они приятно сотрясали моё тело, даря расслабленность и негу.
Позже, наверное, я стал более внимательным, потому что стал замечать в разное время суток похожие звуки, которых не слышал раньше. Ну, что же? Все мы - люди, и у нас есть физические потребности.
Отношения с Жуком не то чтобы наладились, но я его уже не опасался. Я ему, может быть и глупо, но доверял. Сильно и неотвратимо, как самому себе. Мы стали общаться более просто и более раскрепощённо, я и сам не заметил, как начал сдавать позиции, желая банально коснуться его. Поцелуи. Простые, обычные, без страсти, но с нежностью - стали привычными. Он не подчинял меня. Нет! Жук покорял и завоёвывал, да так искусно, что я терялся в вихре чувств. Не было между нами патовых взмахнул-ресницами-в-его-сторону или провёл-рукой-по-его-волосам-чуть-прикасаясь. Не было явного проявления чувств и заинтересованности. Мы вели себя, как и обычно, не заморачиваясь искусством соблазнения друг друга и привлечения глупого внимания, не хихикали по углам и не краснели при встрече.
Мы нередко виделись в ремонтируемом блоке, и там было только общение. Обыденное и ни к чему не обязывающее. И это радовало, ибо наша связь не строилась на тривиальном сексе. Виделись на прогулках, редко, но всё же. В прогулочной камере мы лишь наслаждались свежим воздухом, в душе радуясь небу и самозабвенно курили, порой даже молча. Ведь не обязательно постоянно трещать без умолку, чтобы нарушить, якобы гнетущую, тишину. Она таковой не являлась. Не для нас. Да и Жук зачастую встречался в гуляночных блоках с другими зэками, которые делали ему определённые заказы. Было забавно видеть, как заключённые давали на меня косяка, рассматривая или быкуя вести дела при посторонних. И каждый раз Жук был непреклонен, всем своим видом показывая, что моё присутствие не обсуждается, что это им нужно что-то от него, а не наоборот. И все соглашались, тут же кидаясь словами-фразами, что не пытались обидеть или задеть Лёшу, что все мы мужики и за базар они отвечают. Ха! Жалкие создания. Я не думаю, что я выше или лучше них, но у многих из них проскальзывало щенячье раболепство. Противно. Однажды я высказался по этому поводу Жуку, он ответил, что на такое поведение влияет статус зэка.
Модальность. Бля!
Жук до ужасного был непривычен, словно его кто-то заставил развернуться на сто восемьдясят градусов в поведенческой черте. Это немного пугало, но и приятно было. Особенно в душевых, где я ему бесстыдно отдавался, уже не различая почему я это делаю. Потому что сам этого хочу? Или потому, что так надо по договорённости с ним же? Все наши такие встречи имели какой-то кумулятивный эффект, от которого хотелось лезть на стены из-за небывалых ранее ощущений. Всё тело словно только и ждало, когда же Лёша окунёт меня в своё томление, вызванное даже банальным давай-потру-спину и совершенно без секса - лишь простая взаимопомощь в водных процедурах.
И всё же, чувствовать, как он бережно меня растягивает, чувствовать, как осторожно входит, вжимая в холодную стену. А сверху тугие струи горячей воды, создающие клубы пара, что так осторожно окутывает нас, ласково касаясь каждого участка кожи, при этом пряча от лишних глаз любопытных вертухаев. Мне нравилось тихо стонать под Жуком в огромной душевой, где мой голос отдавался безумным эхо. Нравилось то, как Лёша проводил рукой по моей спине, от шеи до поясницы, медленно и томно, за несколько секунд до его оргазма. Нравилось чувствовать, как он кончает в меня, сжимая бёдра пальцами, сорвано дыша. Я всё ещё ломался так просто заниматься с ним сексом, не из вредности, а с непривычки.
Опыта с парнями на воле у меня не было - мне это было ни к чему. Даже не интересно. Но здесь всё иначе: сначала Лёша заставлял, а потом я втянулся. И опять же, поначалу я себя успокаивал тем, что здесь многие так делают, и это нормально, это в порядке вещей. Успокаивал себя глупыми мыслями о том, что меня никто не осудит, что я сучка не толпы утырков, а одного, далеко не последнего здесь, человека. Пытался заткнуть своё самолюбие тем, что Жук старается ради меня, что он со мной нежен, не насилует, не принуждает. Редко кому так везёт в тюрьме. Кто отсюда выходит, мало у кого сохраняется здравый рассудок. Насилия ломают психику и слишком часто зэки кончают жизнь самоубийством. Я читал местную статистику и она ужасает. Да и кладбище не маленькое. И порой мне кажется, что Жук меня специально отвлекает от грустных мыслей, чтобы я не скатился в депрессию, видя изувеченных заключённых, видя, как над ними измываются другие зэки и та же охрана в душевых и на отработках. А как некоторых запугивают на прогулках, тыкая в тех автоматами, спуская в холостую затвор незаряженного оружия, что парни и мужчины мочатся и гадят на месте в штаны, вжимаясь в стены, под гогот вертухаев:
- О, бля, осечка!
Это всё порой видится мне чем-то нереальным и кошмарным, слишком живым и весомым. Я всё ещё привыкаю к своему новому "дому". И слишком часто мне кажется, что привыкнуть я никогда не смогу. Да и не нужно мне это. Адвокат сказал, что шансы есть. Во мне теплится надежда. Сейчас он делает последние приготовления, необходимые для подачи документов, связывается с нужными людьми, дабы заручится их поддержкой. Я не понимаю всей терминологии, но он в законах больше смыслит, так что чел явно будет хорошо отрабатывать свой гонорар. Его ставка зависит от сдвига моего дела с мёртвой точки, а не от задействованного им времени на помощь мне. Всё резонно и с учётом заинтересованности обоих сторон.
Прошло уже три недели и мне стало казаться, что я в плену уже не государства, а Жука. Хотя, и государства тоже. Мне стало казаться, что оно специально строит против меня козни, ведь в апелляции мне отказали.
Пиздец!
Что им ещё нужно, чтобы тупо прочитать документы? Адвокат сказал, что не всё потеряно и будет пытаться вновь. Шансы есть, просто нужно обратиться в более высокую инстанцию - Верховный Суд Российской Федерации. Думал обратиться за дополнительной помощью к Жуку, ну, там, лавэ разжиться. Оно не помешает. Но я не хочу быть ему обязанным. Не таким образом. Не хочу, чтобы наши хрупкие отношения дружба-или-что-то-большее были основаны на финансовой заинтересованности. Это всё сломает и тогда я тут сдохну. Деньги - зло! Они точно всё разрушат. Не нужно мне этого, я и так еле-еле держусь на плаву, хоть всё вроде и не плохо. Ну, это с какой стороны посмотреть. Есть те, кто считает себя неубиваемыми. Таковые нагло лезут ко мне, пачкают своими руками, касаясь моего тела. И даже через одежду это слишком мерзко. Кент работает ангелом-спасителем быстрого реагирования - видимо позже отчитываясь перед Жуком и тот принимает свои меры - ибо, если я и встречаю позже подкатывавших ко мне идиотов, то замечаю, что выглядят те не лучшим образом.
Что ж, Жук выполняет свои условия сделки. И вот вопрос: а только ли это договорённость?
Я уже не уверен...
Несколько раз в баньке(1) видел Рыбу, но я сторонился заключённого. Он всё ещё меня пугал своей звериной натурой.
И вновь мы красим стены. Такое чувство, что они бесконечны, как и краска. Такие мысли не пугают. Они раздражают. Несмотря ни на что, мне хочется разнообразия. А здесь все дни - как один. Монотонность, режим, одни и те же лица, вкус еды, звуки, запахи, коридоры. Это давит на сознание, хочется биться головой о стену, вдребезги разбивая черепную коробку, лишь бы больше не было вокруг грёбаной одинаковой картины бытия. Ни что не от чего не отличается. Ну, разве, что датой и днями недели. Хотя это нам ни к чему - понятие "календарь" осталось на воле, давным давно зачахнув здесь от ненужности своего существования.
Обозляет!
Запах растворителя раздражает лёгкие. Вот бы выплюнуть их к чёрту! Во рту сухо и руки ноют от неизменных движений вверх-вниз, вправо-влево. Само тело противится физическим нагрузкам, а в голове стоит шум крови. Я просто умотался. Мне бы на воздух, грохнуться наземь и сдохнуть мордой в асфальт, чтоб уж не мучится больше. Жук, как палочка-выручалочка: он всегда видит и подмечает даже лёгкие перемены во мне. Предлагает покурить и я ему благодарен за это.
Сидим на подоконнике, смотрим сквозь решётку и стекло, и каждый думает о своём. Всё кажется естественным и заурядным, не напряжённым и даже... красивым. Странно - но факт: именно так я себя и чувствую.
- Почему ты вдруг переключился на мужчин? - Спрашиваю я, пристально вглядываясь в лицо зэка.
- Тюрьма меняет людей, загоняя тех под свои стандарты. Не думаешь же ты, что здесь все поголовно геи? Нет, конечно! Здесь сидят реальные мужики, кабаны. Да только тело требует своё, сводя с ума своим ноющим либидо, и человек сдаётся под натиском гормонов, под агрессией, выливающейся в возбуждение. Дрочить можно, но от этого тело не получает того удовольствия, как от полноценного секса. - Ответил он и подмигнул.
А вот хрен ему! Вижу, что Жук пытался меня смутить, но я не отвёл взгляда, упрямо смотря на него, даже не моргая. И я ни за что не покраснею. И хоть подобная реакция не подвластна телу, но эмоциональный фон контролировать можно, а он уже в свою очередь влияет на действия организма. Сижу и как мудак думаю о толстых тётках с сожжённой загаром кожей, что облезает отвратными хлопьями, танцующих стриптиз.
Передёрнуло.
Жук ТАК глянул на меня, что я понял - переборщил с фантазией. И ещё - надо контролировать и мимику лица, а то слишком палевно получается.
- Ты ведь убивал? - Сменил я тему.
- Нет, не убивал. Не воровал. Не преступал местных законов. Иначе у меня не было бы моего места.
- Но приказывал, - не отступал я.
- Да, но когда кто-то делает что-то по моей "доброй"... - жук изобразил кавычки пальцами, - воле, и когда ты это делаешь сам, своими руками - различия есть. И они разительны.
- Ха! И здесь двойные стандарты, - вздохнул я.
- А ты как думал? Тюрьма такой же мир, как и мир свободы, только пространство ограничено. Здесь те же законы физики, грехи, эмоции. Ну, и ещё устав жизни отличается от привычной конституции. А в остальном - всё то же самое.
- Хм... Как же всё сложно.
- Отнюдь, нужно просто понять местный менталитет; это всё равно, что переехать жить в другую страну, - улыбнулся он.
- Было бы не плохо... Переехать... В другую страну... - пробормотал я подавленно.
- Возможно, Масик, возможно, - горько отозвался Жук и допинав бычок, стал снова заниматься стеной.
А я так и сидел, так и смотрел на него, отмечая плавность движений чужого тела. Мне до его грации далеко.
И снова время бежит, сменяясь сутками. И снова мысли о Жуке захватили меня волной, устремляя сознание прочь из пропахшей бытностью камеры. Эти мысли не пугали. Больше нет. Прошлое просто перестало иметь значение. Оно по-прежнему было. По-прежнему было неприятно. Но не было так мучительно больно. Словно все яркие отрицательные эмоции покрылись налётом густого тумана, став в раз тусклыми и блеклыми. Не имело значения то, что случилось с Бакланом. В конце концов он, наверное, это заслужил - со здешними нормами жизни нужно считаться. Я это знаю, всё это знаю. Наверное, поэтому я нашёл в себе силы принять негативные обстоятельства жизни как факт и даже начал находить во всём этом безобразии положительные стороны. Глупо, конечно, очень глупо, но человек - тварь, привыкающая ко всему. Даже взрослая особь сможет выжить в лесу, научившись быть хищником, отринув в себе всё людское. Среда обитания конкретного организма очень сильно влияет на этот самый организм, как морально, так и физически.
В какой-то момент я понял, что не могу уступать Жуку по физической силе - хотя бы это я мог в себе контролировать. Да, меня просто заело, поэтому я стал тренироваться. Утром - до подъёма, вечером - после отбоя в темноте, днём - пока было свободное время. Просто, неуклюже, без должных знаний, но всё это компенсировалось рвением и неутолимым желанием быть лучше. Мышцы с непривычки ныли и сопротивлялись, но я упорно, час за часом насиловал сам себя, истязая, заставляя отжиматься, приседать и прыгать на месте. Кент смотрел на меня одобрительно, Пастырь и Жало со смешинками в глазах. Да, несуразен, знаю. И что? Ладно хоть не ржут.
Сегодня приходила мама. Плакала, причитала, говорила, что всё можно исправить, постоянно промакивая слёзы платком. Знаю, что можно, только трудно. Я рад, что она верит мне, а не доказательствам, представленным в суде обвинительной стороной, говорящими не в мою пользу. Смотрел я на женщину, которую из-за меня попинала жизнь и ужасался, до чего она себя довела переживаниями за меня. Я этого не стою. Лицо осунулось, покрылось дряблыми морщинками, а ведь она ещё молода, в волосах проскальзывают пепельного цвета нити и это пугает. А я... Я даже жалости или мук совести не испытывал, принимая всё как данное. Наверное, я уже просто сломался здесь, оставив лишь малую часть себя настоящего, а остальное в меня внесли Жук и сама тюрьма. Не скажу, что мне себя жаль. Совсем нет. Это хорошо, что я огрубел и зачерствел. Быть таким здесь легче, иначе - здравствуй депрессуха: вскрытые вены, больничное крыло или свежая могилка. А я так не хочу. Это будет... чересчур. Я итак довольно многое пережил и испытал на собственной шкуре за весьма короткий период времени, который не дал ни телу, ни сознанию право, хоть на крохотную, но передышку.
Было забавно возвращаться в камеру со сгущёнкой в целлофановом прозрачном пакете, крошевом печенья (спасибо вертухаям, всё перешмонали), оливье тоже в пакете, но в тёмном, чтобы заправка не сдохла, тонко нарезанной колбасой и искромсанными почти в труху мамиными пирожками с картофелем. Даже так, всё равно всё съем, а то то, что дают здесь, кроме как белибердой и назвать-то трудно. Мама вкусно готовит, сытно, ароматно. Охрана срезала с передачки свой процент. Суки! Я им на это права не давал, но разве меня кто спросит? Пиздец, блин, обидно. Кстати, блины с творогом они забрали в полной мере. Я только облизнулся, рыкнул в душе, но, разумеется, промолчал. За такой "вяк" легко словить дурную репутацию пресловутого жида(2) и загреметь с мстительной подачи мордоворотов в карцер. А там ещё и бока намнут. Не, нафиг, лучше тихо поскриплю зубами.
В камере Пастырь взял причитающуюся долю передачки в общак, на что я не был зол. Это нормально, даже правильно. Будет не очень приятно сидеть и трескать вкусняшки в одно рыло, в то время как остальные будут облизываться на вкусные запахи и аппетитное чавкание. Всё, что осталось от даров мамы, отдали мне. Несмотря ни на что, всё равно получилось солидная кучка еды. В животе предательски заурчало, а рот наполнился слюной. Стало страшно от того, что челюсть свело жаждой впиться в НОРМАЛЬНУЮ еду. И тут, так странно, так неожиданно, ударом под дых подумалось о Жуке. Даже не так, а:
"Интересно, а он бы не отказался разделить со мной трапезу? Вызвало бы это у него улыбку?".
Нет, это не были мысли какой-то школьницы, вздыхающей по кумиру. Вовсе нет, просто мне захотелось сделать что-то хорошее в ответ на его доброту ко мне. Только и всего. Пришлось обратиться к Кенту за помощью и тот популярно объяснил мне, как отправить Жуку письмо с посылкой. Пришлось отправлять несколько раз, чтобы Лёша смог собрать пирожок. Бля, ситуация, как в анекдоте: "У нас акция: купи десять беляшей - собери собаку!". Только вот, как бы глупо это не выглядело, но передавать еду пришлось именно так, потому что леска большого веса не выдержит, да и чем больше посылка, тем сложнее её отправить по местным путям. Оставшееся я всё же честно разделил с сокамерниками, не привык я жрать в одну харю, тем более, эти зэки стали для меня, пусть и за небольшой промежуток времени, но в некотором роде - друзьями. В этот вечер, сытые и довольные мы лежали на своих шконках и болтали о свободе, рассказывая друг другу забавные истории с воли. Сытый желудок творит чудеса, а желудок сытый домашней едой - чудеса в квадрате. Такие вечера у нас и раньше проскальзывали, но их было слишком мало.
Засыпая, я подумал о том, что я единственный из камеры, кому принесли за всё время моего пребывания здесь передачку. Стало грустно.
Утром я так испугался звонка побудки, который показался слишком неожиданным и невозможно противным, что подскочив, как ошалелый на месте, не удержал равновесия, полетев вниз, на пол. В результате доктор Самойлович вынес вердикт, что жить я буду, улыбаться - вряд ли. Шутник, бля. А у меня бочина расцвела задорными кляксами синего, фиолетового и красного цвета. Дышать было больно, двигаться - противно. Повезло, что были выходные, а это значит, что работ не было. Да, даже здесь есть понятие рабочей недели, но выходные плавают. От прогулки я откосил, желая просто сдохнуть на шконке от покалываний в боку и изнывающей от удара коже, что заимела жуткую припухлость. Постоянно наносил мазь на место повреждения, которую мне любезно дал док и глотал тупой анальгин, который нихера не помогал. Я всё понимаю, что мы тут, типа, отбросы общества и так далее, но мы всё те же люди, что и раньше. Неужели нельзя было дать что-нибудь помощнее?
А в понедельник с утра пришлось тащится в блок, превозмогая боль и чувствуя себя последней тварью, подыхающей от простого ушиба. Если честно, то я боялся того, что у меня перелом. Ведь меня толком и не осматривали. Но Жук проверив, сказал, что я реально, просто сильно ёбнулся. За что я и получил подзатыльник с укором быть осмотрительней. Язва, ёпт! И вообще, ему забодалось общаться со мной набегами, поэтому зэк подарил мне сотовый телефон. Простой, без наворотов. На него Пастырь не имел права, поэтому "игрушка" осталась в моём полном распоряжении. Номера подразумевали огромный пакет смс, с абонентской платой. Я в это сильно не вникал, главное, что мы с Жуком стали перекидываться сообщениями, просто так, от нечего делать. Писали о книгах, что читаем и о фильмах, которые хотели бы посмотреть, вспоминали вкус отстойной еды из Макдоналдса, которая сейчас показалась бы амброзией(3). Часто просто подтрунивали друг над другом, вкладывая во фразы двойной смысл. Странную мы с ним затеяли игру, словно баловались с огнём в доме, залитом бензином. Но эта острота в общении, подогревала интерес, который рос между нами в геометрической прогрессии. Не знаю, что мы друг другу пытались доказать, но что-то в этих коротких посланиях явно было, что-то, что ускользало от постороннего взгляда, что-то, что касалось лишь нас. Не открытое, не откровенное, но явно нечто личное.
Странно, было ощущение, что я живу в подвешенном состоянии. При этом я не понимал, чем это впечатление вызвано и даже предположить не мог, во что всё может вылиться, слепо доверяя себя своим инстинктам и желанию идти дальше в намеченном мною пути.
В этих сообщениях, меня так и подмывало, вот так вот, безлично, в дали от агрессии, спросить у зэка, написав:
"Лёша, почему ты здесь со мной носишься, как с писаной торбой? Почему заботишься? Зачем тебе это нужно?".
Но каждый раз перед отправкой я жал кнопку "отмена", честно страшась узнать ответ, хотя понимал, что он мне необходим для моего же душевного равновесия. Слишком многое между нами было неясным. Если честно, я не столько боялся узнать его помыслы, сколько боялся, что Жук воспримет мои вопросы не так, в штыки, и бросит свою деятельность по присмотру за мной. Да, я жалок. Очень. Но... к хорошему ведь быстро привыкаешь. К тому же, я понимал, что веду себя тупо, такие вопросы, всё же, лучше задавать в глаза.
Но...
Это пресловутое - НО!
Но, каждый раз, когда мы были наедине, его голос теплел, а взгляд становился нежным, что меня просто выворачивало наизнанку, дробя мозг мелким крошевом от мысли, что мои слова могут причинить Лёше боль, что ему станет грустно, что голос - чистый и звонкий - приобретёт свойственную ему в повседневности тюрьмы сталь и холодность.
Мы уже не красили стены в этом ебучем блоке, который настопиздел, как незнамо что. Теперь мы собирали новые и красивые шконки для долбанутых постояльцев. Не, я не завидовал. Я жил тем, что осознавал, насколько я прикипел, привык, свыкся с мыслью, что Жук классный парень! Что он не зло, что это не он, а обстоятельства.
Я лгал себе, живя в самообмане?
Да! Наверное, да...
Но я не видел иной жизни, и уже не представлял ни дня без проникновенного и искреннего общения с ним. Кстати, я отдавал свой телефон Элаю на апгрейд. Что он с ним сделал, я не в курсе, но Жук был счастлив. Этого было до банального достаточно. К тому же у меня появилась возможность звонить адвокату и контролировать процесс извлечения меня из этой дыры. Семье я не сообщил, что со мной теперь можно связаться легко и просто. Не счёл нужным.
Чёрство? Да! Бездушно? Да! Малахольно? Определённо!
Но это в их же интересах. Не хочу их лишний раз беспокоить. У них своя жизнь, а мне о моей и рассказать-то нечего.
Душ после трудового дня - высшее благо человечества. Мы с Жуком одни. Потрясающе. Он так мил, так ласков, что от удовольствия пальцы на ногах поджимаются, и трепет устремляется сквозь всё тело, пронзая, возбуждая. Я уже не чувствую себя собственностью Лёши, я чувствую себя равным ему - личностью.
Лёша пробегается ладонями по моим бокам вверх, пальцами, едва касаясь - вниз, слегка щекотя, чувственно лаская. Подаюсь к нему телом, грудью в грудь, до звонкого стука сердец, до влажных мурашек на затылке. А сверху вода. Расслабляюсь. Нежусь. Наслаждаюсь. Трусь о его пах своим возбуждением. Словно безумный улыбаюсь, подставляя лицо под его короткие поцелуи и колкие горячие струи воды. Его пальцы путаются в моих чуть отросших волосах, Жук просил меня не стричься. Шевелюра ещё мала, но прихватить есть за что. Тянусь к его пятерне, показывая, что мне приятны его действия. Усмехается и продолжает играться с моим ёжиком.
Резкая боль в затылке. С силой дёргает назад. В глазах, словно закоротило и слёзы смешиваются с водой.
- Мерзость! - Выплёвывает он мне в лицо.
- Чт-т...
- Паскуда! Разомлел, сука? Ха! Я только этого и ждал! - Отрывисто сказал Жук и рассмеялся, резко ударяя меня до хруста сжатой в кулак рукой.
Твою мать! Воздух вылетел из горла со свистом и стоном, дополняясь потоком кислой слюны. Тело тут же согнуло пополам, заставляя голову кружиться. Не мог понять где верх, где низ, пытаясь не захрипеть, срываясь на горькие слёзы резкой боли и яркой обиды. Удар кулака сверху вниз, прямо по скуле, по-моему с прыжка. Голову мотнуло в сторону. Висок поцеловался со стеной с глухим стуком ненависти. Новая боль расплылась в глазах кругами, отдаваясь гулким звоном в голове, с ощущением трещины в черепной коробке. Ноги предали в миг, становясь ватными и дрожащими, отказываясь держать тело в воздухе, подламываясь и роняя мою тушку на жёсткий пол. Затылком о плитку. Новый крик боли. Отчаянно скуля, теряясь в месиве секунд, за которые всё промелькнуло круговертью. Желудок поджимался, накатывая на тело дурной тошнотой. Кашель резал горло, тело охватывала мерзкая дрожь, от которой становилось холодно и противно.
- Жу...к...
- ЗАТКНИСЬ, паскуда! Неужели ты думал, что я забуду? - Громко и зло выкрикнул он, явно в чём-то меня упрекая. - Неужели решил, что я реально на тебя запал? Что ты мне нужен? - Распинался Лёша, размахивая руками и ходя передо мной взад-перёд.
- Тог...да, ЧТО всё эт-то бы-ыло? - Раненым зверем прохрипел я, прижимая к себе руки, словно пытаясь закрыться от его глаз, от его слов, от тона, которым он мне говорит гадости. Чувствуя, что я больше похож сейчас на оживший наполовину разложившийся труп, разочарованный сам в себе, в мире, в жизни. Всё, что меня сейчас наполняло - это чувство неотвратимой безысходности от того, что я ощутил себя преданным.
Снова!
- Я приручал тебя! Ломал! Привязывал к себе, как паршивую псину, - кипел зэк, швыряя в меня ядовитые слова.
- Зач... чем? - Голос дрожал и мне это претило, как и то, что глаза не слушались голоса разума, продолжая проливаться противными слезами слабости и боли, не внешней - внутренней.
Что я говорил про чувства? ЧУШЬ!
Лежу на полу и откровенно рыдаю, не в силах встать. Я раздавлен морально, а это хуже физического пресинга. Не могу собрать в кучу мысли, они все острыми лезвиями кромсают сознание, раздирая меня на части, не позволяя сосредоточится на ситуации. Ощущаю себя слишком никчёмным и ничтожным организмом, чтобы хотя бы противиться натиску непонятных мне слов Жука. Я действительно не понимаю, что за радиоактивная моча ему в голову ударила, отравляя его человечность химической дрянью, влияющей на здравомыслие человека.
- Чтобы ты испытал новый ад. Агонию. Боль. Чтобы ты понял, какое ты НИ-ЧТО-ЖЕСТ-ВО! - Прорычал он, плюясь слюной.
- Да, что т-ты за скотина так... ая? - Просипел я, утыкаясь носом в пол, пряча лицо от ярости Лёши.
- И это мне смеешь говорить ТЫ?! Ты - тот, кто так низко поступил? - Шипел парень, остро тыкая в мой бок пальцем.
Щелчок фаланг Жука, как выстрел, призывом.
И тут я понял, словно затылком чужой взгляд ощутил, почувствовал, что мы не одни. Глаза еле раскрылись, слипшиеся ресницы не хотели расставаться друг с другом, едко мешая обзору. Их было трое. Зэки звонко шлёпали по влажному полу, босыми ногами, хищно улыбаясь. Явно предвкушая отличное веселье. Те самые, что травили меня в мой первый день в тюрьме. И тоже в душевой. Я узнал парня со шрамом на морде и рубцами по телу, узнал Ризничего, узнал...
Боль. Резкая. Звенящая. Опустошающая. Ногами по телу. Со всех сторон. Я только успевал группироваться, пряча за израненными руками лицо. Зэки хрипели и что-то говорили друг другу, кто-то из них явно задался идеей сделать из меня месиво. Били конкретно по больным точкам, ловя кайф от того, как громко я стону, выгибая тело в ужасе от силы ударов. Но жить хотелось, как никогда, и я каким-то непостижимым образом цеплялся за реальность, за настоящее, за боль, сосредотачивая плавающий и постоянно ускользающий взгляд на Жуке, который привалившись к стене плечом, бесстрастно наблюдал за моим унижением. Я задыхался. Клацал зубами. Харкал кровью. Хруст костей, явно ознаменовал перелом рёбер. Теперь-то настоящий.
Внутренняя пытка, под непрекращающиеся нападение. Тело боролось, сознание тоже, но отрешиться от сильной и красочной боли было просто невозможно. Истерика душила, забивая нос склизкой массой. Голова моталась, скребя щекой о жёсткий пол, раня в кровь. Синяки становились гематомами, пульсируя своим буйством в теле. А мыслей нет. Пусто. Внутри только боль. Противно. Горько. Паскудно. Гадко. разочарование в себе. Поверил. Сам. Сам себя ему отдал. Подарил, бля! Как я мог? Такие, как Лёша, не меняются. В голове шумит, звенит, невозможно выносить чёртову пытку. Уже давно кричу, переходя на булькающие хрипы.
А ОН смотрит. Стоит надо мной монаршей особой и просто наблюдает. На лице ни одной эмоции, по крайней мере я так вижу, когда образ Лёши проскальзывает перед глазами в очередной раз, при наиболее сильном ударе, от которого я распахиваю непроизвольно глаза, захлёбываясь верещанием.
- Хватит!
Ни хера не спасение. Лишь отсрочка.
Меня больше не касаются чужие ноги и кулаки, лишь вода тревожит истерзанную кожу. И боль. Боль, вспышками стылого холода и адского огня рвёт и дёргает тело, снедая медленной мукой. Правый глаз заплыл. Левый открываю с трудом, но хотя бы он даёт, пусть и куцый, но обзор. Дышу кое-как, сам не понимая, каким образом кислород проникает в мои лёгкие, но попадает он с противным свистом. Содрогаюсь. И даже от этого больно. Ото всего. Вообще. Кажется, что даже ногти на ногах и кончики волос плачут мучением. Еле соображаю, еле отдаю команды мозгом телу, еле шевелю разбитыми в кашу губами:
- З-за ч-что? - Голос совсем чужой.
- За Маришку, Чух(4)!
- За что ты ме...ня пописАл(5)? Чт...о я сд...елал? - Голосовые связки словно рвутся от натуги.
- И ты ещё спрашиваешь?! - Закричал он, склоняясь надо мной. - Она вскрыла себе вены! Её мать сказала, что она была беременная! БЕРЕМЕННАЯ, бля! А её ёбарь послал девушку на аборт, сказав, что ему рано становиться отцом, что он не готов взять на себя ответственность, что она ему больше не нужна. Такая. А она хотела этого ребёнка. ХОТЕЛА!!! Она пинетки купила. С ними её и похоронили. От того, что её кобель продинамил, у девушки случился нервный срыв и как следствие - выкидыш. Ты понял, падла? - Верещал Жук, - Мари не выдержала всего и сразу. Наглоталась таблеток и покромсала себе вены. Её не смогли спасти. Не успели. Просто... Не успели... И, ЧТО ты на ЭТО скажешь, ублюдок? - Его голос звенел, резонируя в голове страданием. - Моя Маришка... - прошептал он почти одними губами.
- Чт-то? - Боль схлынула с тела, будто её смыло водой, тут же возвращаясь с новой силой. Тело затрясло. - Мари м-мертва? - Только и проблеял я, чувствуя, как внутри нарастает тиранящая резь, словно каждая клетка тела схлапывалась внутри меня, вытекая внутренностями прочь.
- Что, как трахать девушку, так всё в порядке, ты был не прочь! А как отвечать за последствия - так сразу в кусты? - Низким голосом спросил Лёша, глядя прямо на меня, в меня, с укором и презрением.
Мари...
Мертва?!
Эта новость повергла меня в шок. Она... Ну, как же так-то? Как?
Я еле-еле воззрился на взбешённого Лёшу и понял, что смотрю на него не глазами, а сердцем...
Комментарий к - Четырнадцатая глава -
Ээээ... Мммм... Нууу.. Кхм...
*бочком-бочком*
Я это... Пойду, да? Покурю? В сторонке? В забаррикодированном углу? Ага?
*ну, нафиг от сюда*
ХD ХD ХD
*страшно, блин!*
1. Душевая.
2. Жмот
3. Пища Богов.
4. Чух - неполноценный зек, о-о-очень обидное погоняло.
5. ПописАть - зарезать. Тут Масик подразумевает, что зэки его порешат на месте.
========== - Пятнадцатая глава - ==========
- Л... Лёша... Это не я. Не я... отец реб-бёнка... - прохрипел я, теряя силы, они вытекали из меня вместе с кровью, обостряя боль.
- Лжёшь, с-с-сука! - Выкрикнул Жук, брызжа слюной, с силой пиная меня.
Удар пришёлся на низ живота. В голове крякнула боль, чистая, незамутнённая рассудком. Из желудка накатывающей волной взметнулась желчь, вырываясь изо рта со слюной и алыми сгустками, хлещущими медной гадостью из выбитого зуба. Меня согнуло и повело от острых ощущений.
- Кхе... Кхе... - единственные звуки, что жалко покидали моё тело.
- Свалили! - Рявкнул Жук, видимо тем троим, что жаждали моей казни у них на глазах, на потеху искаверканным скудной жизнью и тюрьмой зэкам.
- Что-то я не разумею(1), - как-то чинно, но гордо выдал Резничий.
- Разбежались(2), нахуй! И чтоб лишнего не пиликали, а то сами мажите, ваш фарт зафуфлыжится, на киче хвоста откините(3), - более грубо, но безапелляционно гаркнул Лёша.
Вздохи. Топот уходящих ног. Зэки, видимо, не желали испытывать на себе агрессию вышестоящего по рангу и тут же потерялись, оставляя меня наедине с тираном. И лишь шум воды, да звон крови создают звуки; первые резонируют в пустом помещении, вторые - в черепной коробке, обещая задавить существо внутри меня раздражающей волной.
- Я бы ник-огда не с-казал такого девуш-ке. Я был б-ы сч-астлив...
- Но ты же её парнем был! Ты её трахал! Не хотел детей, резинкой бы пользовался! - Рычал Жук.
- Йя... Не йя... был её парнем.
- Да неужели? - Свирепел Лёша и с воем вогнал свой кулак в стену. Звук глухого удара. Что-то посыпалось.
Уже не страшно, просто хуёво из-за паршивой новости и абсолютно всё равно, что твориться здесь и сейчас. Маришка... Как же так-то? Она ведь была... так очаровательна в своей миловидности и независимости от общества. Единственным якорем для неё был Лёша, удерживающий от разного рода неправильных поступков. Наверное, всё же девушке стоило давать больше свободы...
- А Мар-гарита Игна... тьевна разве не говори-ла, что не я гулял с её доч-черью? - Вяло спросил я, шкрябая распухающим языком во рту, глотая солёную влагу, которая рвалась назад. При каждом глотке воздуха, каждом движении челюсти, я чувствовал, как левая щека наливается припухлостью, шея ноет, а тело сопротивляется гонять кровь по организму, ибо даже это является для меня болезненным процессом. Боже, мной будто поле пропахали.
- Мать Маришки только рыдала, называя парня ублюдком, - снизошёл до шипящего ответа Жук.
О, у парня мозг нарисовался. Где же он был всё это время? За сигаретами ходил? В соседнюю страну. Пешком. Да через лесные дебри?
- Ну... - выдохнул я слишком жалобно. Так получилось, я не пытался растрогать этого монстра. - Ты же можешь связаться с волей. Спроси...
- За что я с неё спрошу? - Вспылил он.
- Мудак, - разозлился я, - Маргарита Игнатьевна на воле. У неё- сделал я упор на первую букву - спросить можно! Это не я...
- А кто же тогда? - Рыкнул Жук, слепо проигнорировав "мудака".
- Это Стас, твой... почти брат. - Прозвучало как приговор для начала сожжения души в кострах глаз Жука.
- Не смей наговаривать, тварь! - Рык, утробный, грудной.
- Мои слова легко подтвердить. И ты это знаешь, но не можешь понять. Что, в голове не укладывается? - Я не бил по больному, не ехидничал, не травил его душу своими словами и интонацией, я просто доносил до него суть, задавая глупые вопросы, которые призваны для того, чтобы сильнее отпечатать в памяти и сознании потерянного в реалиях жизни себя-человека. - Лёш, ты сам виноват. Загнал своих друзей в нереальные рамки, заставляя их слушаться тебя, - глотая боль, я старался говорить быстро и без пробелов в словах.
- Стас не мог этого сделать, - глаза Жука застыли, стали стеклянными и тёмными, с мутной поволокой бордового - лопнувшие капилляры на белках глаз от стресса, паники, шока - а голова моталась из стороны в сторону. И только эти чёртовы глаза застыли на месте, не двигаясь и не моргая. Пугающе-сухие, без влаги слёз. И это страшнее, чем если бы он истерил или рыдал. Хотя видно, что зэк не прочь, но держится за статус. Даже в такой ситуации не отпуская себя. Не бездушно - бесчеловечно. Сейчас в Жуке не Лёша, я вижу в нём тюрьму.
- Узнай. Уж женщина-то лгать не станет, - добил его я.
- Не-е-е-ет, - взвыл Жук, потерянно взирая на меня. В нём сейчас боролись ярость и ужас.
- Ты... ТЫ же с ней встречался! - Заорал он.
- Да. На показ. Для тебя!
- Ч-что? - Теперь он заикался.
- Маришка любила Стаса, а ты запретил отношения внутри твоего доверенного круга, считая, что из друзей стать любовниками легко, а вот рассорившись, сохранить дружбу - невозможно. Мари хотела быть с ним. Хотела любви. Просто. Хотела. По-человечески. По-женски. Романтики и соплей, тупых фильмов и букетов цветов. Только с ним! А мне нужны были деньги. И я не болтлив. Вот она и обратилась ко мне с просьбой играть её парня, мол я видный, умный, спокойный, грамотно умею себя преподнести обществу, тебе должен был понравиться, чтобы одобрить её выбор. Она же тоже видная, ей нужен был кто-то, а то клеились бы толпы и ты бы продолжал и дальше приставать к ней с поиском парня - хотя бы попробовать встречаться с кем-то, но предлагал бы. Ты желал ей счастья, а она хотела найти его сама, без посторонней помощи. Мари устала от того, что ТЫ за неё всё решаешь, вот она и пошла на такой радикальный шаг. Я делал вид, что я её парень, она мне платила, я её покрывал и она спокойно гуляла со Стасом, - кричал я на Жука. И откуда только силы взялись? Где нашёлся в моём раздавленном теле столь звонкий голос?
- Я пытался её оградить ото всего...
- Ты её душил!
- НЕТ! - Крикнул Лёша и было видно, что пытался он в этом уверить себя, а не меня.
Его тело сорвалось с места, ноги, оскальзываясь на мокром полу, уносили его прочь от меня. Понятное дело, что зэку сейчас нужно побыть одному, всё обдумать. Разобраться в ситуации, проанализировав услышанное. А мне нужно хотя бы встать, а то пол холодный - не хватало ещё простудить себе яйца или почки.
Доползти до стены оказалось несложно, боль злила и помогала двигаться вперёд, подстёгиваемая гневом. Хотя превозмогать её было очень трудно. Кажется, я постоянно постанывал от ужасных ощущений, но всё равно упорно волок свою тушку к вертикали. Правда, встать я так и не смог: рука соскользнула с кафеля и я грохнулся лицом в пол. Теряя сознание от боли и слабости, я отметил, что хруст был отвратительным, с чавкающими нотками и хлюпами на периферии.
Сознание не хотело возвращаться, оно всеми силами цеплялось за сон. Но тело требовало пробуждения, устав бездействовать. Эти противоречия и вытолкнули меня из тёмной безмятежности в мир реальности, боли везде, чесотки кожи в местах открытых ран и там, где была нанесена мазь, запахов медикаментов и безумного яркого света, явно палаты. Блеск, я таки на больничке. Голова не поворачивалась. Она просто не хотела. Поэтому я осмотрелся, насколько было возможно, лишь глазами, скашивая взгляд то в одну сторону, то в другую, чувствуя влагу скользящую по вискам вниз, к ушам. Противно, холодно, больно. Во рту сухо. Желудок урчит. Нос ломит, кажется перелом. Подо мной сыро.
Пиздец! Похоже, я не выдержал и напрудил в койку. Судя по объёму влаги, подо мной клеёнка. Запах ужасный. Видимо я обоссался давно.
- Ммм... - простонал я.
Хочу назад. Спать и не просыпаться. Хочу потеряться в мире Морфея, но глаза не закрывались: подсознательно я понимал, что хочу знать, сколько я здесь, что со мной, как там Жук. Бля, о нём-то беспокоиться как раз и не стоило бы, но... Но душа не на месте. Не наделал бы он глупостей. Хотя, мне-то что? И вновь сам себе лгу, бессовестно обманывая, зная, что до Лёши, как раз-таки мне дело есть.
Неимоверным усилием, я заставил себя приподнять руку. На внешней стороне кисти кожу тянуло от лейкопластыря, под ним по основание под кожу был вогнан катетер. Зашибись. Мне ещё и капельницы ставили. От влажной гадости под телом было холодно и мерзко. Закрыв глаза, испытал нереальную боль под веками, словно вулькалы(4), пока я их держал открытыми, песком засыпало. Стон вышел желчным и тонким, словно я готовился Богу душу отдать.
- Проснулся наконец-то? - Спросил меня ровный голос.
Разлепить веки, казалось чем-то нереальным, но я смог. Надо мной возвышался сосредоточенный Самойлов и держа моё запястье пальцами, считал пульс.
- Ёбаный стос(5), а, - простонал я очень тихо, лишь пытаясь не поперхнётся кислородом, который казалось слишком сильно напирает на меня из атмосферы, заставляя им давиться.
- Как ты? - Сразу перешёл к делу док.
- Как будто неделю пил "3 топора"(6) без передыху, - прокаркал я своим скрипучим голосом.
- Шутишь? Это хорошо. Сейчас придёт Антон Викторович, он поможет тебе с личной гигиеной. Потом поможет вернуться сюда же. Я распоряжусь по поводу бульона и хлеба. Знаю, ты голоден, но твой организм истощён, поэтому тебе нельзя есть сразу много еды, к тому же тяжёлой. Иначе может быть заворот кишок(7).
- Ясно, - прошамкал я губами.
Я как бы и не расстроился. Что такое голод на фоне моего общего состояния? Правильно - пшик и не больше!
- Угу, - сказал сам себе док и кивнул, что-то для себя утверждая.
За размышлениями я и не заметил, как Самойлов проверил мои зрачки на реакцию. Круть. Это ж надо так из реальности выпадать.
- А долго я здесь? - Чем больше я сглатывал и произносил слов, тем сильнее и увереннее становился голос. Но звучание всё равно было отвратным.
- Третьи сутки. Ты сам по себе проснулся бы раньше, но тебя принесли в ужасном состоянии, без антибиотиков было не обойтись, а они имеют сонное действие на организм, к тому же сам организм был далеко не в лучшей форме, поэтому ты проспал дольше положенного, - как ребёнку раскладывал для меня информацию по полочкам врач.
Думаю, он просто хотел, чтобы я понимал, что со мной не всё просто, что на мне не обыкновенные бытовые болячки, которые сами быстро заживут, что мне нужно чётко понимать ситуацию истощения своего тела, чтобы не наделать ошибок, например, не пытаться слинять из больничного крыла, чтобы мстить обидчикам. А может он просто человек такой, который любит говорить всё и сразу. Фиг его знает.
- Угу, - я лишь слабо кивнул и попытался сесть.
Тело нереально тянуло, выдирая из-под кожи жилы, разрывая их силой тяги. Всё ныло и отдавалось слабостью в каждой клетке. Хотелось иметь власть над своим же телом, а не играть в бревно, но выходило откровенно хреново. Надо разминаться, превозмогая колкий дискомфорт.
- Значит так... - строго начал врач, сдвинув брови на переносице, - говорю сразу: мне всё равно, кто тебя так отделал и за что. Я в первую очередь врач, и передо мной все люди равны, тяжесть их преступлений только на их совести. Допрашивать тебя никто не станет. Если считаешь, что тебя отмудохали незаслуженно, то сам обратись к смотрящему. Здесь ты пробудешь минимум две недели. Дальше будет зависеть от твоего состояния. Вопросы?
- Да! Что мне сделать за сигарету и стакан воды? - Усмехнулся я.
- Хахаха! - Хрипло рассмеялся Самойлов, видимо я его забавлял. - Спой.
Думаю, он это сказал по приколу.
- Владимирский централ (Ветер северный)
Этапом из Твери (Зла немерено)
Лежит на сердце тяжкий груз
Владимирский централ (Ветер северный)
Когда я банковал (Жизнь разменяна)
Но не очко обычно губит.
А к одиннадцати туз. - Вывел я нетвёрдым голосом, безбожно фальшивя.
- Хахаха! Молодца. Пожалуй я тебе от себя ещё и конфет добавлю(8), - улыбнулся док и развернувшись на пятках, резвой походкой покинул помещение.
С минуту было тихо, но дверь приглушённо шаркнула деревяшкой о линолеум и безмолвие было нарушено тяжёлой поступью Антона. Санитар. Антон - это Антон, человекоподобный слон. Большой, широкоплечий, с сильными руками. Кожа какая-то серая, уши большие и оттопыреные, нос крупный и вытянутый, на голове три волосины. Мутант, ей-богу! Глаза, хоть и острые, взгляд зоркий, но нет в них зла. Он помог мне встать, размяться, ждал пока я охая и ахая, согнусь пополам и разогнусь назад в вертикаль. Хоть тело и было, как один большой синяк, но, стоя на своих конечностях, я чувствовал себя гораздо лучше, чем когда лежал. Ясень пень, что организм соскучился по движениям. Антон проводил меня в душ. Что я думал про движения? К чёрту!! Верните меня назад. В постель. И дайте сдохнуть во сне, это будет милосердно. Но несмотря на то, что тело адски сопротивлялось даже дышать - не то что шевелиться - было приятно заползти под струи воды, подставляясь влаге всем телом.
Душ был здесь же, в больничном крыле. За второй дверью, что шла из помещения, где я лежал на койке. За дверью был короткий коридор, за ним предбанник и там уже душевая - огромная комната с высоким потолком, страшная, как вся моя жизнь. Помещение общее, разделено на кабинки, не навороченные, а просто перегородки из каменной или кирпичной - чёрт его проссышь - кладки с кафелем по всей площади. Душ я принимал один, хоть и неуклюже, но Антон не стал мне помогать, за что я был ему весьма благодарен. Не скажу, что было бы стыдно - здесь такое понятие умирает на раз - но всё же... хотелось подобие уединения, чтобы не чувствовать себя таким жалким и обречённым. Хотя Антон и был со мной в душевой, но он стоял за несколько кабинок от меня, прислонившись спиной к стене и явно думал о своём, но при этом слушал шумы, различая в них странное и если нужно, пришёл бы на помощь, чтобы остановить от суицида или просто спасти от потери крови в, например, разбитой голове после падения, если телом завладеет жёсткая слабость.
Но всё обошлось. Я кое-как привёл себя в порядок, дурея от боли, при попадании влаги на незажившие раны. Их не просто щипало - их драло, словно не вода в раны проникала, а соль пылеобразными крупицами, сразу тая и впитываясь в плоть, отдавая разум на потеху пытке. Ведь правильно говорят, что боль не в теле, она в мозгу. И всё равно от неё сложно избавиться, даже зная как.
Антон помог мне добраться назад, до койки. Дорога слилась в одно пятно ненависти к простым движениям. Меня позабавило то, что на тумбочке у места моего лежания, которое уже было прибрано, нарисовался натюрморт: тарелка дымящейся влаги с ароматом рыбы и кусок хлеба, а рядом - стакан воды, пачка сигарет и две конфеты "Коровка". Вот только улыбка с моего лица быстро сошла на нет, отозвавшись ноющей болью внутри грудной клетки, дробящей сознание и волю, стоило лишь осознать, что сигареты - мои. В смысле - реально МОИ! "Честер". Док курит "Бонд", я видел пачку, она просвечивала сквозь тонкую белизну ткани в районе кармана халата Самойлова.
Антон тоже ушёл - видимо здесь нет постоянного надзора за заключёнными, если они конечно не буйные. Что-то такое из недавнего прошлого я припоминаю. Есть было трудно и неприятно. Горло противилось тому, что, пользуясь его существом, язык пытался протолкнуть в желудок пищу. Гортань скребло и чесало, одновременно было ломко и щекотно. Отвратительное ощущение. И всё же - голод взял своё, заставив съесть всё, что было мне принесено. Покурить я отволок своё тело к окну, цепляясь за другие - пустующие - койки, шаркая ногами по полу, согнувшись в три погибели. Желудок хоть и радовался пище, но его резало острым от её же наличия. Ясен пень - я реально давно не питался. На подоконнике была пепельница и форточка являлась открытой(9). За окном виднелась леска и грузик, но пользоваться почтой мне без нужды, я не знаю куда ведёт именно этот канал. Да и кому мне писать?
От дыма желудок скрутило тошнотой, и острый кашель ударом кнута рассёк слизистую горла. Видимо организм вспоминал вкус подзабытого табака, насилуя сам себя в жажде впитать необходимую дозу никотина, даже сквозь неприятие и отторжение вещества телом. Руки дрожали, а губы саднило, но я всё равно, словно издеваясь над собой, делал пресловутые тяги, чувствуя, что мне это жизненно необходимо. Лишь докурив сигарету до бычка, я на последних трёх коротких тяжках смог почувствовать подобие насыщения. Хотелось ещё, но я не стал так сразу заставлять себя, давая лёгким передышку. Из-за того, что давно не дымил, голову вело. Хорошо хоть звона не было, башка итак раскалывалась, была лишь пугающая и засасывающая в свои вибрирующие глубины лёгкость. Так и хотелось напеть: "А я шарик, я шарик!"
Дни словно листы отрывного календаря летели мимо и прочь, комкаясь и стремглав исчезая в прошлом. А я только спал, плохо, но ел, читал какую-то хрень, не запоминая сути, и тоннами поглощал таблетки по времени, при этом пиздец как ненавидя уколы веществ из разряда В6 и В12. Болючие твари, они убивали нафиг. Моя внешность приходила в норму, время затирало собою следы насилия и его последствий. Но слабость не давала покоя, меня постоянно мотало и крутило в вихре гадостного и жуткого. Вскоре, мне запретили курить. Каждый вдох, даже без дыма, отдавался слезами на глазах и выкорчеванной с корнем душой из тела. Кашель был громким, страшным, раздирающим. Оказалось, что у меня воспаление лёгких, которое развилось во мне заразой после лежания на ледяном полу душевой. Охренеть. Жаль, что заметили не сразу, но как бы было это сделать на общем фоне моего состояния? Тут врачи не бросаются проверять махом все анализы, делая полный осмотр личности, на выявление загаженности организма. Это ни к чему - редко кто попадает на больничку не с порезами и побоями, а именно с чем-то более весомым. Хотя и перо в бочину является весомым, но его видно сразу, да и лечить такое проще.
Пневмония оказалась запущенной, к тому же постоянный приём глушащих боль и симптомы болезни лекарств подавлял проявление болезни, вот и разрослась хрень внутри меня инородной бякой. Спасибо доку: Самойлов заметил у меня нервозность, повышенную потливость, лихорадочный блеск в глазах. Про кашель молчу. Боли в грудной клетке были и так из-за переломов трёх костей. Но эта боль была на отшибе, где-то далеко в теле, я её почти не ощущал, находясь в постоянном бандаже, которого тоже почти не чувствовал на теле, теряясь в своих отвратных ощущениях и зыбкой реальности. Сон всегда был беспокойным и колючим, каким-то липким и отталкивающим. Организм изматывался в своих мытарствах, пытаясь победить боль и заразу. Я вообще много не замечал, считая что всё что со мной твориться, рано или поздно пройдёт. Самойлов сделав рентген, узрел тёмную область на снимке. Диагноз подтвердился. Меня всё больше накрывало с головой. И уже антибиотики отказывались справляться с сонливостью и повышенной температурой. Снова капельницы, уколы, противные, вяжущие язык таблетки.
Доходило до абсурда: я просыпался, смотрел в окно справа и не мог понять, ночь или день сейчас. Перед глазами всё плыло. Хотелось умереть и это то единственное, о чём я мог думать - ведь чувство беспомощности, ненужности и какой-то пресловутой апатии обострились, посылая разумного меня подальше. Иногда, выныривая из забытия, я слышал за дверьми палаты голоса вертухаев и доктора. Их шаги, лязг металла и шорохи. Нет, не пугало. Было всё равно. Мне казалось, что я не выживу, но продолжал бороться за себя и за каждый новый день. Странно, за всё время, что я тут провёл, я всегда был один. Неужели в тюрьме никто не болеет? Когда мне стало легче, я об этом спросил у Антона. Тот ответил, что больничное крыло весьма большое, это на случай эпидемии или чего-то вроде, что палат много и если кто сюда попадает, нуждающийся в госпитализации так сказать, то зэка определяют в отдельную палату, если это возможно при наличии свободного места. Мотивировано это тем, что так проще за нами наблюдать, лечить, и так точно знаешь, что между зэками не возникнет конфликта и кровавых разборок. Мол, охране некогда играть в телохранителей, сутками присутствуя при заключённых. Но если есть буйные, как я и думал, то их пристёгивают и, да, приставляют вертухая. А вообще, на койку редко кого определяют, в основном лечат быстро, тут же сплавляя назад в камеру. Так меньше хлопот, проблем, отчётности и страха, что что-то пойдёт не так.
Ясно-понятно, блин!
День за днём было тяжело, было больно и бессилие одолевало вновь и вновь. То жар, то озноб, всё бесило и раздражало, жгло одиночество и охватывала грусть. Меня швыряло из крайности в крайность, подавляя всё моё существо. Часто было жаль, что у меня здесь нет мобильника, можно было бы в тетрис на сотике сыграть, тем самым хоть немного убив время. А то мозг уже стал заплывать мерзким туманом глупых мыслей.
О Лёше я думал и думал почти постоянно. О том, что теперь многое встало на свои места, осколки прошлого сложились в картину, цельную, но какую-то убогую. Фигово, что он ни в чём не разобрался, а сразу бросился защищать интересы девушки. Хотя, будь я на его месте, подумал бы так же. Поступил бы я так, как он? Не знаю. Мне, наверное, не хватило бы силы воли, чтобы мстить так круто и жёстко, думаю, я отделал бы парня просто кулаками. Но Лёша - это Лёша, у него своя голова на плечах, свой характер и свои причины. Я до сих пор не знаю, что за мистическая такая связь была между этими двумя - зэком и Мари. Зная Лёшу, именно Лёшу - парня до тюрьмы, никогда бы не подумал, что он лично, своими руками, способен на что-то подобное. Но... Наверное, это было необходимо для успокоения его души. Защищаю ли я его? Нет. Просто пытаюсь понять. Зачем? А хрен его знает, просто чувствую, что мне это нужно.
Жаль, что Лёша, бросаясь с места в карьер не подумал о последствиях. Но вряд ли он был на это способен при данных обстоятельствах. Нет, нет, нет, я не оправдываю его, просто пытаюсь посмотреть на ситуацию его глазами. А как бы я поступил будь я на его месте? Я не знаю. Говорят, в тихом омуте черти водятся. Так что может я бы начудил сильнее. Не знаю, не знаю... Я считаю лишь то, что он не только мне жизнь испоганил, но и себе всё испортил.
Обидно ли мне? Да!
Больно ли? Наверное.
Прощу ли его? Вряд ли...
Я не злопамятный, но Лёша явно перегнул палку. И не раз. Я не знаю, не понимаю, КАК я к нему отношусь. Что чувствую, как его вижу и воспринимаю. Наверное, параллельно. Не чувствую ничего. Будто отрезало разом. Ни радости, ни разочарования. Вообще ничего. Словно Лёша - это... Просто Лёша. Просто имя. Имя из прошлого, без лица и характера, всего лишь пустое слово среди тысячи слов из собрания Даля. Жук из настоящего? По сути - это тот же Лёша, но Жук другой. Более гордый, более вразумительный, гораздо интереснее его же из прошлого, словно здесь Лёша без маски, за которой он прятался в универе от толп сокурсников, не желая показывать им свои слабости. Здесь я их увидел - его уязвимые места. Но такое чувство, что знаю их только я.
И теперь передо мной проблема - Лёша в моём понимании его как человека разделился в моём внутреннем я на две личности: ту, что для меня умерла в своей жестокой ипостаси и ту, что открылась мне здесь, тоже жестокая, тоже хладнокровная, но... У этой личности - у Жука - есть душа, есть сердце, есть мораль, у Лёши этих качеств и особенностей не было. Ну, или он их ловко прятал от чужих для него глаз. Ведь было то, за что его любили и уважали его верные друзья. И теперь я абсолютно не знаю, как относиться к человеку, к которому у меня двоякие ощущения. Я вообще не представляю, как мы теперь будем общаться и будем ли вообще. За всё время, что я здесь, я лишь получал передачки сигарет и всё. Мне не кажется это странным, давно стало привычным, но в душе не спокойно, там всё ноет, исходит плачем, ожиданием бури. Или это я себя просто накручиваю? Ненавижу неопределённость. Хотя, о какой определённости может идти речь с его стороны? Я сам в себе-то не уверен, в себе не в состоянии разобраться.
Куда мне до того, чтобы понять его?
Маришка? Мысли о девушке я вообще гоню от себя прочь. От них становится совсем херово. По-хорошему, её хотелось бы оплакать, чисто по-человечески, меня тянуло на это, подкашивая сознание и здравомыслие. Но... Если честно, то на такое действие у меня банально не было сил. Вот так вот просто и возможно цинично. Тюрьма - не то место, где можно дать волю эмоциям. Даже если я здесь, в этом грёбаном продизенфицированном и откварцованном помещении один. Мне не нужны новые проблемы. Со старыми бы разобраться.
И всё же...
Я не представляю, как такая девушка, как Мари могла решится на столь ужасный поступок. Никогда бы не подумал, что у Маришки настолько могут сдать нервы, что она до такой степени может возненавидеть жизнь. Но, чужая душа - потёмки. Думаю, её поступок был импульсивным и необдуманным, просто резким решением, принятым под тяжким грузом жизненных обстоятельств. Просто чёрт дёрнул и девушка поддалась, сломалась, сдалась на волю боли. Думаю, Мари ошиблась в том, что изначально поступила не верно, пытаясь выкарабкаться из ситуации сама, барахтаясь в одиночестве. Если бы она позволила кому-то быть рядом, если бы не хранила всё в себе, то всё могло бы обернуться иначе. Я прекрасно могу её понять и да, я понимаю, когда отчаяние давит сверху каменной плитой, когда дышать становиться противно, чувствуя, что так продлеваешь не только свою жизнь, но и свои мучения, когда даже если вокруг жара, ощущаешь лишь холод. Холод, что идёт изнутри тебя, всепоглощающий и отравляющий своим морозным скрипом под кожей. Когда видишь солнце и просто ненавидишь его за то, что оно светит, за то, что оно яркое, тёплое и дарит радость. Дарит всем, но, блять, не тебе. И в этот момент кажется, что сама кровь бежит по венам против хода, против бита сердца, закупоривая сосуды сгустками алого и грязного, ведь больше не чувствуешь в мире чистоты. Когда не видишь в жизни ничего хорошего, даже если оно есть, когда тянет забить на всё и, свернувшись калачиком, извести тело мором. До победного конца, до непрекращающегося забвения.
Я сам через это прошёл после изнасилования. Тогда мне казалось, что жизнь - дерьмо. И она никогда не сможет наладиться. Что я никогда и никому не смогу доверять, даже самому себе, ведь это я сделал какую-то ошибку, что привела к хреновым последствиям. Казалось, что я не смогу жить с таким позором, что я загнан в тупик. А ведь я мужчина, по определению с более твёрдым характером. А Мари была девушкой, хрупкой и весёлой, она не видела плохого. Разумеется, для неё было слишком сильно то, что любимый человек её отверг. Для женщины такое равносильно тому, словно ей пренебрегают. И тут же появляются надуманные мысли из разряда - преминул, возможно даже презрел один, так поступят и другие. Странные они, девушки, им всегда кажется, что жизнь кончена там, где случилось что-то плохое, но стоит через это худшее переступить, как появляются новые мотивы жить и радоваться своей жизни. Жаль, что Маришка не смогла сделать робкий, но шаг вперёд. Она сделала другой, не став за себя бороться, а просто отказавшись ото всего, решив, что так будет легче, проще, что так правильно. Ну, может это было правильно, для неё, с ЕЁ точки зрения, на тот момент, когда в крови бушевали боль, обида, непонимание и простое предательство, которое ядом травило душу, тело, силу духа, истощая силы и веру в себя.
Сон настиг мой разум мгновенно с влагой на пушистых ресницах, но так и не пролитой каплями на кожу щёк, словно застыв во времени, влажным напоминанием грустных мыслей. А проснулся я резко, словно меня что-то вытолкнуло из сна. Да, и это была жуткая тошнота, я уже второй день не ем, кусок в горло не лезет, от всех этих глубоких и не радужных дум. Первая мысль: срочно покурить, успокоить нервы. Уже можно. Пневмония почти прошла, осталось не долго до выписки, капельницы сильно помогли. Вторая мысль: Бля!
Повернув голову, чувствуя себя неуютно и напряжённо, я встретился с тусклыми глазами Жука. Он сидел на краю моей койки и просто смотрел на меня, в меня, прямо насквозь, прожигая и заставляя содрогнуться телом. Дыхание перехватило, то ли страх погибели, то ли радость встречи - не знаю. Всё смешалось в единое безумство, а он еле дышит и просто смотрит. Не моргая. Молча. Не шевелясь. Лицо осунулось, выставляя напоказ острые скулы, казалось, скажи он хоть слово, и они порвут кожу. Тени под глазами, как у наркомана, на пол лица, словно он неделю не спавши. Веки опухли. Костяшки рук сбиты в кровь и покрыты бурой коркой. Стены, что ли, мутузил - об человека так руки стесать нереально. Вид затравленного зверя: взъерошенный весь, нахохолившейся, словно замёрзший воробей. Ни капли гордости или упрямства - лишь безумие и боль. Передо мной был человек, который будто только недавно похоронил сам себя, свои мечты, проклял радость и ацетоном стёр улыбку с картины своего лица. Словно сжёг все мосты, чтобы не иметь возможности вернуться к прежнему себе. Ногти обломаны, а на голове, в короткой стрижке волос видны глубокие жуткие царапины, тёмно-алые, с запёкшейся кровью. Ход линий с затылка ко лбу, это отчётливо видно, будто он сам себя, своими же руками, драл, стаскивая кожу, намеренно вредя себе.
- Маришка была для меня особенной девушкой... - голос ужасный, каркающий, скрипучий, словно связки отказали, словно он орал недавно много и беспрестанно, словно сорвал всё, что можно, в собственной гортани. - Всё просто, она покорила меня. Покорила тем, что была не такой как все. В ней было сочувствие, была бескорыстность, как бы глупо это ни звучало, в ней был свет. Мы познакомились под банальным дождём. Ливнем. Я шёл, спасаясь от холодной воды вперёд. Почти не разбирая дороги, перепрыгивая мини-озерца. А она, она была в белой юбке и бежевой рубашке прилипшей к телу. Девушка сидела на асфальте в луже грязи и крови. И рыдала. Натурально, громко, почти выла. Одежда пропитывалась новыми красками, но она не замечала. Дрожь холода била тело и когда я к ней подбежал помочь, увидел, что губы у Мари посинели. Но она всё равно сидела, прижимая к себе сбитую машиной собаку, бездомную. Даже не ЕЁ собаку, блять, и баюкала на руках и груди умирающее животное не представляя, что делать. А все шли мимо, брезгливо глядя на полоумную девицу. Но она такой не была. Маришка была трогательной, заботливой, почтительной, чуткой. Я был в шоке, но выйдя из ступора попытался помочь. В такси бы нас не пустили, пришлось две остановки нести животное на руках и при этом поддерживать девушку, её шатало и знобило, а губы повторяли: "Помоги ей, пожалуйста, помоги!". И в этот момент я готов был лично заплатить за лечение четвероногого любые деньги, лишь бы она улыбнулась. К сожалению, не дойдя до ветеринарки животное умерло. У меня на руках, со сломанной открытым переломом лапой в её тонкой бледной ладошке. Собаку мы похоронили, а сами подружились. Вот так запросто, без условностей и поиска причин для общения, словно магнитом притянуло. Так и стали близки, без интима, просто близки. Она всегда была моим светом и добротой в царстве гнёта и тьмы. Этим царством была моя жизнь, где родители, учителя, преподаватели, типа друзья, все, сука, ждали от меня идеальности, правильности поступков, словно я им всем что-то должен. И никто не спрашивал меня, чего хочу я сам... - Жук выдохся, затихая в своей странной и пламенной речи. - Все, кроме тех, кто был близок ко мне. Они мной интересовались по-настоящему, а Мари особенно. Вот я её и опекал, боялся потерять свою опору, свой светоч, свою радость. Встреча с Мари, наше знакомство - оно, как эпический салют разума в моём существе, рванул в разные стороны, рассыпаясь в теле чистой привязанностью к хрупкому, милому, такому необыкновенному человеку. Она такая... разом привязала меня к себе, заставляя увидеть в жизни хорошие стороны бытия. Моей жизни. Покорила своей человечностью, сердечностью, благодушием. Мои слова, мои мысли, ощущения - не какие-то розовые сопли, а то, что идёт изнутри, отсюда - он ткнул себя пальцем в грудь с щемящей тоскою в потухших глазах - Маришка олицетворяла собой для меня нечто, что вырывало кроваво-красную мышцу из груди, но не причиняла этим боли, а подталкивала, ненавязчиво и волшебно, моё сердце биться иначе, сжимая его своей ласковой рукой, будто баюкая в ладони. И она продолжила быть со мной, обволакивая своим теплом, своим блеском. Девушка не стала для меня центром вселенной, нет. Она стала кем-то гораздо важнее - тем, кто показал мне новые горизонты отношений, тем, чего у меня никогда не было до неё. Да и после тоже. Она такая одна. Навсегда. И других, даже похожих - не будет! - Закончил Лёша совсем тусклым голосом, тихим, но сильно издерганным.
Сейчас я его понимал гораздо лучше, чем раньше. Он был таким, каким был, не потому что сам хотел, а потому что приходилось. Да, всегда можно сопротивляться обстоятельствам жизни, но не всегда это принесёт ожидаемые плоды. Может он и пытался быть другим, быть настоящим, да ему не позволили, задавив родительской любовью и авторитетом ещё не прожитых им лет, ведь те, кто старше, всегда считают, что они умнее и не важно, что они не правы.
А я сидел и пялился на него, как идиот, не зная, что мне на всё это ответить. Да он и не ждал ответа, парень просто душу изливал. Нет, не потому что слаб, а потому что это и меня касается тоже.
- Значит Стас? - Спросил я то, что волновало меня больше всего.
Да, я хотел, чтобы он сам всё подтвердил, чтобы был уверен в моих словах, чтобы просто очистить свою совесть перед этим монстром. Боже, Жук ТАК глянул на меня, что мне захотелось убиться головой о стену. И надо было мне об том вспомнить сейчас? Такой разбитый, такой мутный, словно он виновен во всех грехах вселенной. И вся мирская печаль лежит на его плечах, пинает острым носом по печёнке.
- Да... - глухо отозвался он и уставился в пол.
Молчание как способ осознать правду, как способ понять, что я не виноват перед ним и главное, что он это чувствует. Молчание, как способ признать, что многое было ошибкой.
Теперь я смотрел в облезлый потолок, переваривая услышанное. Вот, значит, как? Всё так просто и так глубоко, их отношения были чистыми и прекрасными, чувственными, красивыми. И что мне ему сказать? А нужно ли?
- Я знаю, что очень виноват перед тобой. И перед Маришкой, но это останется на моей совести. Мои действия в отношении тебя... Слова... Всё было слишком грубо, необдуманно, всё было глупо и немыслимо. Я не должен был так поступать, просто не имел права, даже мои мотивы не оправдывают меня. Я это понимаю. И если честно, то... Я...
- Ты сказал, что играл со мной. Приручал и только. Это ведь ложь? - Мне казалось, что стоит начать диалог с далёкой темы, чтобы просто успеть всё обдумать, решить для себя, что к чему.
- С чего ты взял? - Жук снова включил режим "сука". Понятно, что это чисто защитная реакция, но она ударом поддых.
- С того, что не бывает таких взглядов, таких томных прикосновений к тому, на кого откровенно насрать.
- Хм... - он снова ушёл в себя, нервно дёргая пальцами, оглаживая костяшки, сдирая корку, размазывая по руке капли свежей крови. Чистой воды мазохизм, но порой боль помогает трезво мыслить, а может это просто нервное. - Может быть... - тихо, со вздохом, кротко и как-то непривычно для Жука.
Идиот, даже сейчас он не может признать свою слабость.
- Может. Быть. - повторил я отрывисто, гулким, разочарованным эхо.
- Я понимаю, что за такое не просят прощения, потому что этого катастрофически мало, но я могу тебе предложить... - и он замолчал. Надолго. Сопя носом. Решаясь. - Взять меня! - Сказал он громко и чётко, принимая своё решение, не сомневаясь в своих словах. - Без подготовки. Жёстко и беспощадно. Я не буду противится.
- Еблан чокнутый, - тут же резко среагировал я. - Я не такое животное, как ты.
Даже думать об этом было противно и неестественно. Бля, да о чём он вообще думает, раз приходит к таким выводам?
- Остальное, что в моих силах до невозможности ничтожно для восстановления равновесия между нами. Это реальный шанс отплатить мне той же монетой. Унизив меня...
- Мне легче не станет! - Гаркнул я.
Пиздец, он меня ещё и уговаривает поступить с ним так скверно?! Нет, его логику я понимаю, мы в тюрьме и ниже этого нет ничего. Самое, что можно придумать, ужасное - изнасилование. Да ещё и с пометкой "хард". Но... Я не подписывался быть монстром. Ни при каком раскладе дел.
- Тогда что я могу? - Просяще выкрикнул он, сдаваясь, теряя себя в своём безумии.
- И всё-таки простого "Прости меня!" для начала было бы достаточно. - Остро отозвался я, упрямо глядя на него.
Жук помотал головой.
- Прости... - шепнули его закусанные губы.
Его тело спружинило, резко вставая, и он ушёл, не оглядываясь. Внутри меня боль и пустота. И ни хера не легче. Мы словно две облезлые крысы, пытающиеся сбежать с корабля под названием "реальность".
А через два дня, ранним утром, меня выписали с больничного, грубо говоря, и, после завтрака, отправили в камеру. Знакомые коридоры казались чужими. Не давили, нет - просто я здесь шёл словно впервые. В хате(10) я и словом перекинуться ни с кем не успел, нас отправили на работы. Снова коридоры, снова тишина и только топот ног и звук железа. Улица. Свежий воздух. Ясное небо слепит глаза. Уже отвык от пространства природы. Нас отправили в другую сторону, но того же крыла. Там снова надо красить. Кругом слышны разговоры, это комиссия по приёму объекта. Я ещё до больнички слышал, что проверяющие тараканами носятся, цепляясь ко всему, чему не попадя, доводя Хозяина до приступов почти инфаркта. Упрямые сволочи, но и их понять можно: всё же тут не курорт, а тюряга, с преступниками, а к нам прибывать будут достопочтенные граждане, законопослушные, общество, блин, будто мы - не люди. Но вся проблема в том, что они по ту сторону решётки и их нужно защищать от тех, кто по эту - нас. Как-то печально это звучит.
Вертухай вталкивает меня в камеру, где моё тело тут же вжимают в стену, жадно целуя. Губы ожигает, а Жук проникает в мой рот языком, страстно и сильно, будто я всё ещё его. Будто ничего не было. Будто нам всё показалось, привиделось.
Злость волною валом сверху.
Отталкиваю его, часто дыша.
- Ты-ы-ы... - зверея.
- И я соскучился, - говорит мне Жук. - Нам свидетели ни к чему! - Вертухаю рыкает зэк и снова целует меня.
Сука!
Скрип железа. Прикрытая дверь.
____________________________________________
Авторский вяк:
1. Не понимаю.
2. После слова Разбежались любой спор, разговор, стычка, что угодно тут же заканчиваются. Не важно насколько оппоненты злы друг на друга. Данное слово имеет право сказать лишь самый старший по рангу в потасовке/перепалке и т.д.
3. И что бы не рассказывали никому, что тут было (видели/слышали), а то сами понимаете ваше везение (хорошее расположение к этим трём зэкам) обманется (фуфло - обман, то есть тут более подходящий по смыслу перевод - повернёт в спять против зэков) в следствии чего, вы умрёте.
Общий смысл: кому проговоритесь о том, что видели и слышали, сдохните мучительной смертью. Не факт, что быстро!
Конечно, конкретно некоторых слов во фразе нет, но они подразумеваются тоном и обстоятельствами.
ААААААААААААААА!!! Больше не буду вписывать такие фразы, умом я их понимаю, а вот доходчиво объяснить - это умудриться надо! ((
4. Глаза.
5. Ёбаный стос — брань, восклицание.
6. «Три топора» (портвейн «777»). Сейчас является самым дешёвым и некачественным пойлом.
7. Реально. Поэтому выходить из диеты нужно постепенно. Так же кормят любых голодающих.
8. В тюрьме сладкое, как мана небесная. Предложить сладкое - наивысшая степень похвалы или уважения. Считается, что конфеты могут быть только у верхних слоёв зэков иерархии тюряги. Но док - отдельное сословие, он домой ходит, в отличие от заключённых.
9. Да, в медблоке зэкам можно курить. Потому что, один хрен не запретишь, и если им надо, они извернуться и всё равно найдут способ пососать фильтр, поэтому есть и пепельница и окно обычно открыто. Даже зимой.
10. Камера.
Я понимаю, что многие хотели бы прочитать чёткие грани поступка Мари, чтобы всё понять и осмыслить.
Но повествование ведётся от лица Макса. К тому же девушка уже умерла. Поэтому нам остаются лишь домыслы. Увы. Извиняюсь, если кого разочаровала своими измышлениями.
И я ОЧЕНЬ надеюсь, что всем понятна логика отношения Масика к Лёше/Жуку)))
Комментарий к - Пятнадцатая глава -
Увы, но я НЕ знаю, когда выйдет новая глава(((
Мы с Волком устроили бой на подушках, в результате у него рассечена бровь, а у меня опухло запястье. Печатать могу, но медленно((
========== - Шестнадцатая глава - ==========
Жук напирал на меня телом. А во мне всё клокочет, переворачивается, жжётся злобой. С силой взбунтовавшегося внутреннего «Я» отталкиваю от себя зэка, с размаху ударяя рукой, сжатой в кулак.
Наслаждение.
Хотелось бы увидеть непонимание и растерянность в глазах парня, чтобы вдоволь насладиться его противоречивыми чувствами. Чтобы гордо вздёрнув подбородок, молча взглядом – полным разочарования – сказать ему: "не твой!"
Но, увы, звёзды – падлы – не благоволят.
Лёша лишь усмехнулся припухшими от удара губами. Жаль, что затрещина вышла смазанной, он всё же исхитрился увернуться – здешняя практика жизни – и я не смог ему в кровь, а лучше в кашу разворочить эти грёбаные кожно-мышечные складки на лице, которые успели за время знакомства с ними принести и боль, и наговорить гадостей, и открыть глаза на мир, и… защитить, и… блядь, принести удовольствие.
Резко захотелось возненавидеть себя, но агрессия, плескавшаяся адреналином в крови не позволила мне этого.
- Снова ломаешься? – Цинично спросил Жук, отворачиваясь от меня и уходя в дальний угол камеры, к куче мусора, что скопилась там за время ремонта. Все эти газеты, упаковки, коробочки, плёнка, банки из-под краски создавали в помещении откровенный хаос.
- Нет, просто презираю, - абсолютно спокойно отозвался я, но не думаю, что я чувствую к нему именно то, что сказал. Вот только относиться к личности человека негативно проще, чем лояльно. Это в моих же интересах.
- Ну-ну, - глухо отозвался зэк, копошась в ошмётках грязи.
Бац и аналогия с бомжем. Совершенно неуместная и до дикого смешная, но какими только не бывают выверты сознания. Внутренний «Я» с удовольствием позлорадствовал такому сравнению парня. А может в глаза ему это сказать? Вот просто интересна реакция парня.
- Какого… - проглотил я мат, чтобы не раздухариться, - ты творишь? – А хотелось проорать и на него, и на мир в целом.
- Извиняюсь! – Прозвучало резко и довольно уверенно с одновременным полётом пакета в меня.
Поймал, шурша чёрным целлофаном немалого объёма.
- Это как? – Сарказм ядом в голосе.
- Надевай! И не мни шмотки, - рыкнул Лёша. - Шевелись, - похлопал в ладоши, подгоняя, - времени мало.
- Я не намерен устраивать тут ролевушку по твоей больной прихоти.
Ну понятно же, для чего всё это. Мы давно не виделись, спермотоксикоз на лицо. Вот только я не собираюсь продолжать соблюдать наш договор. Обстоятельства изменились.
Жук глянул на меня так, что я понял – я по жизни лох. Видимо, что-то я всё же упустил из виду.
- На-де-вай! БЕЗ вопросов и БЕЗ загонов! – Прорычал заключённый с колючим взглядом.
Хм…
Ради интереса я заглянул в пакет. Вещи. Вытащил их на свет божий. Джинсы, стильные, прямые, тёмные. Рубашка, белая, с тиснением какого-то рисунка-орнамента. О, боже – удавка, синяя в серую полоску, в смысле галстук. Мужские туфли с острыми носами и пряжкой на боках. Трусы? Кожаная папка на молнии по периметру, чёрная, приятная на ощупь. Кожаный ремень, чёрный, классический. Кожаная куртка, тонкая, лёгкая, что-то вроде пиджака, но не он, в вещи чувствуется вкус и дань моде. Часы. Только не говорите, что они стоят заоблачно... или это такая хорошая подделка? Футляр с очками. Тонкая серебряная оправа и тонкие стёкла хамелеоны.
И всё до невозможности дорогое, фасонистое, чистое, вычурное и чуждое для этого места. Вещи из разряда я-стильный-засранец. По качеству ткани и фирмам на бирках видно, что не ширпотреб.
- Ты бутик ограбил? – Удивился я.
- Нет. Банк!
- Ха! Ха! – Язвительно ответил я, делая ударение на каждом слове, наслаждаясь ощущением изделий в руках. Об них до странного, на грани идиотизма, хотелось потереться носом и щекой, чтобы вспомнить, что за забором протекает нормальная жизнь, отличная от того срача, что твориться тут. – И? – Уставился я на Жука, который ужом вползал в свои такие же пантовые шмотки.
Охренеть! Хоспади, как он красив. Всегда знал, что одежда сильно меняет суть человека. Но не до такой же степени! Сейчас он был таким же, каким был в универе, и это неприятно кольнуло ревностью в печёнках к воспоминаниям прошлого. А осталось ли в нём хоть то-то от него того, или он кардинально изменился под гнётом тюремного менталитета?
- Не тормози, бля! – Вспылил Жук, разбивая свой светлый образ в осколки перед моим взором, - Надевай! – Рявкнул парень ядовитым шёпотом. – Какая часть фразы «времени МАЛО» тебе неясна?
Я до сих пор не понимал происходящего, но послушался Жука, как миленький. Глупо, конечно, но во мне взыграло тщеславие и банальное любопытство: ведь Лёша никогда не делает ничего просто так, у всего есть свой тайный и конкретный умысел. Не знаю, что он задумал, но хотябы ради того, чтобы, пусть и здесь, но постилять в невъебенных вещах – оно того стоило, чтобы переодеться. Одевался так же, как и он – быстро и аккуратно, стараясь не испачкаться и не помять изумительную ткань. Материал буквально ластился к коже, обольщая тело. От вещей пахло новизной и стойким мужским парфюмом. Очки для меня были не в тему – не люблю я их носить – но от этой пиздюльки я тащился. Всё же под влиянием общего экстаза от обновок – мне всё казалось другим, пусть и непривычным, зато воодушевляющим. Знаю, я сам себя отравлял этой иллюзией, но так хотелось, хоть на миг, забыться, поверить в лучшее.
Нет, я не зациклен на деньгах, от них все беды, они – тлен, выявляющий пороки человеческих душ, но это не мешает тешить своё самолюбие, ублажая его такими изысками.
Жук придирчиво глянул на меня, удовлетворённо хмыкнув. Шаг ко мне. Задыхаюсь. Что он ещё удумал. Ещё шаг. Глаз не могу оторвать от него. Ещё два и какая-то гадость льётся мне на голову из миниатюрного флакончика.
- Что это? – Морщусь я, от яркого фруктового аромата. Расческа заблудилась в моих локонах, создавая интеллигентную укладку. – Ты не думаешь, что ты перегибаешь палку со своими играми? – Спросил сипло я, силясь не прослезиться от едких испарений той самой бяки, что облизывает мои волосы.
- От моих… "игр" – быстрые кавычки пальцами, - зависят наши жизни, - отрезал Лёша и взбил волосы на моём затылке.
- Значит, всё сложнее, чем я думал, - пробормотал я себе под нос.
– Так-то лучше. - Осмотрел он меня придирчивым взглядом, а мне поёжится захотелось от такого пристального внимания. - Итак, слушай сюда, - схватил он меня за шею, притягивая к себе, почти касаясь носом носа. Глаза злые и ясные, странное сочетание. – Морду – кирпичом, на всех смотришь с презрением и, я тебя умоляю, не показывай свой страх. Ты должен всех презирать лишь взглядом, пренебрегая их присутствием на твоём пути. Ясно? – Выпалил Жук на одном дыхании, а сам смотрит, сверлит глазами, ждёт ответ.
- Так это всё ради эксгибиционизма? – Разочарованно прошипел я.
Ну не хотелось мне быть чьей-то красивой игрушкой и не важно, насколько велики цели.
Стало невыносимо больно, что Лёша ТАК старается ради того, чтобы трахнуть меня перед… а перед кем? Ради кого можно так выделываться? Уж не Хозяин ли решил позабавиться?
- Ты меня так сильно хочешь? – Изогнул бровь, явно намекая на интересное (для него) времяпрепровождение.
- НЕТ! – Резко и гулко.
- Хахаха, - тихий, шелестящий смех смёл напряжение между нами до основания. – Это всё не ради секса, - мягко, успокаивающе. Так, что захотелось поверить, своей душой, всем существом, но я не смел поддаться на иллюзорную надежду.
- А ради чего тогда? – Вышло подавленно и уставши.
- Мои извинения, я же уже сказал.
- Лёш…
- Не перебивай, - тон, не терпящий пререканий, - запоминай: ты ненавидишь эту дыру, потому что всю ночь работал, а утром тебя дёрнули сюда, чтобы показать то, что тебе абсолютно не интересно. Мечтаешь выпить кофе и нормально покурить, развалившись на кожаном сидении своего авто. Всё это должно быть на твоём лице. Тихая ярость и еле сдерживаемая злость с тонким переплетением пренебрежения и отвращения к местному контингенту. Ты бюрократ и ЭТО, - обвёл рукой камеру – тебя вообще не интересует. Ясно?
- Да! – Уверенно, с твердью в голосе. – Но зачем?
- За дверью! – Сарказм. Или нет?
- Что?
- За дверью ты – Павел Петрович. Тридцати одного года от роду. Сотрудник МВД.
- Л…
- Запомнил? Это тебе, - сунул в руки корочки. Раскрыл – ксива. Ахереть. Моё фото. – Меня зовут Игорь Валерьевич, двадцать пять лет. Твой секретарь. Ты – тиран, я – твоя моральная сучка.
- Согласен! – Тут же выпалил я, теряя интерес ко всему, кроме его слов, тут же рисуя в воображении новые правила игры.
- Сможешь?
- Алексей, что происходит? К чему этот парад? Зачем нам это? – Я помахал перед его глазами ксивой.
Я действительно терялся в реальности. Слишком много сложностей для простого спектакля. Кому нужно разряжать нас в пух и прах, для того, чтобы… А что собственно говоря? Я этого не знал, не понимал. Просто тупил и всё. Хотя, с учётом той скудной информации, что дал мне Жук, я вообще ничего придумать не мог.
- У нас встреча. – Гордо сказал зэк.
- Какая? – Я был на грани. Непонимание раздражало. Стало банально страшно. Я не хотел новых проблем. Но, видимо, они хотели меня. При чём в довольно извращённой форме. Да когда же это всё кончится?!
- Важная! – Воодушевлённо произнёс парень, сверкая азартом в глазах.
А у меня под ложечкой сосёт. Не нравится мне всё происходящее. – Главное сделай всё, что я сказал, а то оба поплатимся. И сильно, - грустно и боязно пробормотал Лёша, на миг теряя маску бравады и человека а-ля-мне-море-по-колено.
- Встреча с Хозяином? – Тихо спросил я, понимая, что от такого будет не откосить, а значит придётся терпеть. Возможно унижение.
- Нет, Масик, бери выше… - Мечтательно.
- Но не со Смотрящим же! – Ужас прокрался под кожу, ворочаясь опарышами в мышечной массе.
- Хахаха! Нет, что ты. Встреча будет с капризной дамой.
- Дамой? – Не верю своим ушам.
- Да, - счастливо кивнул зэк в подтверждение своим словам.
А не слишком ли он счастлив? Что ещё за тёлка нарисовалась на горизонте? И кем она приходится Жуку, раз он расщедрился на такие дорогие вещи, мистические ксивы, только не ясно, они-то нам нахера?
- Лёш, а не перегибаешь ли? – От меня веяло злостью.
Ведь злостью же?
- Масик, у нас действительно ОЧЕНЬ важная встреча, уймись. Не бойся. Вертухаи куплены, до нас не докопаются. Всё путём. - Подбадривал голосом.
- Куплены? Это поэтому у нас ксивы сотрудников МВД? - Голос, похожий на хрип.
- Ну, всех купить нельзя, а так не доебутся. Нам нужно пройти через всю тюрьму. И парочку КПП.
- Жук, ты охренел? А если нас узнают те, кому ты не заплатил? Ведь такие перемещения без охраны запрещены. И почему бы тебе не купить нам «проводника» раз так уж? И какие к чёрту КПП? Мы что, в какой-то не тот корпус пойдём? - В голосе паника.
Я знаю, что перемещение между корпусами проходит через проверочные пункты, поэтому преодолеть их не так-то просто. Особенно, будучи заключённым.
- Максимилиан, - он так называл меня в-четвёртый раз в жизни, и каждый из них делал честь его умозаключениям и важности информации, что он пытался донести до меня. Поэтому я вслушался. – Всё хорошо. Нас не узнают, потому что охрана не помнит всех зэков в лицо. Это нереально. Мы для них, как китайцы – все одинаковые. Купить проводника нельзя, он не должен нас спалить при встрече. Дама-то капризная. Я же уже говорил. Ксивы нужны только для КПП, чтобы попасть в назначенное дамой место. - Терпеливо, разъяснял для меня Лёша.
- И она того стоит? Эта твоя женщина? – Яд. В голосе чистый яд.
Я уже ненавижу эту тёлку. Что за сука припёрлась сюда, да ещё и диктует нам правила перемещения по блокам, это же не поход в магазин за сигаретами. Чёрт, курить-то как хочется.
- Она стоит жизни и даже больше. И поверь, ты будешь рад этому рандеву. Так что – возьми себя в руки и веди себя непринуждённо. Угу? - Заискивающе заглянул мне в глаза.
Я не ребёнок, но говорит он со мной именно так. Хотя, думаю, он видит, что я на грани срыва. Бесит то, что я не знаю всей картины задуманного им. И баба эта бесит. И мозг-желе БЕСИТ. Я ничего не понимаю, шаг и путаюсь в своих же ногах. Какого хрена?
- Угу…
- Умничка, - он быстро скользнул губами по моим губам, оставляя на коже горячий след. И это тоже бесит.
Жук посмотрел на меня, убеждаясь, что я не лоханусь, лучезарно улыбнулся, и в этой улыбке я увидел его боль, его страх за нас, его отчаяние. Господи, во что он вляпался? А теперь и меня втягивает в эту тёмную трясину, отдающую зловонием тлена. Скользящий, почти слитный шаг в сторону и несколько коротких ударов по двери ногой. Металл отозвался тихим гулом, вибрируя в пространстве, играя на нервах в наших телах.
Я ожидал, что от такого финта Жука в камеру вломится, как минимум злой охранник – ведь те не любили лишний шум, ну или просто нарисуется вертухай, обломав нам мифическую встречу с какой-то загадочной тёткой. Но нет. Из коридора послышался шум возни – будто в ушах, перед барабанными перепонками звуки дерутся; крики – или это серое вещество горланит; мат – наверное весь словарный запас, что я когда-либо знал встал горой против страха; топот военного типа сапог по бетонному полу – словно сердце бьётся в груди со скоростью спринтерского бега, отдаваясь в рёбрах колкой болью; глухие удары – будто пульс в висках; крики ярости и боли – может это разум и сознание сопротивляются реальности происходящего, а не кого-то пиздят за углом. И всё это в считанные секунды – мир вверх тормашками до тошноты и головокружения. Жук воровато выглянул в коридор, убедившись в чём-то своём, он шагнул ко мне и дёрнув за руку, потащил за собой.
Тело просто монотонно делает то, к чему привыкло - двигается - идёт. Разум вырубился, поэтому тело перемещается из одной точки пространства в другую на автопилоте за впереди шагающим. А за спиной борьба зэков с другими зэками и вертухаев против всей толпы - просто свара какая-то. Жук надменен и уверен в себе. Гордо поднятый подбородок и чёткий шаг, не мужик, а картинка - кремень. И я скрючившийся, с маской удивлённого камня на лице. В его руке моя рука, делиться теплом, оказывая хрупкую поддержку. Жук и сам понимал, что не держи он меня, я бы встал, как вкопанный, теряясь в вихре реальности. Вправо, прямо по коридору не различая дверей и стен – всё единым пятном. Пульс топит частоколом. Шаг в шаг вторю ему. До конца, до упора. Разворот. Врезаюсь в грудь Лёши.
- Спина прямо, ненавидь мир, - шепнул он, отпуская мою ладонь и не спеша стал спускаться по металлическим ступенькам.
Я след в след за ним совершенно ничего не понимая. Глаза спрятаны за стёклами очков и это радует. Думаю, они у меня сейчас в глобальном шоке, большими буквами транслируют всё то, что я думаю по поводу этой опрометчивой вылазки в соседнее крыло. И ради кого? Бабы! Злость кривит мои губы, заставляя морщить нос, сдерживая тихий рык. Вертухаи нам лишь едва заметно кивали, мол принимая во внимание наше присутствие на вверенной им территории, не больше, а я и этого не замечаю, лишь кажу ксиву, когда этого слишком официозно требует Жук.
- Павел Петрович – мерзким голоском напоминающим скрежет не смазанных петель, - документы пожалуйста.
И я тыкаю корочками в рожу очередного охранника, на что тот тут же отводит глаза, а я сильнее сжимаю в руке кожаную папку, коротая уже покрылась влагой испарины от ладоней, но мне плевать, для меня она – щит. Мне и жарко, и холодно, но я упорно душу в себе панические нотки. Жук не стал бы просто так устраивать такой маскарад, значит эта встреча действительно важна. Только для чего женщине было ехать сюда? В этот зверинец? Или это очередная порция из разряда хочу-пощекотать-себе-нервы-и-пусть-завидуют-подруги?
Не знаю.
Краем, отголоском, наверное, единственной разумной клеткой сознания отмечал смену ландшафта. После лестницы вновь коридор, но там на нас не обращали внимания. Дверь. Скрип. Дыхнуло воздухом – озоном. Прямо через подобие плаца, а я старательно держу осанку, вышагивая с надменностью и брезгливостю. Вперёд, к другому зданию. Вокруг. КПП. Документы в небритую рожу.
- Проходите.
Кивок в ответ. Уже молюсь, чтобы это была либо дочь президента, либо охуенная супер-модель с внешностью Богини, за которую голову не жаль сложить. Очень надеюсь, что нас с Жуком не ждёт глобальное прилюдное фиаско. Почему-то сейчас был самый страх из-за того, что нас могут заставить сделать что-то публично. Или страх того, что сделают с нами. Я не хотел снова на больничку.
На следующем пункте пропускного режима на нас даже и не посмотрели. Точнее не смотрели документы, даже не пытались, просто молча пропустили вперёд. Ещё бы, два таких укомплектованных дяди – это вам не шутки. Если честно, то было чувство, будто мы в модный клуб собрались. В какой-то момент мне даже понравилось изображать из себя верхушку значимости и отрешённости от обречённого местного мира, цепко крутя головой по сторонам. Наверное, мне просто необходимо было переключиться на что-то, чтобы в конец не извести себя, вот я и вжился в роль полностью. Зато я потерялся в этом маскараде, позволяя себе перевести дыхание.
Дальше, вдоль здания. Вышки, на которых вертухаи с автоматами, а над их головами рупоры сирен. Снова махнул документом в красной корке, на этот раз его проверили, не охранник, а какой-то скользкий тип, явно с душой змеи. Снова железная дверь. Дорога какая-то бесконечная, я уже не понимаю где мы и куда тащим свой зад. И почему в этой тюрьме всё до такой степени разделено на секции? С другой стороны, название тюрьмы себя оправдывает. Хотя, здесь ещё по-божески, взять ту же Бутырку – так там КПП и на подходе к туалету есть. Так что – здесь ещё терпимо. Но вот реально, эти ворота, двери, заборы уже капитально достали. Сколько же здесь всего наворочено?
В душу закралась не хорошая мысль, что Жук меня снова наебал. Ведь раз здесь такая сильная и мощная охрана, то мы прёмся не просто в соседнее крыло, а скорее всего в отделение, где сидят совсем опасные преступники с какими-нибудь дикими статьями. А это не хорошо.
Вот только баба-то ЧТО среди них потеряла? Уж точно не девственность.
Снова дверь. Я реально уже ненавижу мир. Жук только гадко улыбается и я понимаю, реально, попал. Паника бьёт по нервам и я готов уже шагнуть назад, под защиту вертухаев, но дверь захлопывается за спиной, а я неоттупляю, какого хуя в крыле с особо опасными преступниками делает набережная. Или у меня оптический глюк?
Я прямо чувствовал, как в черепной коробке извилина трётся об извилину, совершая глубокий мыслительный процесс с жутким скрипом клеток серого вещества. Моргнул. Выдохнул. Зажмурился. Ощутил, что тело рванулось вправо, утягиваемое цепкой хваткой ледяных пальцев на запястье. Воззрился вперёд, жадно впитывая в себя солнце, небо, людей, свободно идущих, спешащих, просто гуляющих, проходящих мимо нас. Все заняты кто чем и никому до нас нет дела. А мы идём, быстро переставляя ноги, вдоль стены по тротуару, будто жутко спешим. Или мы реально спешим? Ничего не понимаю. Я как-то резко выпал из жизни, не имея возможности вернуться назад, словно душа вышла из тела и топает вперёд, рядом с нами, не позволяя мне потерять нить истинности хрупкой материи яви, но и не давая мне всё твёрдо осознать.
Снова рывок, и мы свернули на тропинку между зданиями, там лишь кусты, трава, деревья. Красиво. Наверное. Всё такое зелёное, как и мой опухший мозг. Я тупо шёл, ведомый дальше чужой силой и боялся дышать. Думаю, я всё ещё в больничном крыле и безмозгло сплю. Да, чёрт, как же всё раздражает-то! А трава такая красивая. Будто впервые вижу сочный цвет. И воздух так вкусно пахнет. А нет, я всё-таки дышу. Только как-то сорвано и болезненно. Серое вещество отказывалось совершать мыслительную деятельность. И только глобальный интерес подпитывал силы, формируясь в мозголомный вопрос: Где. Эта. Тётка?
- Стой, - вякнул я, неожиданно громко и нервно для самого себя, будто с пол-оборота запуская сердце, что сейчас бунтовало в груди, отдаваясь болью в боку. – Я понимаю, что у нас там какая-то встреча, но ГДЕ именно? - Почти кричал я, выплёскивая переполнявшие меня эмоции на зэка.
Блядь, как же я боялся услышать ответ. Аж ушные раковины ныли ломкой болью.
- Да прямо здесь, - невозмутимо сказал Лёша.
Я зорко осмотрелся.
- И где твоя дамочка? – Вышло слишком язвительно. А что я поделаю: да, я её заочно терпеть не могу.
- Оглянись, - развёл он руки в стороны.
Оглянулся. Пусто. Не смешно!
- И? – Не выдержал я напряжения, что уже буквально душило меня, подступая к горлу горьким вкусом прокисшей крови.
- Свобода. Она моя, женский род. А уж какая она капризная сучка, ты и сам знаешь, - усмехнулся он, закуривая.
Я побледнел. Посинел. Позеленел. И покрылся ледяной испариной вновь бледнея, только теперь уже всем телом. И куда только кровь всосалась, покидая кожный покров?
- Так, получается, что вертухаи куплены не были? – Ошарашено просипел я, сгибаясь пополам и хватаясь ладонями за колени.
Хотелось блевать. Это нервы. Я просто переутомился. Перегрузил свой организм отнекиваниями очевидности и теперь всё разом нахлынуло на меня, топя в душераздирающей правде происходящего. Просто кретинизм какой-то! Крупная дрожь по телу, до хруста, словно кости ломая. И кажется, что волосы не дыбом, а выпали нахуй из луковиц, седея за секунду до действа.
- Нет, – лёгкий ответ.
Боль в груди. В мышцах. И горло перехватило. Кажется давление ухнуло вниз, или дёрнулось вверх. Пока не понял, но то, что хуёво – это факт. Вот бы упасть. Мордой в землю. Блядь, я не верю!
- Ни один? – Почти не слышно. Почти не шевелиться язык.
Паника. Паника. Паника. Ужас студит кровь, покрывая её налётом жидкого азота.
- Неа! – Играючи.
Убить бы!
- Ты-ы-ы-ы…
- Знаю, сука. А что поделать? Но если бы я тебе сразу всё рассказал, ты бы тревожился, психанул бы от сильно волнения в неудачный момент и нас бы повязали.
- Да ты…
- Масик… А разве я не прав? - Усмешка на губах. Вот бы разбить их к чёрту!
И злость исчезла. Разом. Будто стёрли. Бли-и-и-ин, реально. Прав. Выпрямился, читая всё тоже самое в его глазах. Он мне верил. Он положился на меня. Поставил на кон ВСЁ и себя тоже. Так какое я имею право сейчас устраивать сцены?
- Просто…
- Я больше НИКОГДА не буду лгать тебе. Обещаю. – И так проникновенно прозвучали его слова, что я не смог не поверить. Но червяк сомнения всё равно жил внутри, просто сейчас он взял тайм-аут, чтобы уснуть. Вот только надолго ли?
- Стопэ-э-э, - почти взревел я, наконец-то понимая всю картину. Полностью. – Так что… мы это… Того? Да-а-а… Ты… Я… - я бесполезно стоял и отчаянно размахивал руками, показывая Жуку всю степень своего шока и негодования, так и не имея возможности нормально высказать фразу. – Эт… п…
- Побег? – Подсказал Жук.
Я активно закивал головой. Зря. В черепной коробке будто мячик запрыгал. Больно. И резь в глазах – слезами по щекам. Боже, дай мне сил не сойти с ума.
- Да, Масик, это моё «прости» для тебя… - Душевно сказал Жук.
- А меня спросить не надо? Хочу ли бежать? – Рассвирепел я, психуя по полной.
- А ты не хочешь? – Подавленно и испуганно, на грани растерянности спросил парень, выплёвывая сигарету изо рта.
Я замялся. Знаю, что глупо. Знаю, что не прав. Понимаю, что Жук старался, что проделал колоссальную работу по разработке плана и претворению его в жизнь. Но и моё "вяк" тоже должно иметь значение. И вообще, тяжко всё это осознать, просто в голове не укладывается, что всё оказалось легко и до ужаса естественно, будто каждый день только тем и занимаемся, что из-под стражи сбегаем.
- Просто это…
- Да, ты в шоке, - примирительно произнёс Лёша, не зная куда пристроить руки. Кажется, он хотел подойти ко мне, может обнять, но это было бы как-то мелодраматично. Вот только порывы души от этого меньше не становятся. Порой и взрослым серьёзным дядям нужны простые жесты-движения, чтобы почувствовать себя людьми, а не стойкими оловянными солдатиками. Ведь у всех есть изъяны и внутренние слабости. И нет ничего зазорного в том, чтобы иногда проявлять их, вытаскивать из себя, являя взору, ради и для тех, кто… дорог.
- Да…
- Я понял. – Кивнул сам себе, - давай ты дома поохуеваешь? Нам пора, пока не замели. - Чуть склонив голову на бок, словно уговаривая.
- Куда?
Что-то туго до меня мысли доходят, не говоря о словах Лёши.
- Домой, - как само собой разумеющиеся.
- Нас там искать будут! – Ужас так и сквозил в голосе и чертах моего лица.
Я не хочу подставлять родных, близких и друзей.
- Пф! В том доме, куда мы направляемся – нет! Макс, нам пора.
Я лишь ошалело кивнул в ответ и, словно в прострации, пошёл вслед за Лёшей. Шли мы долго, дворами и переходами, то срываясь на бег, сбивая дыхалку, до колик в ногах, то неспешно шагая, словно мы на прогулке, но неизменным оставалось то, что мы плутали по улицам города, не запоминая названия мест, видов домов, лиц людей. Всё, что было вокруг, для нас было одинаковым, хотя оно таковым и являлось, так всегда бывает в незнакомом месте. Если честно, то я откровенно не понимал, как здесь вообще можно ориентироваться. Поворот вправо, прямо, влево, переход, опять налево, прямо, через дорогу, арка, двор, вправо, прямо, двор…
Боже, останови эту карусель мельтешащих объектов перед глазами. Хоть это и мой родной город, но в старые районы, как в простонародье – старый город - я никогда не совался именно из-за того, что все знают – проведи здесь две минуты и потеряешься нафиг! А Жук ничего, будто по навигатору шёл, точно зная, где свернуть. Сколько же он изучал эту местность? Хотя, я же о нём мало чего знаю, может он в прошлом здесь где-то зависал часами? Или он просто для меня источает волны уверенности в том, что мы идём верной дорогой, чтобы я опять же не паниковал?
Не знаю…
Шли мы молча. Просто нога в ногу. Рядом. Низменное чувство возвышенного достоинства от вещей радовало, как никогда. Но думаю, что эти крамольные мысли были лишь ширмой моего мозга, который боялся размышлять о том, во что мы ввязались.
Страх?
Да, он был. И было его много. Страх застилающий глаза, топящий в своей сути и оригинальной изворотливости ударов под дых. Страх, что копошился внутри, затягивая сердце в тугую прорезиненную оболочку, в которой невозможно сделать и вдох. Страх, что гулом в мозгу, подавляя краски местности. Мне казалось, что каждый человек, кошка, собака, столб – все и всё, мимо кого/чего мы проходили, знают, что Жук и я в бегах. Что мы преступники. Что нас надо сдать органам правосудия. Просто какая-то маниакальная паранойя. Но мне и вправду чудилось, что нас вот-вот схватят, что вернут назад. Что будет новый ад и всё по кругу. Страх словно тьма, сильная густая, липкая. Она казалась более насыщенной после солнечной улицы напитанной чувством свободы. И здесь так хорошо, что кажется, словно крылья за спиной, и я чувствую, как-будто вот-вот и я взлечу, обнимая перьями небо.
Жук меня резко тормозит, я чуть не угодил под машину, задумавшись. И снова ни слова, лишь взгляд с укоризной. И словно с неба – шмяк – об асфальт, да только мозги не брызгами, а продолжают соображать, посылая импульсы боли по телу. Мне больно от его взгляда, только сейчас я увидел сколько в нём усталости и муки, тело мучается, ему нужен отдых. Осмотрелся по сторонам – нет, люди просто скользят по нам глазами не задумываясь, о том кто мы такие, и что мы тут делаем. Мы лишь ещё два пятнышка в яркой толпе прохожих.
Странное чувство. Я привык опасаться всего. А тут… Это вроде и не нужно, но привычка останется в теле навсегда.
И всё равно всё кажется странным.
Мы свободны? Правда? Если честно, то я не знаю, как относиться к этому факту. Вот не знаю и всё тут. Может во мне ещё бурлит адреналин, отвлекая своими свойствами и шумом крови. Может, я ещё не до конца осознал, что мы на воле. Внутри всё будто замерло, не зная, смеяться от счастья или плакать от тревоги. И что теперь? Нас не оставят в покое. Нас будут искать. Жизнь в постоянном опасении? Но это лучше, чем подавление своего «Я» за забором в душной камере тюрьмы среди отмороженных головой и жопой не личностей – существ. Наверное сейчас, просто идя по тротуару, я по-настоящему ощутил себя живым, счастливым, растворяясь в свете дня всем телом. Впервые… за много лет.
Почему-то сейчас вспомнилось детство, когда я беззаботно гулял во дворе. Именно так я сейчас себя и чувствовал, как тогда. И всё же – мысли, что нас будут искать и найдут, омрачали мою радость. Было не по себе от дум, что придётся вновь жить так, как говорят, по режиму, в каждодневном страхе за свой статус, что означает саму жизнь. Ненавижу тюрьму за то, что там от меня почти ничего не зависит. А здесь, на свободе, зависит всё!
Так, срочно отрастить бороду, усы и волосы. И покраситься. Голову мыть редко, раз в неделю, и быть, по большей части, похожим на бомжа. Тогда не узнают. Я надеюсь на это. Хотя… со мной Жук. Не думаю, что он мне завтра скажет «прощай», у него явно есть некие планы. И если честно, то я не знаю, хочу ли я быть их частью, потому что даже с учётом подарка Лёши – тётки с заморочками – я не могу его простить. Пока что не могу.
И тут же сам себя не терплю, потому что простить-то я его не могу и не приемлю его вмешательства в мою судьбу, но… Но при этом так сильно полагаюсь именно на Лёшу, каким-то внутренним чутьём, не смотря ни на что, истинно доверяя ему. Ну и как это называется? Ответ – идиотизм. Нет, не так. Я сейчас загнанный зверь, это обстоятельства, мне некуда больше пойти. Нет, я сам себе вру, ища причины.
Мудак. Я – мудак. И я запутался сам в себе.
А нужно ли ему моё прощение? Нужно.
А мне? Наверное…
Тупо всё. Просто. Слишком. Тупо. Хотя, хорошо, что нет острых углов.
Я всё понимаю. Да, обстоятельства. Да, он виноват. Частично. Но душе-то не прикажешь, она уже привыкла к озлобленности на него, на грани тихой вражды. А от привычек, как известно, избавиться трудно. К тому же, я до сих пор не определился – действительно ли я хочу его простить – не вредность характера, лишь холодный жизненный расчёт с учётом горького опыта. Смогу ли я вообще верить людям? Но ведь Жуку поверил. Теперь я на свободе. Вопрос: какова будет цена за эту веру?
- Ау? – Крикнул мне в ухо Жук, от чего я пошатнулся, уходя телом от неприятного. Оказывается, мы уже некоторое время стояли на месте. – Я тебя уже пару минут зову, - прошептал Жук мне в висок, чуть прижимаясь телом сзади.
Я снова дёрнулся и повернул голову так, чтобы посмотреть ему в глаза. В неловком повороте, робко, не специально, мазнул губами по губам – импульсом по телу, почти застонал. Почти. Сдержался. Но Жук это заметил и усмехнулся, блеснув глазами.
- Ты… кхм… - прочистил горло, - что случилось? – Наконец буркнул я, звучало жалко.
Ахренеть! Нет, бля, опасность возбуждает – это известный факт, но не до такой же степени. Вот только я-то знал, что завожусь не от близости Лёши, а в его глазах я читал противоположное.
Или это я – тугодум? Свобода – пьянит. А в купе с его касаниями – заставляет мозг нестись под откос, щекоча тело наэлектризованным возбуждением.
- Да, нам тачка нужна, - совершенно просто ответил Жук.
- Такси? – Предложил я.
Хотя, откуда у нас деньга на такси? Или он нас и этим снабдил?
- Совсем идиот? Нам не нужны свидетели. - Зашипел Лёша.
Тоже верно.
- А тогда? - Мне реально нужно начинать думать, а то как-то не комильфо от того, что я так позорно лажаю в простейших фактах.
- Угон, - пожал он плечами.
- Ага, - тут же согласился я. Миг. - В смысле? – Чуть ли не визжа.
- Выбирай, - кивнул Жук на стоянку авто, что была напротив нас. А я и не заметил.
- Издеваешься? - Я тут же стал хаотично смотреть по сторонам.
- Масик, не тяни кота за яйца! Тачку выбирай. Красивую, броскую, комфортную. - Давил на меня Жук.
- А может наоборот, незаметную и простую, - язвил я, злясь на этого имбецила. Ну нафиг нам машину угонять? А? Типа проблем мало?
- Если я скажу, что люблю шик, лоск и комфорт, ты успокоишься? - Рычание.
- Нет! К чёрту! Пошли уже. – Сдался я, отвечая невпопад. Всё равно придётся, ведь если Жук сказал "надо", значит он добьётся поставленной цели, со мной или без меня. Вот только как раз это самое «без меня» и не хотелось бы.
Понятия не имею, зачем так рисковать, но раз Жук не посвящает меня в свои планы, значит так нужно. А я и не спрашиваю ни о чём, видя его дёрганное состояние. Надо, значит надо, скоро сам всё узнаю.
Но любопытство, сука – щемит нервы.
И здравствуй шиза, я снова вернулся в детство. В смысле: запальчиво носился среди стройных рядов машин, будто несмышлёное дитя, выбирая новую игрушку. Всё же и вправду, нервы сдают, заставляя меня вести себя в стрессовой ситуации по типу "разрыв шаблона". Но, что бы такого я не думал о себе, моё поведение мне было необходимо, чтобы не скатиться в депресс и не драть когти куда подальше от студящего кровь и вытягивающего жилы страха. Всего лишь маскировка для сознания, отвлекающий манёвр от проблем. Словно я – не я и ничего со мной плохого не случится. Словно здесь и сейчас – не Максимилиан, а кто-то другой, на кого я смотрю со стороны. И пусть он – этот кто-то – потешается и развлекается, ведя себя преувеличенно неправильно и даже пресыщено-дико, зато он не думает о последствиях, а просто делает то, что необходимо. Поплакать над своей тупой судьбой и потом можно будет, когда останется лишь два выхода из сложившейся ситуации – назад в тюрьму или просто в морг.
Говорят, что при высокой концентрации стресса в организме нужно вести себя так, как не поступил бы никогда и ни за что, это как перезагрузка для измотанных извилин. Что ж, мне помогает. Смотрю на Жука и понимаю, я – шизойд. Но ему нравится. По мягкой улыбке это вижу, по пусть обманчиво, но расслабленной позе. Он как-то странно наслаждался моей непосредственностью. Думаю, я его этим просто привлекал, ведь я такой загадочно-необычный.
В результате мой выбор пал на Chevrolet Tahoe. Шикарная тачка. Чёрная, хищная, с пантовыми номерами. Тюнингованная. Матового цвета.
- Эта, - ткнул я пальцем в ласточку.
Только как мы её вскрывать и заводить будем так, чтобы нас не уличили в угоне? Всё-таки середина дня, народ ходит мимо. Да и сигналка у этой «дуры» явно громоздкая, как и она сама. Проблему решил, как обычно – Жук. Он беспалевно швырнул камень в заднее боковое стекло, в миг рассыпая его звонкими осколками по земле и салону автомобиля. Тачка взревела дурной сиреной, а я уже готов был бежать прочь. Люди останавливаются и смотрят. Кто-то кому-то что-то говорит. Кто-то откуда-то кричит, кажется сверху, с балкона ближайшего дома. Ноги в дрожь и глаза увлажняются от сильно напряжения - давно не моргал. Сердце под лопаткой, тоже хочет сбежать.
Страх. Ужас. Нас схватят. Копы. Снова тюряга. Снова агония существования. Пока я метался в мыслях, мечтая урыть Лёшу за то, что он Мудак (да, с большой буквы), так запросто нас подставил, сам виновник моих мыслей с холодным расчётом, точными движениями вскрыл этот сарай на колёсах и стал возиться с проводами. Видимо, сам для себя проговаривая, что провода нужно заточить, а вот и тюремная заточка, писец просто, что красный провод нужно соединить с красным и закоротить это дело с оголённой медью коричневого. И…
- КАКОГО ХУЯ?! – Голос с боку.
Блять. Мужик. Тощий. В полосатом тапочке. Одном. Белой футболке. Синих тренниках. Взъерошенный и злой. Рожа красная, глаза жестокие, крылья носа сердито порхают, втягивая тонны кислорода за раз.
- Угон, мужик, - легко ответил Лёша, не отвлекаясь от процесса.
Я чуть не обоссался от его простоты и изумлённого негодования его расслабленности.
- Это моя машина, - вякнул хозяин авто и двинулся в наступление.
А я смотрел и играл в истукана. Просто стоял статуей самому себе и наблюдал за тем, как эти двое сцепились. Дохляк – не чета Лёше, но он в ярости и это добавляет ему очков для победы в драке. Люди смотрят. А они дерутся, нещадно мутузя друг друга. А я не знаю, что мне и делать. Словно прирос к земле. Ну не могу пошевелиться и всё тут, чувствуя холодные волны липкого страха и ужаса на спине, и острой паники лезвием по живому внутри.
- Ы-ы-ы… - заорал Жук, нанося удар дрищу по скуле.
Голова того мотнулась. Ноги подкосились. Упал, сплёвывая кровь. Лёша добавил пинка. Второй удар ноги был пойман мужчиной, захват стопы и резво в сторону. Жук еле устоял, ловя равновесие. Дохляк схватил заточку, валявшуюся у машины на земле и с размаху загнав её в бедро Жука. Ор. Мат. Вой. За волосы мужика и удар в челюсть. Теперь и Лёша в ярости. Шансы не равны. А я не чувствую сердца. Оно подло пропускает удары, и кровь сама летит по телу, топя эмоциями. Алое из бедра брызгами на асфальт. Слишком ярко. Слишком красно. Застывает в миг, становясь коркой под лучами солнца. Жарко. Мне дурно. Кто-то кричит. Гомон. Но никто не вмешивается. Просто смотрят с безопасного расстояния. Так и стою. Лёша хватает мужика за загривок, там, где больше волос и с силой прикладывает лицом о капот его же машины. Ненужная мысль: нафига тачку-то портить?
Это уже сдвиг по фазе. Мысли путаются. Сглатываю с трудом. Так и не двигаюсь. И до слёз от этого обидно. Лёша открыл заднюю дверь машины, давно урчащей заведённым движком, за шкирку закинул меня в салон, громко хлопая дверью, словно отрезая от стонов пострадавшего мужчины.
В себя я пришёл уже на дороге. Мы неслись по центральной полосе. По городу. В неизвестном мне направлении.
- Лёш… - а голос не мой, словно простужен.
- В норме! – Карканье чёрного ворона.
- У тебя кровь. Болит? - Раскаяние.
- Нет. Кровь болеть не умеет. - Рык.
- Лёша! - Взываю.
- Пустяки! - Как отрезал.
- Прости… - Подавленно.
- Забыли. – Гораздо мягче и спокойнее, тон проникает, обволакивая усталостью. – Я понимаю…
Вот так вот. Он. Всё. Понял. Понял, что я кретин. Понял, что испугался. Видел, что хотел сбежать, но остался, наступая себе на горло. Ведь инстинкты трудно перебороть. Сам не знаю почему я не слинял. Наверное, я не смог бы его бросить. Просто. Не смог. Бы. Да! Я уверен в этом! И он тоже. Словно проверка огнём. Что дальше, вода и медные трубы?
- Куда мы? - Смотрю только на него, всматриваясь с боку.
- На окраину города.
- А что там?
- Ничего, - пожал плечами.
И тишина.
На место мы приехали час спустя. Рядом дома, магазины, а за ними уже идёт самый край жилой полосы, где зелень теряется в поднебесье. Еле уговорил Жука сделать ему перевязку, всё же в машинах не зря аптечки существуют, и пусть она куцая, но бинты, спирт, обезбол уколом имелись. Лидокаин быстро заморозил рану, не такой уж она и опасной оказалась: по сути – царапина, просто мой мозг воспринял картину ранения ярче и жёстче, от чего казалось, что Жуку не только зашивать лишнюю дырку придётся, но и переливание крови делать. Благо, всё обошлось. Брюки пострадали, но не сильно, в общем-то, если не приглядываться, то видно и не будет. А кто будет на нас глазеть? Надеюсь, что никто. Забота о пострадавшем позволила мне собрать себя в единое целое, отвлекая от нерадужных мыслей фиаско в незнакомом дворе. Сердце всё ещё было не на месте.
- Нахрена было это делать? – Сетовал я себе под нос, возясь с ногой Лёши.
- Это отвлекающий манёвр.
- В смысле? – Я озадаченно посмотрел на него.
- Мы сейчас бросим здесь тачку и свинтим куда подальше. Тут рядом есть автовокзал, менты будут искать нас в неверном направлении, решив, что мы покинули город, уехав в какое-нибудь село. И даже, если не на автобусе, то на попутке точно. Ну, по крайней мере, будут отвлечены, хоть не надолго, а этого времени нам хватит, чтобы выправить новые документы. – Здраво рассуждал парень.
Спрашивать куда именно мы свинтим – бесполезно, как и говорить Жуку о том, что он ранен, а значит ему нужен уход и отдых. Да и что эта перевязка в кустарных условиях? Нужно нормально рану промыть, обработать, а не наспех залить йодом, чтобы инфекция не попала. Господи, теперь я чувствую не только вину, но и ответственность за этого взбалмошного упыря. Приплыли. Как мы выправим документы, я спрошу позже, не в паспортный же стол мы пойдём. Хотя, было бы забавно устроить такую наглость, но только до того момента, как нас арестуют. Интересно, нас уже ищут? Думаю, да. Но это не важно – пока что время скрыться есть, ведь, как известно, пока копы расстелятся, пока проведут свои новомодные брифинги и устроят извечные рассуждения на тему: как, почему, ЧТО? Мы сможем затеряться.
Я надеюсь на это, но не очень-то верю в успех. Зато верю Лёше. Глупо полагаться на другого человека во всём, но я поступаю именно так, потому что не вижу себя полезным в вопросах такого плана.
Будучи на свободе, я заметил, что из речи Жука исчезли жаргонные словечки. Теперь он казался обычным, ни чем не выдающимся парнем.
Оставив машину на обочине, окинул ласточку печальным взглядом и поплёлся вслед за Жуком, помогая тому хромать дальше. Идти было недалеко – вперёд по улице, рассекая прохожих, спешащих по своим делам, станция метро. Оказывается у нас есть деньги. Скользкие взгляды людей напрягали, они ощущались остро и болезненно, но я заставлял себя не поддаваться панике, следуя за своим проводником в новое начало. Не знаю, как себя чувствуют другие беглецы, но меня всё удручало и излишне напрягало, давило морально. Я ещё не привык к тому, что я тут, среди того, что когда-то было мне близким, обыденным, среди привычного мира.
А такой ли уж он привычный? Теперь я на всё смотрю иначе. Нет, не через призму или чистым взглядом, просто иначе. По-другому воспринимая суть жизни и окружения.
Час-пик. Народу много. Мы в толпе. Люди злые, уставшие. Это нам на руку, никто не обратит на нас внимания, всем только до себя. Мы незаметны, затеряны в людском скоплении. Ещё полтора часа езды в душных вагонах, глядя на хмурое лицо Лёши, знаю, нога болит, но он не кажет виду. Желудок урчал, матерился на все лады, сообщая, что голоден. И пить хотелось. И курить. Почему-то мы так и не притронулись с Жуком к своим сигаретам. Будто забыли, что они есть, будто организм не требовал никотина, царапая лёгкие и вяжущие чувство неполноценности не преследовало вкусовые рецепторы. Пересадки с ветки на ветку давались с трудом. Раздражало и бесило всё. Хотелось сбежать из этого кошмара, но нам надо двигаться дальше. Здесь много камер, приходилось постоянно крутить головой, уходя от их обзора. Хотя, не думаю, что нас будет реально рассмотреть в этом безумстве спешащих людей.
Выйдя на улицу, удивился. Мы оказались во Фрунзенском районе города. Впереди простиралась парковая зона с прудами, церквушка – красочная и небольшая, деревья, лавочки, стаи голубей. Почему-то захотелось пойти в магазин, купить батон хлеба и скормить его птицам. Почему-то своё чувство голода отступило на задний план, ведь голуби в тюрьме были единственной естественной радостью, олицетворяющей свободу. Их кормили почти все заключённые и любили по умолчанию даже те, кто не знает, что такое слово, как "любовь" вообще существует. Помню, как сидел на подоконнике, у открытого окна и кидал на улицу распотрошённый кусочек хлеба, наслаждаясь тем, что птицы ловили еду в полёте, без опаски подлетая к окну. Тогда это завораживало, сейчас это вызывает печаль. Хоть они и свободны, но тоже являются в некотором роде жителями тюрьмы, только по своему желанию. Ведь их прикормили, приручили, и они и не думают, покидать свой дом. Грустно…
- Идём, - позвал меня в сторону домов Жук.
А я смотрел на свечку, к которой мы неспешно шли и офигевал, пусть район не самый дорогой, но и не самый дешёвый. К тому же… К кому мы тут подадимся на постой?
- Издеваешься? – Страшась идти дальше, но через себя продолжая путь, прошептал я.
- А что? – Не понял Лёша.
- Да, тут же… - Я задохнулся, не зная, как правильно ему сказать, что слишком людно, слишком напыщенно, слишком страшно находиться в таком месте, словно мы на ладони.
- Тут двух беглых зэков искать не будут, - правильно понял моё молчание Лёша, - дороговато для беглецов.
- Лёш… - Начал я неуверенно.
- У меня хорошие связи, всё же в тюрьме не последние люди сидят, я проявил себя с хорошей стороны, помогая. Вот и помогают мне теперь те, с кем я имел дела от тюрьмы к воле. – Вновь ответил Жук на не заданный мною вопрос.
Пиздец, мы ещё и без слов теперь друг друга понимаем.
- А потом? - И снова с опаской жду ответ.
- Потом уедем. - Слишком серьёзным голосом ответил он.
- Куда? - Я разбит, раздавлен, голос сипит.
- Далеко!
- А я? - Слишком грустно прозвучало.
- А ты со мной! - Резко, почти приказ.
- Я имел в виду, спросить меня не хочешь? Может, я не хочу уезжать! - Вспылил я.
- А здесь у тебя нет жизни. - Припечатал парень меня одной лишь фразой.
Боль.
- Но есть семья, друзья... - Почти срываясь, почти на всхлип.
- Забудь о них! Они от ментов не спасут! - Горькая, жёсткая правда.
- Это низко, Лёша. - Обиженно. Вот только на кого?
- Это жизнь - условия выживания во враждебной среде. Ладно... Позже поговорим... - Примирительно сказал он, сдаваясь на время, но осознавая, что мы вернёмся к этой теме. - Пошли уже!
И мы пошли. Жук выглядел совсем затёртым, был блеклым и несчастным. Губы, словно изломанные, кривились, отражая боль в теле.
Мысли разного калибра рвали мозг. Я не хочу бросать то, что мне дорого и привычно.
Теперь я всерьёз задумался: а так ли хороша свобода?
_________________________________
Авторский "вяк" ))
1. По-настоящему тюрьма не находиться в "Старом городе", но мне захотелось прописать именно такую местность. Ну, нравятся мне эти джунгли-лабиринты, поэтому не обижаем автора, не пинаем за такую мелочь.
2. По-настоящему ГГ не могли выйти на набережную. Не, ну чисто теоретически, возможно и могли, потому что дверей на волю с каждой стороны забора хватает, но мне захотелось написать, что они именно к реке вышли, чтобы создать контраст восприятия Масиком разницы между до и после.
3. Набережной, как таковой, ни на одной из четырёх сторон тюрьмы нет. Там дорога, через дорогу река. И всё. Но опять же – контраст – свободно гуляющие люди против двух беглых зэков.
4. Ну, и самое важное, знаю, что многим из вас покажется возмутительным тот факт, что два зэка так запросто свинтили из тюрьмы. Можете пинать меня сколько в вас влезет, но в следующей главе будет ссыль на правдивую историю описанного мною побега. Ну-у-у… Вообще-то я взяла лишь идею, но суть остаётся сутью)) Сейчас я эту ссыль дать не могу из своих личных соображении, которые будут вам ясны по прочтении 17-й главы и примечании к ней. Так же будут фотографии, на которых я отмечу, что к чему.
Надеюсь, что не все поняли о какой тюрьме русских просторов идёт речь, а то не интересно будет её суть раскрывать.
Кстати, по-настоящему Жук не выронил бы так лажово заточку, ибо зэки приучены жизнью держать оружие при себе. Так-то он должен был на автомате, уже давно отточенным движением спрятать лезвие, да так, что найти не реал. Заключённые наловчились делать подобное так, что вертухаи со стажем не находят запрещённого на теле зэка. Если найду видик, то дам ссыль, как раз по этой теме))
Комментарий к - Шестнадцатая глава -
Итак фотки:
Бибика: https://pp.vk.me/c619830/v619830857/1f0a8/j5ev4Ya4uvw.jpg
https://pp.vk.me/c619830/v619830857/1f0a1/DtZd_7Su4bw.jpg
Кормление голубей: https://pp.vk.me/c619830/v619830857/1f0af/jp7MqG3Wqwc.jpg
Парковый район: https://pp.vk.me/c619830/v619830857/1f0b7/D0ytLUjHcwY.jpg
И всё забываю вставить в текст - раздача пайки: https://pp.vk.me/c619830/v619830857/1f090/ue8IMcbgAt8.jpg
========== - Семнадцатая глава - ==========
Ду-у-у-у-уш!
Душ - одно из лучших изобретений человечества. Не просто душ, а в квартире, персональный, сука! Когда смываешь с себя грязь, боль и усталость потоками горячей воды, отдающими густым паром, что интимно заволакивает закрытое помещение. Наверное, я больше радовался не столько самой процедуре купания, сколько тому, что я здесь один.
Один!
Без вертухаев с их злыми масляными взглядами, мечтающими разогнать стадо баранов - зэков - по их хатам и отправиться к себе в каморку, разгадывать кроссворды. Без других зэков, что облизывают зенками тела остальных заключённых, мысленно имея их в извращённой форме. И это чувствуется - кожей, спинным мозгом, зябкой дрожью по телу.
Омерзительно!
Нет скользкой плитки под ногами, осточертевшего хозяйственного мыла, воняющего плесенью и застоялой водой. Здесь нет стонов, криков и борьбы сопротивлений очередного опущенного, жидкого смеха и словно механического гула голосов. Нет зябкой тяги открытого огромного пространства.
Просто. Нет!
Есть покой, уединение и давно забытый запах шампуня. Кожа ноет от счастья, а тело расслабляется в неге отрешённости от реальности. Здесь просто хорошо. Вообще - всё просто. Махровое полотенце пахнет свежестью и кондиционером, а не химическим отголоском производственного порошка, который, кстати, как бы запретили к использованию власти, но они же и поставляют его в тюрьмы тоннами(1). От вещей нет амбре хлорки и белизны. Есть просто ароматы и от них рецепторы бесятся в тихом ликовании. Мягкий пушистый халат льнёт к телу, купая изнеможенный организм в ласке и упоении. Так и тянет застонать от наслаждения, но я понимаю, что подобный финт будет выглядеть глупо, даже с учётом того, что я здесь тет-тет с самим собой. Хочу, но не позволяю себе такой откровенной слабости. Но вот дебильную улыбку восторга отодрать от губ не могу. Да и надо ли?
Выхожу в коридор, САМ открывая себе дверь. Господи, это какое-то нереальное давно забытое чувство, за мной вываливаются клубы горячего воздуха, напитанного влагой. Аромат еды ударяет в нос. Вкусный, манящий, а не пресный и противный. Всё так непривычно. Так давно затеряно на задворках сознания, что от воспоминаний режет в глазах. Понимаю, что реально голоден и иду вперёд, на запах, подсознательно предчувствуя, что буду именно есть, а не жрать то пойло для скота, которым приходилось пичкать себя в тюрьме. Нет, еда там сносная, но с домашней - ни в какое сравнение не идёт.
Контраст "до" и "после" - разителен. Он сбивает с ног, заставляя теряться во внутреннем восприятии реальности.
В прихожей под зеркалом лежат ключи, кошелёк, какие-то бумажки и ксивы. Наши с Жуком ксивы. Почему-то беру их осторожно, будто они рассыпаться могут и рассматриваю. Странные они. Но не могу понять, что именно в них не так, но что-то есть, едва уловимое, царапающие глаза и подушечки пальцев. В тусклом свете, который льётся с кухни, в полумраке коридора многое-то и не рассмотришь. Иду вперёд, всё так же глупо улыбаясь. Не скажу, что я счастлив от того, что Лёша не поставил меня в известность о своих планах, но не хочу сейчас портить момент, выясняя отношения. Думаю, часик-другой можно и подождать. Тело и душа так устали, им нужен моральный и физический отдых. Я не машина, хотя и она может сломаться от перегрузки системы.
Квартира обычная, без излишеств. Три комнаты. Здесь светло, чисто, уютно. Тона пастельные, минимализм. Ничего резкого или броского, только чувство свободы. Думаю, Жук из-за этого иллюзорного обмана и выбрал именно эту хату, если, конечно, он её выбирал. Но думаю, некие критерии всё же были. Оглядываюсь по сторонам и понимаю: здесь всё от души, для души и с душою, а не хуй поймёшь что. Кухня большая, с огромным окном, они вроде панорамными называются, чувство воли так и плещется во всей квартире. Из окна прекрасный вид на тот самый парк и сумеречное небо.
Красиво!
- Зачем тебе ксивы? - Уточняет Жук, стоя у плиты и рассматривая меня.
Чёрт, он тут такой домашний, будто мы ещё утром были на парах, а сейчас готовим ужин к приходу Маришки. Боль кольнула сердце тупым отголоском горечи и тут же растворилась в забавных мотивах "здесь и сейчас".
- Хочу понять, что с ними не так. А, кстати, как тебе их доставили? Всё же посылки с воли проверяют. Не мог же Хозяин быть в курсе того, что ты себе приобрёл нечто подобное, - пробормотал я, прижимаясь плечом к косяку.
Звук своего голоса пугал, а тёплый улыбающийся взгляд Лёши напрягал, словно с дрессированным животным общаюсь - вроде и послушный, ласковый, а вроде и злость в движениях, словно тихая ярость - цап когтём и брысь душа из тела.
- Мне их не с воли достали. Их сделали прямо в тюрьме. Процесса не знаю, но они сляпаны из газет и распущенных на нити носков, - рассмеялся Жук, отвечая на мой вопрос.
Газеты и носки? самому бы не заржать!
- Это как? - Выдохнул, давя в себе шок.
- Обыкновенно. Умельцев хватает, - пожал плечами.
- Ээээ... Нда... - Как-то словарный запас резко кончился. - Лёш, а почему "Кресты" именно так называют? Хотя, классифицировать названия типа "Чёрный дельфин"(2) или "Матросская тишина"(3) тоже не представляю возможности, - задумчиво бормотал я, всё ещё глядя на корочки, пытаясь разобраться в принципе их производства.
- Ты же читал про место нашей отсидки, - изумление.
- Я читал права и обязанности, а не историю и помыслы создания Крестов, - тут же парировал я.
- Хахаха, ну ты... Кресты зовутся Крестами потому, что весь тюремный комплекс представляет из себя два полноценных здания, построенных в виде крестов, каждое здание делится на 4 блока соответственно, - пояснил Лёша, помешивая варево в миске.
- Серьёзно? - Вскинул на него глаза.
- Да, я тебе потом фото сверху покажу, - добродушный голос.
Разговор шёл своим чередом. Вроде бы простой и ничем не обязывающий по своей сути, а всё равно чувствовалось, будто между нами струна натянута, словно она звенит, не давая расслабиться. И мы вроде бы и искренне улыбались друг другу, пытаясь расслабиться, дав передышку разуму, но всё равно не получалось. Вело в сторону, гнуло и ломало, выворачивало наизнанку, сажая обнажённой душой на острые пики. И если Жук ко мне хоть немного тянулся, то я автоматически, не задумываясь, закрывался от него, воздвигая между нами стену, вместо моста. Мы вроде и не чужие друг другу люди, а всё равно нет между нами раскованности, лишь пульсирующая холодом сталь разрушенных конструкций, что раньше соединяли нас воедино.
- Голоден? - Голос хрусткий, прочищает горло, кашляя.
Я слишком задумался.
Смотрю на него и понимаю, что взгляд мой гуляет. Лёша чуть хмурится, но не подаёт виду. Видимо понимает, что мне нужно время прийти в себя, разложить внутри моего организма разрозненное по полочкам. Тарелка ароматной пищи скользит по столу прямо ко мне, отдавая одуряющим запахом мяса и зелени.
- Пельмени? - Сиплю я, кажется по подбородку потекла слюна.
- Хахаха... Да! Сметана на столе, а то вдруг не заметил. Завтра приготовлю спагетти с тефтелями, сегодня резко в лом!
Боже, до чего же наигранное у нас общение! Мы оба делаем вид, что всё хорошо, что нет проблем, вопросов, нет неустойчивости зыбкой реальности, что всё просто и легко.
До чего же мы оба истощены морально... Да, вообще идиоты.
- Пофиг! Жук, я и это с удовольствием съем. - Облизываясь, рыкнул я, блестя глазами. Чувствую, видок у меня писец маниакальный.
- Макс? - Осторожно позвал Алексей, выкладывая себе на тарелку остальные мясные шарики в тесте.
- М? - Я уже садился за стол, только что ладошки друг о друга не потирал.
- Запомни, - голос ледяной, строгий, - я - Лёша! Жук был в тюрьме, здесь - свобода. Забудь о том, что было там... - и он неопределённо махнул рукой в сторону, посылая капли с шумовки в полёт.
Эм, не ожидал, что Жук так резко отреагирует на кличку, хотя оно и понятно. Можно было и самому догадаться.
- Понял, исправлюсь, - как-то грубо ответил я. Хотелось фыркнуть в догонку, но не стал.
Настроение слегка съехало вниз, мне не хотелось сейчас поднимать в разговоре высоких тем о моральной стороне нашего освобождения и поступков Алексея. Хотелось просто раствориться в удовольствии серого быта. Поэтому я поспешил сменить тему, затирая неловкость чушью, чтобы дать время и мне, и ему всё осмыслить. Мы оба были ещё не готовы расставлять точки над "ай".
- Почему комнат три? - Ну, да, тупой вопрос, но Лёша усмехнулся и залил пельмени сметаной.
- Потому что я решил, что тебе может понадобиться личное пространство. В однокомнатной квартире его не будет, двушка тоже весьма сковывает, а трёшка - то, что доктор прописал. Всё же нам здесь предстоит прожить около недели, - обыденно ответил Жук и от души засыпав блюдо какими-то пахучими специями - по ходу дела это были прованские травы - стал перемешивать еду, звучно чавкая белой массой в тарелке.
- Тебя бы перевязать... - спохватился я, вставая из-за стола.
- Уже.
- Мог бы и подождать, - чёрт, звучит так, будто мне больше всех это нужно, хотя я всё же переживаю за сохранность его конечности.
Да, во мне играют человечность и подобие заботы. Блядь, и да - это тупая отговорка, которая даже для самого меня не катит.
- Мог, но не стал. Лучше ешь, а не философствуй, - подталкивая ко мне специи и кисломолочный продукт, усмехнулся Жук.
Да, он БУДЕТ и дальше для меня Жуком, пусть мысленно, но будет. Так просто не сотрёшь из памяти то, что буквально вдолбили.
- Не хочешь душ принять? - Ужаснулся я, глядя на то, как Лёша отчаянно дует на Сибирские. Вот же, а, голодный, а язык ожечь боится. Хотя, чего мне его судить, я сам не накинулся на пищу с живым азартом по той же причине.
- Позже, - фыркнул он.
- Надо было перед едой, - укорил я его.
А что? Да, я чистоплотный и срок за плечами этого не изменит.
- Перед едой мылся ты, здраво рассудив, что компания тебе не нужна и ты голоден, я стал готовить, - совершенно спокойно парировал Жук. - Сейчас поем и сполоснусь.
Надо же какой заботливый, бля!
Больше говорить было не о чем. Не, так-то есть о чём, но мы приступили к еде. Хоть пельмени и были божественными на вкус, который хотелось смаковать на языке, катая послевкусие по полости рта, про себя постанывая от удовольствия, но ели мы быстро и в полной тишине - привычка тюряги. Обидно за это, но сейчас изменить не выходит. Жаль. К тому же, все темы разговоров по любому сводятся к побегу. Мне очень хотелось устроить Лёше разгон по этому поводу, но так замечательно было просто сидеть, вытянув ноги под столом, и просто жмуриться от наслаждения от горячей вкусной еды.
Видимо, мы оба, по умолчанию, решили, что разбор полётов следует оставить на потом. Если честно, то меня каждую минуту так и подмывало сказать что-то, хоть что-то, чтобы разбить эту гнетущую тугую тишину между нами, что плотным завесом буквально стояла преградой между нашими телами, хотелось ощутить, что всё иначе, хотелось избавиться от распорядка жизни в заключении, чтобы полноценно распробовать вкус воли, чтобы просто не рушить новый мир старыми привычками, утягивая окружающее прекрасное и светлое в воронку тёмного и ужасного. Но язык будто прилип к нижней челюсти, содрогаясь от воспоминаний строгого голоса и жёсткого взгляда смотрящего за камерой, приказывая не нарушать устой хаты.
Уповаю лишь на одно, что это - не навсегда.
Стало грустно от того, что даже мыслей не возникает о том, что бы шутить и говорить о несущественном, напитывая организм калориями, как было когда-то, в прошлом. Стало горько, с нотками скорби в восприятии действительности, что несколько месяцев заключения так сильно изменили взгляд на жизнь. Стало безотрадно, что недалёкое прошлое столь сильно влияет на настоящее и будущее.
Сам не заметил, как тарелка опустела. Чашка растворимого ужасного на вкус "Нескафе" из дешёвой железной банки с кислым привкусом и синтетическим ароматом была просто манной небесной. Лёша, вымыв посуду, ушёл в душ, а я прошёл через гостиную на балкон. Небо покрыли звёзды и было так уютно курить под глотки кофе и далёкий шум машин на дороге, словно за гранью действительности, выдыхая серый дым в звёздную яркую бесконечность над головой. Но прохлада позднего вечера быстро загнала меня назад, в помещение.
- Как ты? - Услышал я такой простой вопрос, но сколько в нём смысла и подтекста прозвучало, что душу защемило.
Оглянулся. Лёша. Он, как раз сел на широкий кремовый диван, суша голову полотенцем. Повязка на ноге выглядела сухой, снова поменял. Тело ощутимо тряхнуло от контраста прохладной улицы и жара помещения. В халате он выглядел дико. Полы разошлись в стороны, открывая вид на его ноги. Не, халат - не его вещь, носить не умеет. Это видно сразу.
- Честно? Херово! - Спокойно ответил я, понимая, что нет смысла скрывать что-либо.
Прошёл вперёд, поставив чашку на журнальный столик, что отсвечивал в стороне, сам я удобно устроился в кресле в тон дивану напротив Лёши. Да, нам надо поговорить. Поговорить спокойно и рассудительно, адекватно реагируя на слова друг друга. Но внутри всё клокочет.
- Масик, я понимаю, что... поступил не правильно... - Громкий вздох, а глаз не отводит, жжётся взглядом, вгрызаясь им в саму суть меня.
- Изнасиловав меня или почти выкрав из тюрьмы? - Я не язвил, я реально уточнял о чём конкретно идёт речь, хотя про изнасилование сейчас говорить вообще не хотелось.
- А что не так с побегом? - Такое искреннее изумление на его лице. Мне аж смешно.
- Жу...Лёш, так не делается. Я отдалённо могу понять мотив твоего поступка. Но тебе не кажется, что банально спросить меня согласен ли я бежать с тобой было бы не лишним? - Вздёргиваю бровь в знак протеста и надменности.
- Ты бы не пошёл! - Фыркнул Жук.
- Я... не знаю... - честно ответил я.
Я действительно не знаю, как бы я поступил, если бы он меня спросил в глаза. С одной стороны хотелось бы ответить "да", потому что... Да, блядь, какой зэк не хочет свободы? А с другой- побег влечёт за собой проблемы. Может быть Лёша и знает, как их решить, но я не представляю, что мне делать на воле без его опеки. И опять же - его. Поддержка. КАК же это бесит. От меня вновь ничего не зависит. Надоело быть тупо ведомым. Это моя жизнь, а управляют ей разного рода упыри.
Тошнит уже!
- Ты бы испугался, - будто констатируя факт.
- Нет, Лёша. Не в этом дело...
- А в чём? Масик, оглянись! - Руки в стороны, как размах крыльев перед прыжком в безудержный полёт. - Что тебя там ждало? Что там было такого хорошего, чего нет на воле? Тебе не кажется, что тюрьма проигрывает свободе по всем параметрам? И чёрт тебя дери, свобода стоит любых жертв! - Горячо выпалил Жук.
- Там меня ждала апелляция, - с каменным лицом заявил я. - Меня бы выпустили. Уже почти получилось добиться свободы. ЗАКОННЫМ путём. А что сейчас? Бегать, скрываться? Жить в страхе что найдут и вновь посадят? - Пытался донести я до него свои страхи.
- Нет! - Непробиваемо отозвался Лёша. - Раз сразу не вышло, то эта кабала так бы и тянулась. Государство - сука, оно лояльно лишь к тем, кто ему самому выгоден. По УДО выходят быстро, но лишь потому, что Хозяин делает списки и запрос на программу по досрочке. Ты же пытался сам, пусть и с профи адвокатом, но... - он вновь развёл руками, а я слушал и не верил в его слова. Вот не верил и всё тут. Я мог добиться своего. Я знаю это!
- Я не верю, - горячо прошептал я, мотая головой.
- Масик, не глупи. Чтобы всё вышло нужно оспорить показания свидетелей, которые на суде свидетельствовали против тебя. А это сделать в твоём случае не реально, - грубо закончил Лёша, пряча от меня глаза.
ЧТО?
В голове что-то щёлкнуло, словно разрыв сознания. Так сильно, резко, больно. Догадка - колом в сердце и кровь словно брызгами из тела, причиняя собой лишь слепую боль.
- Лё!-Ша! - Раздельно, резко, с нажимом на каждый слог, произнёс я, чуть подаваясь телом вперёд.
Внутри всё крутило, в страхе озвучить осознанное, будто пока я этого не сказал, слова не станут реальностью. Чушь!
- Ма...
- ТЫ... - На выдохе, кривя лицо в гримасу отвращения, а язык не поворачивается окончить фразу.
- Да, Максимилиан, это были МОИ люди. Они были куплены. Всё - подстава! - Сознался он.
Блядь!
Вниз. Сердце вниз. И не стучит. Не бьётся. Кровь сама резким потоком рвёт вены, истязает, нанося увечья. Не верю!
НЕ ВЕРЮ!
Тело само вскочило на ноги, отдаваясь круговертью в голове. Трясёт. Всего. Горячие слёзы росчерками по щекам. Не слёзы, не истерика - просто влага против воли, как понятие и осознание сломанной жизни. Просто шок и нервное потрясение. Не вымолвить ни звука, горло сдавило. А тело наливается сталью, глядя в его раскаивающиеся глаза, сквозь сизый дымок, подкуренной им же сигареты. Три тяги до фильтра, а я почти не дышу, пытаюсь не сорваться, уговаривая себя быть адекватным. Бычок умер в чашке.
Ебанавт! Как. Он. Мог?!
- С-сука! - Шипение, букв почти не разобрать.
Резко вперёд. Прыжок, с замахом кулака по дуге. Кажется, я рычал. Хруст - то ли кулака по скуле, то ли скулы о кулак. Его голова влево, до встречи затылка со стеной над спинкой дивана. Громкий стон боли.
Мне. МАЛО!
- Тварь! - Хрипло.
Оседлал его колени с наскока.
- Мразь! - Сипло.
Удар за ударом и сбита дыхалка, в слепой ярости при желании у-н-и-ч-т-о-ж-и-т-ь.
- Ублюдок! - Почти вою, задыхаясь.
Слёзы крупными каплями по щекам, как панихида по загубленной жизни. Всего одна ошибка. Одно недопонимание. Один поспешный вывод. И я, всё, что я из себя представляю - в жопу! К хуям собачьим.
- Ненавижу! - Пуская слюни, нижняя губа дрожит.
Удар за ударом. Уворачивается. Блокирует. Не бьёт в ответ. Лишь смотрит. Смотрит глаза в глаза каждый раз, после каждого жгучего удара. Что он там ищет? Нет меня! Он меня убил. Раздавил. Уничтожил.
Кулак за кулаком. По лицу. По груди. По бокам. Скулю. Молчит. Только поджимает губы. Только терпит. Знает, падла, за дело. Распаляет. Не могу остановиться. Да и не хочу. Бью сильнее. Жёстче. Словно с каждым ударом силы только растут, а не расходуются, наполняя меня яростью и адреналином, злостью, чёрной сталью желания разрушать.
Кровь. Она пьянит. Её вид. Её запах. Сводит с ума, будоражит. И я зверею. Слёзы высыхают в миг, а я уже лютую, желая разбить его рожу в мясо. Всё. Больше и больше.
Резкая боль в запястьях. Сильный профессиональный захват. Пойман. Дёргаюсь. Стараюсь выдраться из хватки дрожащих рук. Пусть через синяки и содранную кожу, но получить свободу действий.
- Успокойся! - Рявкает окровавленными губами.
У самого глаза на мокром месте, но не проливаются кристалически чистой водой. Не физическая боль их причина. Нет. Это я. Моё состояние.
Фыркаю.
Мало. Так мало. Недостаточно. Рывок вперёд. Лбом в лоб. До глухого стука. Вскрик боли, как лезвием по барабанным. Алое ручьём из его носа. По губам, подбородку, на свезённую костяшками кулаков грудь.
Звёздочки перед глазами. Звон в голове. Не рассчитал удар. Заваливаюсь на бок, ловя фокус реальности - всё плывёт. Блять, сам подставился. Так и лежу, на руке, она уже онемела, пошла противными иголочками под кожей. Ноги запутались в его ногах. А он сидит, запрокинул голову назад, дышит ртом. Шморгает носом. Слишком много крови. Явно перелом.
Да, похуй!
Эта заминка - как тормоз агрессии, и лимит сил сошёл резко на нет. Тело выдохлось. Хочется рыдать. Выть. Скулить. На приделе возможности бросаться на стены, меся обои руками, сдирая кожу о жёсткую поверхность. И кричать, кричать, кричать, срывая голосовые связки, чтобы в один из моментов рухнуть на пол с подкосившихся ног и свернувшись в калачик, зажиматься, стараясь спрятаться от мира, чувств, запахов, звука собственного бьющегося сердца.
- Макс, - тонко, изломлено, гнусаво, - я думал, что это ты... Ты тот, кто... - Слова ему явно не давались.
А я и не хотел их слышать, но шевелиться не было сил, чтобы оттолкнуть его или закрыть ладонями уши. Грузная апатия сверху и трудно даже дышать. И вновь мир вверх тормашками, рассыпая под ноги золу. Это уже слишком для меня. Ноги-руки налились свинцом. Глазами не моргнуть. Лежу и пялюсь на обивку, в невозможности заставить Лёшу заткнуться. Я не хочу его слышать. Не хочу его понимать. Не хочу цепляться разумом за каждое его слово.
Не-хо-чу! Но по-другому не выходит...
- ...с Маришкой... - громкий ломкий глык и глубокий вздох. Его слова словно скальпелем по сердцу. - Заработав в тюрьме авторитетность, я понял, что могу устроить тебе подставу... - щелчок зажигалки. Тянет дымом. Тошно. Хотя тоже хочу курить. В носу свербит и пульс грохает листами железа в висках. - И я устроил. План был прост, - голос мёртвый, сам себя ненавидит, чувствуется пятками, в них сейчас живёт душа, - приручить тебя. А потом сломать... - слова, как яд, поникают в меня, растворяются, отдаваясь эхом боли.
Хотелось ответить. Сказать, заорать ему в лицо, что такой, как он, не имеет право на существование. Что он не достоин ни единого глотка воздуха. Что он никто и не имел права на такие поступки. Не так. Не со мной. Я же ни в чём не виноват!
Хотя, какая теперь разница?
Внутри лишь протезы души, топчутся по плеядам тел мёртвых нервных клеток. Во мне словно выжженная пустыня - нечем дышать, нет ничего живого, вере и надежде - кранты, и кругом оазисы - лишь иллюзия нормальности, но это не так. Не правда. Ложь! Я никогда не буду таким, как прежде.
- Макс...
Этот голос...
- Масик...
Не смей меня звать. Не смей говорить со мной. Не смей меня касаться даже взглядом. Не произноси моего имени, ничтожество.
- Ма... - бульканье.
Подавился собственной кровью. Да, лучше бы захлебнулся, бля, с концами!
Лежу полудохлый. Не чувствую ничего. Я - одна сплошная пустота. Оболочка тела. И всё. Меня больше нет. И уже не будет.
Грузно встал. Уложил мои ноги на диван, чтобы не свисали, а я мечтаю пнуть, лягнуть, и прямо по разбитому носу, но не могу. Словно тело и разум - два отдельно существующих друг от друга организма. Шорох за спиной - не интересно. Слепо так и пялюсь в спинку дивана - глаз так и не сомкнуть, уже щиплет "яблоки". Холодный поток ветра по телу - а тело не пробирает на дрожь. Но уже не пугает. Всё равно. Плотная вздутая ткань сверху укрывает с головой - одеяло.
- Прости... - удаляющиеся шаги.
Да, подавись своим "прости" и сдохни от заворота кишок!
Прости? А оно вернёт мне мою жизнь?
Прости? А я смогу снова чисто улыбаться, не видя во сне кошмаров?
Прости?! А оно восстановит моё душевное равновесие? Вернёт мне покой?
ОНО вернёт мне отнятую жизнь, в которой я был бы счастлив?
Чувствую, что я один. В темноте. Наедине со своей болью. Только сейчас я позволил себе тихо зарыдать.
Не верю! Почему всё так? Ну, почему?
А глаз так и не закрыть. Они просто источают влагу, которая режет хрустальными кусками боли. Просто всхлипываю, не в силах закричать, хотя охота. Не в силах встать, догнать и снова бить, бить, бить, пока руки не отвалятся.
Не в силах.
Я сломан. Весь. Разбит. В осколки.
На одном из всхлипов отключился, на сиденьке, насквозь мокрой от слёз. Щека уже занемела и в ухо тоже затекло сырое. Губы искусаны в ошмётки. Сон без снов. Я вымотался. Устал. Но даже во сне я плакал.
А есть ли смысл влачить такое существование?
Солнце бьётся лучами в окно - презираю. Наступил новый день - проклинаю. Нужно бы встать - не хочу.
- Масик, тебе надо поесть, - голос робкий, тихий, с пустотой.
От запаха еды мутит. От ЕГО присутствия - тоже.
- Я оставлю обед здесь, - звук фарфора о поверхность дерева - столик.
Так и лежу, не меняя позы. Просто плевать. Осточертело. Я - тело. Не больше. Уже день? Да, похуй! Снова дрожь. Снова злость. Обида. Презрение к миру и к себе. Ненависть к Лёше. Я устал. Система жизни на пределе. Снова отключился - уснул. Снова проснулся. Ночь. Хочу в туалет. Не встать. Терплю. Мысли водят хоровод, но не обрисовываются в чёткие картинки.
Очень хочу в туалет.
Я не понимаю. Ничего не понимаю. Словно лазаю в дебрях плотного леса, в поиске то ли солнечного лучика, то ли речки с живительной влагой, а может вообще птиц ищу. Не знаю. Не понимаю. Господи, до чего же всё сложно! Что я сделал не так? Лёша исковеркал всё, что я из себя представлял. Уничтожил физически, потом морально, снова физически и снова морально. Пиздец. Полный.
Сука, не могу больше!
Еле растянул почти атрофированные мышцы. Перевернулся, кряхтя. Кости хрустели так, будто меня заживо перемалывали. Руку прострелило болью, заныли плечо и бедро. Во рту сухо и привкус противный, блин, я же зубы не почистил. Кое-как соскрёбся с дивана, заставляя тело принять вертикаль. Ну, вертикаль это громко сказано, скорее дуга, но и это уже достижение для меня. Выпрямился. Упал. Иголки по всему телу шпигуют кожу и мышцы. Слабость. Ноги не держат, руки ходуном, телу холодно и зябко. Лицо стянуло. Сам от себя в ужасе.
С какой-то там попытки, таки смог двигаться в нужном направлении. Кривой, слабой походкой, держась за стены и мебель, аккуратно до туалета. Ползу по коридору, с кухни тащит табаком и водкой. Заебись. Напился, обкурился, спит. Блеск! Может, взять нож и шасть его по горлу? Хуже-то уже не будет.
Туалет. Свет лампы режет глаза, влага по щекам, щиплет. Проморгался, шатаясь. О, родненький. Кайф. Надо же - странная радость, но она наполнила меня воодушевлением. Правда, померкла сразу же. Претит она мне. Умываюсь на автопилоте, прочищая холодной водой глаза и отрезвляя мозг. Всё происходит с внутренним скрипом. Охренеть. В зеркале - ужастик - глаза тускло-зелёные заплыли, с покрасневшими веками. Рожа опухшая, не бритая. Некогда каштановые волосы стали почти серыми - нервы. Щёки ввалились. Нос страшный, с горбинкой. Губы сухие с облезающей шкурой. Халат распахнут - кожа да кости. Весь серый в синеву - ужасный цвет эпидерма.
Снова трясёт. Снова больно. Всё болит, даже то, чего нет - сердце. Даже то, что подверглось самораспаду - душа. Даже то, что болеть не в принципе не может - мозг.
В голове пульсирует. Я голоден. Зверски. Почему-то мысль о еде становиться приоритетной, наверное инстинкт самосохранения. Еле-еле на кухню, не замечая бардака на столе. Мутит. Пить охота. В холодильнике сок и салат. Влагу залпом, проливая струйки на шею, холодно и щекотно. За раз сжираю целую миску оливье без соли и соуса, не чувствуя вкуса. Зато желудок спокоен. Рассматриваю набор ножей. Машинально курю, от никотина ведёт, но быстро прихожу в себя, не отрывая глаз от острых предметов - гипнотизируют. Большой красиво блестит в руке, для мяса - тесак. Крупный, тяжёлый, острый. Холодная немецкая сталь. Сюда бы "Кабар"(4), но и этот сойдёт. Облизываю губы и иду в комнату к уёбку. Медленно, шаг за шагом. Просто иду. Словно по наитию.
Сейчас-то я могу себе признаться, что с самого начала побег был ошибкой. Да, мне хотелось свободы, а кто её не жаждет? Но не через побег. Нет. Не так. Я же мог дождаться апелляции. Ведь МОГ! Я не верю Жуку. Не может быть всё так сложно. Он не прав. Адвокат говорил, что есть шанс. Вообще, шанс есть всегда. Говорил, что нужно просто стараться. Нужны просто документы-подшивки из дела, положительные показания друзей о том, что я, живя обыденной жизнью, был белым и пушистым. Просто сложно всё сделать в те сроки, что даёт комиссия по рассмотрению дел. Да, было бы проще, если бы мы смогли найти тех, кто дал показания против меня и уговорить их дать новые показания, которые будут правдивыми. Но... Тогда их заметут за ложную информацию на суде, а это может сулить им сроком. Они на такое не пойдут. Да и не найти их уже. Но и без этих показаний можно обойтись, можно найти выход из положения. Я верю в это. В жизни возможно всё. Я знаю, что возможно всё переиграть в мою пользу.
Блять! Я ведь МОГ рассчитывать на оправдательное решение. И тогда моя совесть была бы чиста. И тогда бы я смог начать всё заново. Честно. Законно. Я бы мог...
Но вмешался Жук. Опять! И снова всё испортил. Нахуй мне его липовые документы и переезд? Нахуй мне новая жизнь? Я хочу своё настоящее прошлое, где есть семья, друзья, знакомые. Где всё привычно.
Захожу в его комнату. У Лёши горит бра. Отлично, не придётся всё делать на ощупь. Рука не дрожит, крепко и уверенно сжимает деревянную ручку. Жук спит, удобно расположившись на спине. Рядом валяется книга. Да ты чё, ещё и читал, что ли? Крадучись, как слон в посудной лавке, но этот... организм не просыпается. Двуспальная кровать с синим бельём. Забираюсь на постель и седлаю бёдра Лёши. Не шевелиться, лишь грудь вздымается от дыхания.
Лезвие ножа к горлу. Осталось лишь резко, с силой надавить и он сдохнет к чёрту, пуская кровавые сопли, хватая импульсивно не только ртом, но и раной кислород. Пока глаза не стану стеклянными и руки не перестанут скрести матрас. Тогда-то он и провалиться в ад, где ему самое место.
Уверенность жаром по телу. Смотрю на него, гадко ухмыляясь. Ни сожаления, ни совести, ни жалости. Такие эмоции выше него, он недостоин.
Такой безмятежный. Уставший. Это видно даже во сне. Сон явно беспокойный, глаза под веками дрожат. Вдыхаю глубоко, готовясь морально. Странно, но от него водярой не пахнет. Может и не пил? Рассматриваю, запоминая свою жертву. Носом не дышит. Фиолетовые круги под глазами. Перегородка кривая, значит всё же перелом. Губы бледные, тонкие.
Да, к чёрту!
Резкий вдох...
Приподымаюсь на коленях...
Всё решено!
Вниз на выдохе.
Бряк!
Нож в стену.
Ястребом вниз. Прижимаюсь к его губам своими губами. Тут же вздрагивает и просыпается, а я кусаюсь в поцелуе, вымещая злость и реализуя новое спонтанное решение.
Отстраняет. Смотрит недоверчиво, пытается проморгаться.
- Мас...
- ЗАТКНИСЬ! - Приказ-шипение. - Прош-шу, - тихо, на выдохе, почти умоляя.
И снова, снова хищник на жертву. Мну, царапаю, терзаю, рычу. Подаётся, стонет, шипит, отвечает, отдаётся.
Нет, не пил, нет вкуса спирта, лишь сладкий аромат фруктовой конфеты и лёгкий оттенок никотина. Контраст. Вкусно. Хочу ещё. Подаюсь на него, впитываю, выпиваю, сдёргивая в запале одеяло, царапая и кожу тела. Выгибается, но не отпускает. Прижимает к себе, льнёт. Сплетаемся языками, не борьба за первенство, и нет подавления с переходом на полноценную власть, только огонь выплесками из тела в резких и жарких движениях. А тело жаждет, оно ноет, изнывает, требует буйством крови. Лёшу тоже накрыло волной. Возбуждением пахнет сам воздух, питая яркими красками лёгкие прямиком из кислорода. И голову кружит. Нет, не так, голова словно сама по себе, в ней мозг гуляет отдельно от тела, которое наслаждается ощущениями.
Руками по бокам, сжимаю, он повторяет движения за мной. Своеобразная игра в "зеркало" распаляет. Ладонями по груди, вторит, касаясь сосков и большими пальцами по кругу. Он за мной - божественно. Откидываю голову, рычу. Как же хорошо. Пленит своими действиями, губами по шее, урчу от наслаждения. Резкий разворот, подминает по себя. Кислород из лёгких прочь и втягиваю с силой через нос, потому что губы в плену жаркого поцелуя. Растворяюсь, подчиняюсь, ведусь на его нежность, и тут же отвечаю агрессией и силой. Кусаю его губы, тут же облизывая их языком, и снова в него, глубоко и проникновенно, до сорванного вдоха. Он не может дышать носом, а я не даю ему возможности глотать кислород ртом. Сатанеет, отрываясь на миг, сиплый вдох - и снова в омут ощущений.
Оттенок злости в руках, которыми цепляюсь за шею, не позволяя оторваться от меня, не позволяя прервать поцелуй, просто не позволяя. Сдаётся, подчиняется и тут же ласково пальцами по телу. Яркий контраст. Бросает в дрожь. Успокаиваюсь и становлюсь нежнее. Его телу тоже нужна ласка. Лениво касаюсь губ губами, неспешно ладонями по спине, пальцами перебирая позвонки хребтины. Выгибаюсь под ним, трусь телом о тело. Приятно. Хорошо. Абсолютно необходимо.
- Маси-и-ик, - гнусавый стон в губы.
Простреливает. Глаза в глаза. Вижу в них всё, ВСЁ читаю, словно открытую книгу, словно Лёша весь лишь для меня. Вижу, что зависит. Чувствую, что он на грани, испытывает вину. Ощущает влечение. Улыбаюсь, открыто и нежно, словно, как будто бы даю ответ на его немой вопрос. И круговерть касаний, поцелуев страстью выжигающих до тла. И кажется, душа в небо, а тела легче пуха, и мы парим в экстазе.
Языком по языку, завлекаем, ласкаемся, трепещем. Руки хаотично по торсу, оглаживают, наслаждаются и дарят удовольствие. Хриплый шёпот в ухо:
- Перевернись, родной...
Подчиняюсь. Встаю в развратную позу, желаю достигнуть пика наслаждения. Не ожидаю рук на ягодицах, вздрагиваю от резкого выдоха в копчик.
- Шрамы... - В голосе боль и разбитость, подавленность и жгучая обида. Обида на самого себя. - Как я мог? - Почти казнит сам себя словами.
Да, шрамы вокруг ануса, толстые и уродливые - его рук дело. Они - напоминание об изнасиловании. И Лёша это понимает. Испытывает от этого боль, растворяясь в самобичевании.
Языком по звёздочке закольцованной мышцы. Хрипло кричу. Приятно - нет слов. До невозможности классно. Сильнее расставляю ноги, открывая больший доступ к коже. Покрывает поцелуями - извиняясь. Вылизывает - затирая прошлое. Оглаживает кончиками пальцев - оставляя и в себе след памяти навсегда, чтобы не забыть, что он монстр.
Дрожу под натиском его касаний. Плавлюсь, стону, виляю задом. Внутри всё звенит и сходит с ума. Возбуждение фейерверками по накату вверх, до горячих волн по венам, до пересохших в сипах губ. Забываю кто я и кто он, от нас остались лишь нега и голоса, что вторят друг другу. Растягивает нежно, раз за разом добавляя на пальцы слюну. Это агония страсти, это сама жизнь, её дыханье. Языком в меня на пару с пальцами. Сильнее сжимаю подушку, в глазах искрит от удовольствия. Глубже, чаще, сильнее. В голос вою посаженным горлом. Руки на бёдра, вперёд до рёбер, руками под грудь, и резкий переворот.
- Хочу видеть... тебя... - задыхаясь.
- Я тоже, - и я не лукавлю. Я правда хочу видеть его глаза, его лицо, и целовать его губы.
Проникает быстро и осторожно, заботясь о моих ощущениях. Это подкупает. Подаюсь вперёд, сам насаживаюсь на него и тут же целую, жадно и сладко. Ногами на талию. Цепляюсь. Двигаюсь. Проникает глубже и глубже. Толчок. Дрожу. Трепещет. Губы касаются шеи. Стонем. Выгибаемся. Кожа влажная от испарины. Запах тел уносит прочь. А нам жарко, горячо, и просто нереально. Ток по телу. Крик и выгибает. До хруста и гула в ушах. Ощущаю, что изливаюсь. Кожу печёт. Внутри лавой и влажно. Так приятно хлюпает от толчков по инерции.
Закрываю глаза, пытаясь отдышаться.
- Спи, я буду рядом... - слишком нежно, слишком заботливо, слишком трепетно звучат нотки его искажённого голоса.
Чувствую, как Лёша меня обтирает влажной тканью,при этом целует каждую косточку рёбер, тазовые косточки, выцеловывает ноги, вылизывает пах. Приятно. Кажется урчу, хочу сказать, чтобы ложился рядом. Но усталость берёт своё.
Едва ощутимый поцелуй в губы.
- Приятных снов... - еле слышный шёпот.
А в царстве Морфея, я кормил уток в осеннем пруду. Как в детстве. Тогда я был по-настоящему счастлив.
Детство, почему ты так быстро прошло?
Утро. Просыпаюсь один. Записка на подушке рядом:
"Масик, завтрак на кухне. Поешь обязательно. Я уехал проверить готовность документов и так, по мелким делам. Вернусь после обеда. Отдыхай. Больше лежи, а то ты слишком измотан! ;)".
Тупой смайлик в конце записки позабавил. Прямо, как школота какая-то. И снова заботой сквозит. Гадство! На часах десять утра. Отлично, время есть. Завтрак, душ, побрился - теперь похож на человека. У тебя дела, Лёша? Что ж, у меня тоже!
У меня тоже...
Дёрнулся к двери, а ключей-то и нет. Жесть. Ну и ладно, где наша не пропадала. Нашёл счёт за квартиру - отлично. Адрес. Стационарный телефон. МЧС. Сказали будут через двадцать минут. Стою в коридоре. Жду. Курю. Я всё для себя решил. Мой поступок не отдаёт опрометчивостью или безысходностью. Совсем нет. Всё иначе. Страха нет. Боли потери нет. Я так не смогу. Не я. Не так. Не сейчас.
Смотрю на себя в зеркало. В глаза. Смотрю и понимаю, правильно, что не убил. Нет, не дрогнула рука. Я бы смог. Я в этом уверен. И после ни за что бы не жалел. Но...
Можно ведь и иначе поступить. Можно убить не физически, а морально. Так будет жёстче, больнее, ощутимее. Ночь страсти - это такая прекрасная надежда, когда я со стоном отдавался его власти, его поцелуям и прикосновениям. Заставил его телом поверить, что он мне необходим. И он поверил. Поверил. Зря. Это был наш последний раз. Больше мы не увидимся. Я не позволю ему больше прикоснуться к себе никогда. Хоть телу и нравятся его касания, хоть я и горел от страсти, не разыгрывая влюблённую девчонку, хоть и таял вместе с ним, сливаясь воедино на ментальном уровне. Но я так не могу. Моё "я" против его.
Хотя наша ночь не была запалом через силу. Нет, я себя не заставлял. Мне и вправду было с ним хорошо. Я тоже этого хотел. Я хотел почувствовать необходимость в себе. Хотел почувствовать нежность и заботу. Да, Жук меня ей окружил за то время, что мы здесь. Но и я Лёше отдал больше, чем нужно было бы при нашей ситуации. Я раскрылся перед ним, доверился, позволил себя любить.
Теперь я его уничтожу. Он хочет меня. Жаждет. Желает. Всего и полностью. А я... Я отвернусь от него.
Низко? Да!
Мерзкий поступок? Да!
Я им воспользовался? Да!
Да, чёрт побери, и мне это понравилось. Но я не могу, не хочу и не буду во всём полагаться на Жука. Я сам вершу свою судьбу, поэтому...
МЧС приехали через одиннадцать минут. Ещё семь минут вскрывали замок. Улыбнулся. Поблагодарил. Сказал, что кошелёк в машине, сейчас вернусь и заплачу за их услуги - умчался вниз.
Улица. Солнце. Свобода. Такси. Еду. Улыбаюсь.
Хорошо, что Лёша мне в день побега сунул в руки сумму денег. Не задумываясь, из-за боли в ноге. Чтобы я мог оплатить жетоны для метро.
Уже близко.
Я знаю, что я прав.
Я в этом уверен.
Деньги таксисту. Пешком по тротуару. Вот она, родная дверь. Звоню. Жду. Всё так же улыбаюсь, наслаждаясь запахом свежескошенной травы. Нет. Мне не грустно. Всё хорошо.
Я. Сам. Всё. Исправлю.
БЕЗ него!
Пусть мой уход научит его жизни. Знаю, что раздавлю его морально, слишком многое я ночью прочитал в его глазах. Он заигрался в тюрьме со мной, подпустив слишком близко, прикипев душой, зацепившись за меня, как за смысл своей жизни. Сам оступился. Нужно уметь держать дистанцию. Секс - лучший способ понять, как к тебе относится партнёр. Можно сыграть голосом, жестами, словами... Но реакции тела не подвластны фальши.
Лязг железа. Открытая дверь.
- Да! - Хриплый голос.
О, знакомые всё лица.
- Здравствуйте. Я Максимилиан Романович Долгих, заключённый №534617, сбежавший пару дней назад. И я пришёл сдаться.
Пока вертухай туго соображает, сам захожу в тюремный двор.
Щелчок. Взмах его руки. Вой сирены. Будет больно. А я всё равно улыбаюсь. И душу греет записка, оставленная мною на столе:
"Жук, я возвращаюсь! ;)" - Да, именно опостылелый ему "ЖУК" и тот же противный смайлик в конце.
Я всё. Для себя. Решил.
Боль...
_______________________________________________________
Авторский Вяк:
*Та-да-да-да-та-та-та-да-да...* - похоронный марш.
К стене вышел.
К расстрелу готов!
- Стопэ, последние желание - дайте покурить))
Для тех, кто не в теме сообщаю, что к этой работе пишется спин-офф "Свадебный Фотограф" http://ficbook.net/readfic/2551789.
Работа выдержана в жанре и красках этого ориджа. Только стиль повествования чуть иной, но тоже динамичный))
Поскольку Масик (дятел) вернулся назад в Кресты, то он будет маячить (пока не знаю насколько активно) и в другой работе.
Дальше:
Когда-то, очень давно мне Волк рассказывал про Кресты. Лет пять назад. Тогда меня зацепил один факт, который будет прописан в самом конце работы. Да, я знаю, что Кресты являются СИЗО, а не тюрьмой. ЗНАЮ! Но, именно это учреждение меня заинтересовало, так что закрываем глаза на мою вольность. В принципе, СИЗО от тюрьмы мало отличается. На деле в Крестах сидят не только мужчины, есть отделение и для женщин, и для несовершеннолетних, которые кстати в 2007 устроили бунт. Весёлые ребята.
Так же я описывала в работе кладбище, по-настоящему в Крестах его нет, так как это не тюрьма, а значит в случае смерти заключённого тело выдадут родственникам, но при тюрьмах оно есть, поэтому я его вписала, так сказать для достоверности событий.
1. Порошок используемый до сих пор в химчистках и различных учреждениях. Он запрещён к использованию из-за высокого уровня химикатов вредных для кожи. Были прецеденты сильной аллергии и даже уродств тела.
2. Чёрный дельфин - тюрьма, в которой не один зэк ни разу не видел лица ни одного вертухая, потому что те ходят в масках.
«Чёрный дельфи́н» (официальное название «ФКУ ИК-6 УФСИН России по Оренбургской области») — исправительная колония особого режима для пожизненно осуждённых в городе Соль-Илецк рядом с озером Развал (Оренбургская область). Самая большая колония подобного типа в России (на 1600 человек). В настоящее время в колонии содержатся около 700 человек. Количество персонала — около 900 человек.
3. Матросская тишина - СИЗО ФСБ, в котором ждут осуждения пойманные шпионы, продажные разведчики и т.д. Простым гопникам и ворам по мелочи в "Матросской тишине" не место. Есть так же отделение для чиновников и верхушек власти.
Матро́сская тишина́, следственный изолятор № 1 города Москвы. Полное наименование — Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 1 Управления Федеральной службы исполнения наказаний России по городу Москве». Сокращённое наименование — ФКУ «СИЗО-1 УФСИН России по г. Москве». Расположен на улице Матросская Тишина.
Также на территории изолятора находится специализированное учреждение центрального подчинения — Следственный изолятор № 1 Федеральной службы исполнения наказаний РФ. Сокращенное название: ФКУ СИЗО № 1 ФСИН России. Прежние названия — «Учреждение ИЗ-99/1», ФГУ ИЗ-99/1 ФСИН России, ФБУ СИЗО-1 ФСИН России.
Масик делает ошибку, называя "Матросскую тишину" тюрьмой, но это неосознанно. Мало, кто знает, что это именно СИЗО.
Чем отличается Матросская тишина от Чёрного дельфина? (кроме очевидного).
Тем, что Чёрного дельфина патрулируют работники ФСИН, а Матросскую тишину именно ФСБшники.
А вообще, в России довольно мало тюрем. Есть именно СИЗО, есть колонии (зоны), но самих тюрем почти нет. Все они строгого режима, где нет возможности вообще ни на что. Зэков водят под вооружённой охраной, враскорячку, при выходе из камеры проверяют от и до - рот, зубы, тело, могут и в анус заглянуть, если зэк не вызывает доверия. Пальцы веером, в кандалах, согнувшись в три погибели, либо вообще гуськом.
ФСИН - это Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН России) — федеральный орган исполнительной власти, подведомственный Министерству юстиции РФ, который осуществляет правоприменительные функции, функции по контролю и надзору в сфере исполнения уголовных наказаний в отношении осуждённых, функции по содержанию лиц, подозреваемых либо обвиняемых в совершении преступлений, и подсудимых, находящихся под стражей, их охране и конвоированию, а также функции по контролю за поведением условно осуждённых и осуждённых, которым судом предоставлена отсрочка отбывания наказания. 7 мая - День работников уголовно-исполнительных инспекций ФСИН России. Федеральная служба исполнения наказаний создана для исполнения наказаний и для содержания под стражей подозреваемых, обвиняемых, осуждённых. В подчинении службы находятся все места лишения свободы России. Контроль за условно-осуждёнными лицами, лицами, осуждёнными к исправительным и обязательным работам, а также ограничению свободы ведут уголовно-исполнительные инспекции ФСИН России. ФСИН России является юридическим лицом и имеет свою печать с изображением Государственного герба Российской Федерации и со своим наименованием, иные печати, штампы и бланки установленного образца, а также счета, открываемые в соответствии с законодательством Российской Федерации.
4. Кабар - Ka-Bar (USN Mark II) — боевой нож. Нож был разработан и производился американской компанией Tidioute Cutlery Company. Принят на вооружение в 1942 году корпусом морской пехоты и ВМС США.
По поводу апелляции: добиться оправдательного решения, тем более по статье Масика реально очень сложно. Слишком много волокиты по документам и показаниям. Но вообще - возможно, только пороги комиссии нужно постоянно штурмовать. Действительно нужно не только документы предоставить на рассмотрение. Должны так же вновь открыть дело и пустить всё по кругу. И так далее. Геморно, в общем.
«Кресты́» — следственный изолятор в Петербурге, один из наиболее известных и крупных в России. Официальное название — Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 1» (Учреждение ИЗ 45/1) УФСИН России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Расположен по адресу Арсенальная набережная, 7.
Комментарий к - Семнадцатая глава -
Фото Крестов вид сверху: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c66/KrNyMLrAMMg.jpg
https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c57/uc5xPgpV5GE.jpg
Внутренний двор Крестов: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c74/lKTNfYhbVwg.jpg
https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c6d/VGUbfitU9pE.jpg
Пищеблок: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c50/O0TS4UlaZhQ.jpg
Сотрудник ФСИН: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c84/W_NSkl1HoZg.jpg
Бунт малолеток: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c5e/cbicc9t78OA.jpg
Статья: http://www.justsay.ru/bunt-v-krestakh-sprovocirovali-vzroslye-sredi-maloletok-est-skinkhedy-5785
Фото про побег - взято из вики, можете сами проверить: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c7d/yJO4Y_7Imug.jpg
https://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%F0%E5%F1%F2%FB
Фото вид с набережной: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c94/kbkxE3_87oI.jpg
Фото центральной башни, здесь показано, как заключённые распределяются по камерам: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c8d/AFqO3FD-4A4.jpg
Видос про гостиничный комплекс: http://www.youtube.com/watch?v=p1Vtwc9zO4M
Статья (Я РЫДАЮ!): http://www.dp.ru/a/2013/03/25/Posle_2015_goda_na_meste/
ПИчаль, но ничего, я ещё успеваю съездить на экскурсию. Если получится, то закину в работу фото и видео сюжеты, съёмка разрешена. На ютубе есть несколько видиков, но качество - отвратное, поэтому я их не указываю. Жаль, что с таким местом, ТАК поступают(( Бизнес, мать его((
Кабар: https://pp.vk.me/c621523/v621523857/c40/JrptfNRblsc.jpg
========== - Восемнадцатая глава - ==========
Я - пиздец - наивный мудак!
Да, именно так я могу охарактеризовать глупость своих поступков.
Господи, на что я надеялся? Во что я верил? Чем я вообще думал? Неужели я реально решил, что всё будет так просто? Убить меня за такие мысли и идеи. Ага, целая грёбаная куча "почему" и ни одного "потому что", ну, блеск просто!
Тело болит. Очень сильно. Каждая клетка в нём. Каждый мускул. Мне не то, что дышать, мне думать - и то больно. Прямо чувствую, как мысли продираются в голове, словно ветки тернового куста, царапая движениями плоть. Уж-жасно! И самое хреновое, что я не знаю сколько я здесь, когда меня выпустят, и... я не могу скользнуть в сон, чтобы хоть на миг забыться. Это место называют "стакан". Да, оно ему реально подходит. Почти четыре стены заштукатуренного холодного, алого, как кровь кирпича, пол и потолок. И всё. Здесь только дверь, через которую меня сюда затолкали, заставив стоять, слишком плотно прилегает к проёму со всех сторон. Место настолько узкое, холодное, тёмное и неудобное, что терпеть его нет сил. Я держусь только за счёт здравого рассудка, но и он начинает сдавать. Ни сесть, не лечь - только пресловутая вертикаль тела в которой я подпираю плечами стены. Колени упираются в крашенную плотную массу шершавости и скудности своего существа. Я честно пытался хоть как-то согнуться - телом или в ногах, чтобы лишь на дрогнувший мускул сменить позу. Но больно. Поясницу тут же начинает ломить и тело не удерживается на месте, складываясь, врезаясь спереди и сзади в опору ограды, ограды от мира. Боюсь, что если так зависну, то разогнуться просто не смогу. Бесит. Раздражает. Умаляет чувство моей нужности в жизни. И вокруг тишина. Ни клочка света, ни осколка отзвука, ни воздуха, со стороннего источника в мой персональный склеп. Ничего.
Пустота.
И я в ней заперт, кажется, что навсегда.
Орал, кричал, бесновался. Пыхтел с досады и выл, свирепея. Выплёскивал злобу и боль, отторгал реальность, вновь и вновь колотя кулаками в районе бёдер о стены. Глухие стены, глухие липкие стуки. И ничего. Тишина раздраконивала уши и я кричал вновь, чтобы понимать, что я здесь не один, тихо сходя с ума, слушая эхо. Оно мне казалось живым, когда скакало в узком тупом помещении, давая надежду на то, что мой рассудок ещё со мной. И это не безысходность или отчаяние. Нет, это острый бесконтрольный страх на грани панического ужаса, который приступами накатывает на меня в этой тьме, и это глобальная хуйня ставшая кромешной реальностью. А приступы паники всё чаще, они охватывают тело, покрывая кожу холодной зыбкой испариной и ввергают сознание в мысленный коллапс. Я уже забадался ощупывать слой штукатурки израненными руками, скребя пальцами, ломая ногти, сдирая кожу с подушечек пальцев, лишь бы нащупать что-то, лишь бы дать себе выход. Но его нет. Я взаперти. В этом... таком простом и обычном месте, где по сути нет ничего страшного.
По сути...
Но на самом деле это не так. Меня ломает внутренне и внешне, пока я из часа в час бью головой о стену, потому что это единственное, что я могу. Руки по швам и их не поднять, не согнуть в локтях и ног уже не ощущаю. Я не помню, когда я пил в последний раз, а так хочется хоть пару капель влаги. Ощущаю кровь на руках, где я содрал кожу, она засыхает хрупкой коркой на конечностях, которую я тут же сдираю, что бы вновь ощутить ток моей жизни. И каждый раз, каждый ёбаный раз я с силой громко сглатываю фантомную слюну в пересохшем рту, потому что мечтаю присосаться к собственным ранкам, чтобы пусть кровью, своей кровью, пусть на миг, но утолить засуху во рту. И от этого мерзко. Потому что я понимаю, что это ни хера не нормально - желать подобного. И всё же, такие желания мне кажутся уже обыденными и даже простыми. Я не тронулся умом, я цепляюсь за рассудок, но отчаянные ситуации требуют отчаянных мер. Как сейчас, например. А в желудке уже душа повешенной ранее мыши тоже вздёрнулась, резь от голода, которая накатывает пустой кислой тошнотой. А я стою и считаю про себя. Просто считаю, постоянно сбиваясь с последовательности цифр, и поэтому начинаю считать вновь. Сквозь боль и слёзы. Снова и снова. Сно-ва-и-сно-ва! И уже не чувствую, что плачу, я это просто знаю. И вновь воспоминания, они душат, не дают покоя. Стоило вернуться сюда, в надежде, в ГЛУПОЙ надежде на снисхождение, ведь я пришёл. Я сам пришёл. Но, блядь кого это волнует? Меня просто избивали. Методично. В помещении похожем на душевую - кафель, кругом был кафель - серый, с вязкой чернотой в стыках; запах хлорки и запах крови.
Удары рук и ног были острыми, а мой крик срывался, слетая с губ вместе с алыми брызгами. И я заходился кашлем не прекращая кричать. Водой в лицо - тугой струёй из шланга. Такое чувство, что она не только грязь сдирает, но и кожу. Не было щекотно, было больно и холодно, вода была ледяной. Тело трясёт, знобит, просто шатает из стороны в сторону под гром клацающих зубов. И кажется, что стальным прутом в грудную клетку - до упора, выдрать с силой кусок жести и снова, с терпким хрустом, с силой в грудь - до чавкающего звука, пока лютует болью мозг. Крик сошёл на нет, потому что не было сил драть глотку, потому что зубы уже сводило, подёргивая нервы коренных, потому что я был одно сплошное ничтожество кучей валяющееся на грязном, очень грязном полу.
Металл к телу. Разряд тока - шокер. Меня подбросило и затрясло, посылая жидкие жуткие импульсы с оттенком черноты перед глазами по телу. Вновь заставляя содрогаться и задыхаться, пускать слюни и глухо стонать. Сколько же там вольт, ватт, ампер? Кровь из носа и кровь из разбитых, прокушенных губ. С-сука, дёсны тоже кровоточат. И снова пинки, снова крики и пыхтение, снова боль и смех. И унижение. И снова ток - аркой через тело, до хруста в позвонке - выгибает немыслимой дугой. А на голове каждый волосок, словно вспарывает кожу с каждой новой волной отвратных мурашек. И я вновь извиваюсь и кричу, харкая какими-то внутренними соками. Теряя себя. Своё я. Смысл дышать...
Отключаюсь и тут же прихожу в себя, потому что вода жалит мышцы, которые кажется уже оголены. Уже без покрова кожи, и снова боль. Почти адская, почти нестерпимая, почти...
Тьма.
Лежу на холодном полу. Обнажённый телом и душой. Раздавленный морально и физически. Не видно ни зги, но мне кажется, что при каждом выдохе пар выходит изо рта. Трясёт, как суку, и вою, вою от боли во всём теле. Оно изранено и избито. Просто лежу и просто скулю, потому что нет сил пошевелить и пальцем. В туалет хожу под себя, наплевав на эстетичность. Я через это уже проходил, так что не впервой. Не скажу, что уже привык, но сейчас подобное не кажется мерзким - это всего лишь физиология. И снова проваливаюсь в себя, и с-н-о-в-а очухиваюсь тут же. А сны кажутся быстрыми, без отдыха и передышки. Они форсируют красками и страхом.
Зарычать бы. От безысходности.
Провал. Реальность. Бесконечно. И это угнетает. Состояние постоянной нервозности доводит до того, что начинаются галлюцинации. Мне кажется, что рядом кто-то есть, что он читает мне книги. Вслух. Сказки. Но я не слышу суть, я слышу голос и просто знаю о чём речь. А потом оказывается, что это мой голос. И это я сам себе рассказывал истории из детских книжек, цепляясь за какую-то далёкую комфортную даль, которая присутствовала в моей жизни слишком давно от действительности. Говорил и говорил, но я не помнил этого, я просто знал.
Не шизофрения! Всего лишь сбор самого себя по осколкам в целое, но безумно хрупкое. А на большее нет сил.
Новый сон - до ужаса реален. Будто дверь открылась, здесь, преобразуя вакуумную пустоту во что-то форменное, но не разобрать во что именно. Снилось, что вертухай бросил в меня вещи и вновь с громким "бах" захлопнул спасительную железку. Я одет?.. Да. Как, когда, почему не помню? Мыслей ход не догнать, он слишком сильно отстаёт. Сознание играет со мною злые шутки. И вновь провал, пусть ткань груба, но так теплее. Первые пару минут, потом становиться хуже, хуже, чем голышом. Или это вновь воображение?
Я... не знаю.
Понимание - обухом по голове. Это карцер. Простой карцер. Здесь нет грани реальности и сна, нет грани времени и действительности. Здесь всё - словно плод больного воображения, которое гуляло по пространству, заставляя сходить с ума. И вот я кричу, видя ужасы перед глазами, которых видеть не должен. Я знаю, что их нет, что они не реальны, но я в них верю, поэтому они обретают материальность. Оказывается я слаб. И пусть бы физически. Так нет - я слаб духом. И где похерился мой внутренний стержень? А?! И снова, и снова - кричу и ору, пока не открывается дверь. Свет режет опухшие от слёз глаза. Четыре руки под подмышки, куда-то волокут. Не вижу, веки не поднять и не встать на ноги, просто тащат меня, как мешок навоза. А мне холодно. Мне просто холодно и это единственное, что занимает мои мысли. Скрип двери, стакан. И вот я тут. Уже в третий раз я тут. Меня постоянно перемещают между этими двумя камерами-саркофагами. А на руке нить. Или алая лента. На запястье. Я не рассмотрел, просто видел мельком, просто чувствую её. Она словно жжётся.
Честно? Я не хочу знать, что она значит!
Иногда мне казалось, что окошко раздачи еды скрипит на огромной, будто чужой двери, поддаваясь рукам зэка, что выдаёт пайку. Скрип казался нереально громким, каким-то ненастоящим, словно запредельным. Так он таким был или это я сам себе придумал? Иногда мне казалось, что я ползу на карачках, сдирая кожу с ладоней, с силой ведя ими по шершавому полу. Таким образом держась в нужном для передвижения положении тела. Казалось, что колени болят от давления всё на тот же пресловутый пол. Казалось, что при каждом движении кости внутри организма гремят, стучась друг о друга, ведь я так исхудал.
Да или нет?
Я не знаю...
Казалось, что из последних сил тянусь к тарелке, что просунули в окошко руки козырного. Казалось, что я руками, голыми руками жру суп, вылизывая тарелку и обсасывая грязные пальцы, от которых на зубах скрипит пыль. А я всё ещё голоден. Казалось, что второе поглощаю горстями, просто глотаю, не жуя и чувствуя лишь отголосками вкуса. И всё время спешу, спешу, словно у меня на насыщение всего лишь миг, а дальше либо ад, либо сердце остановится. И я не успею. Просто не успею набить брюхо провиантом.
А порой казалось, что дни идут за ночами, а ночи за днями и так неделя за неделей, а я сижу один. Тут. И тупо понимаю, что больше не придут. Не застонут жалобно двери, не ранит тусклым светом окошко, не услышу оловянный звук тарелки о своеобразный столик, не затянет в тугую перчатку желания одуряющий запах безвкусной еды.
Казалось, что я умираю, что организм пожирает сам себя. Изнутри. Мучая, терзая, громко чавкая моими же потрохами, слепо пытаясь набить молекулы АТФ энергией. Только зачем она мне? Затем, что бы тупо дышать? А больше мне не на что расходовать силы. Так есть ли смысл бороться за жизнь?
Бьюсь головой о стену, так ТАК было или мне почудилось?
Я-НЕ-З-НА-Ю!!!
Рёбра ноют, будто меня истыкали ножами, да так и оставили их в теле. Ноги дрожат, спина затекла, скулы в мясо, губы в кашу, нос не дышит - снова перелом. И боль. Сильная, отрезвляющая, не дающая отключится. Вообще-то должен был быть болевой шок... ну, я так думаю, но он не наступает. Значит всё не так плохо?
Я... не знаю.
Когда я только вернулся сюда, в Кресты, я думал, что всё будет иначе. Но я ошибся. К Хозяину меня не повели. Меня допросил какой-то следак - пришибленная селёдка с выпученными глазами на тусклой морде. Точнее он допрашивал, а я упорно молчал. Не сказал ни слова. Ни как мы с Лёшей сбежали, ни где мы были, перекантовываясь, ни почему вернулся. Ничего. По окончанию допроса он сказал мне лишь одно, что я сам виноват в том, о чём теперь пожалею. Странная фраза зацепилась крюками за мозг, но я не понимал её смысла. Тогда не понимал. А теперь ощущаю.
Но ничего, я всё ещё надеюсь на лучшее. Глупая надежда? Да! Но именно она поддерживает во мне желание жить. Выжить. Бороться за себя со своими внутренними демонами и демонами в реальности.
Снова открытая дверь.
- Омерзительно, - цедит сквозь зубы вертухай.
Я его лишь слышу, в темноте слух здорово обостряется, особенно, когда из запахов есть только амбре крови и мочи, когда глаза слепы, а рот нужен лишь для того, что бы пищать, крик просто напросто не выдержит дыхалка. Вываливаюсь из камеры боком как стоял, так и повело. Ни один мускул не дрогнул, чтобы тупо тормознуть. Было похер: грохнусь - так грохнусь. Синяком больше, литром крови меньше. Какая разница? Снова волокут, снова кидают на пол, поливают водой. Но я уже не сопротивляюсь. Я устал. Хочу спать, но не получается. И от этого хочется рыдать. Ноет внутри. Всё просто ноет, не давая забыться. Снова поднимают на ноги. Не знаю кто, глаза щиплет от влаги, зато я сделал пару глотков. Правда охота извергнуть их назад, на пол, на себя - не важно, просто избавиться бы. Тупая физическая тяга, хорошо, что она на поводке у разумных клеток серого вещества, те напрочь запрещают. И это спасает. Нет, не от очередного позора, а от обезвоживания. Но желание утолить жажду водой не позволяет мне расслабиться, оно словно преследует навязчивой идеей и это топит презрением к миру в целом и отдельным его контингентам в частности, поэтому я держусь изо всех сил. Меня опрокидывают на стальное - каталка - и куда-то везут - больничка? Или морг?
"- Доктор, куда вы меня везёте?
- В морг.
- Но я ещё не умер!
- А мы ещё и не доехали!"
Вдруг вспомнился тупой анекдот, который вынес остатки моего мозга. Внутренне я зашёлся смехом. Моё эго тихо стекало по стенкам организма изнутри, заходясь лающим ржачем. Это уже что-то параноидальное. Внешне я просто скалил зубы, голоса не было. Вообще. А трястись от хохота я не мог физически. Охренеть, овощ - не больше. Фикус, грёбаный, а не человек.
Скрип двери - осколком стекла по ушам. Вздрогнул, приходя в себя.
- Вы издеваетесь? Он же почти труп! - Крик врача, я помню его голос.
Глаза слезятся. Сильно. Больно. Не могу дышать. Клетку давит, словно распирает изнутри.
- Док, это всего лишь зэк.
- Он тоже человек.
- Может быть, но это наша работа.
- Пусть. А сейчас не мешайте мне выполнять МОЮ.
Звон в голове сильнее, словно череп трещит по швам, ещё чуть-чуть и он расколется. Я словно слышу, как ломается кость коробки и мозг выплывает оголённой массой на свет. Вспышка боли. Агония. Захожусь лающем кашлем. Шею выворачивает автоматически - реакция тела, и меня тоже выворачивает. Но не водой - кровью - привкус и запах, я их не спутаю не с чем.
- Всё хорошо, Макро, - говорит док тёплым голосом.
Он что, верит, что я его слышу? Или лепила это для себя говорит?
- Теперь всё будет хорошо, - укол неощутим на фоне общего состояния, но чувствую запах спирта и думаю, что мне сделали укол. А может вновь иллюзия? - Всё будет хорошо...
Док, а вы сами-то в это верите? Я - нет!
Во сне я убегаю. Это состояние называют сонным параличом, когда ты во сне бежишь, бежишь изо всех сил, на пределе возможностей, но словно стоишь на месте, так медлительны твои движения. И шум в ушах - канонический, нарастающий, словно радио сдохло. Он царапает, не позволяя избавиться от неудобств. Чувствую, что мозг посылает сигналы телу действовать, но облом - те еле ползут. Это тот момент, когда хочется сдохнуть, потому что ты бессилен. Я бежал...
Бежал от Лёши. И в тоже время, я бежал к нему.
Проснулся в крике. Хриплом и жутком. Подскочив, как подорванный на месте, аж по глазам резануло от смены картины и состояния сон-бодровствование. Резкий вдох. Хриплый выдох. Знобит, усталость, кости скулят, нервные окончания дёргает, словно лихорадочная судорога. Валюсь назад. Снова вдох, выдох. Вдох. Больно дышать. Что-то мешает. Сипит внутри, словно кислород материален и он задевает нечто, что покрыло гортань и грудную клетку изнутри чем-то цепким.
Лёгкие шаги. Добрая улыбка. Ну, здравствуй, лепила.
Док сказал, что у меня вновь воспаление лёгких. Что у меня сильные ушибы. Отбиты внутренние органы. Что переломов нет. Когда я спросил, что за кровь была, которой меня рвало, док ответил, что это всего лишь сосуды полопались в горле и окрасили жидкость из желудка в алое. Никаких глобальных нарушений организма нет, кроме сильного истощения, обезвоживания и крупной потери веса. Но всё это легко восстановить уколами, капельницами и калорийной пищей. Сказал, что нос уже не восстановить, он всмятку, перегородка не существует больше в принципе. Блеск! Ещё он сказал, что в карцере я провёл тридцать дней, таков порядок, это вместе со стаканом. И ещё одиннадцать дней здесь. Живя на антибиотиках. Зашибись, полтора месяца - в жопу! Но главное, что мне уже лучше. Намного. Скоро отправят в камеру.
А я не боюсь. Мне всё равно...
Дни выздоровления пролетели быстро, прошивая воздух запальчивым сном и интересными книгами. На больничке хорошо, но ничто не вечно. Док мне посочувствовал, но молча, глазами. Я ему ответил тем же, типа, судьба у меня такая - на роду написано - Лох! Патологический. Главное, что мы поняли друг друга. От этого тепло разливается в груди, чувствую себя не куском протухшего говна, а человеком. Просто. Человеком. Которого печатью пометил злой рок.
Пусть. Не важно! УЖЕ не важно.
И вот вновь открытая дверь. И снова моя наивность меня подвела. Меня не вернули к Пастырю. За дверью была не камера. За ней был барак.
_____________________________________________________________
Авторский "вяк":
Сонный паралич - Физиологически состояние близко к естественному параличу, который наступает во время фазы быстрого сна. Биологический смысл паралича во время фазы быстрого сна состоит в том, что он препятствует совершению человеком действий во время сна. В свою очередь, во время сонного ступора мозг просыпается от фазы быстрого сна, но паралич тела сохраняется на протяжении некоторого времени.
Сонный паралич обычно продолжается от нескольких секунд до 2 минут. Он неприятен, но, по современным представлениям, безвреден. Страх впасть в летаргический сон, умереть или сойти с ума, который часто испытывают проснувшиеся, безоснователен.
Иногда это состояние сопровождается кататоническими, или, скорее, диссоциативными проявлениями, которые выражаются в полном или частичном осознании схемы тела и моторики (например, ощущение того, что пошевелить пальцем можно, но переход от мысли к движению длится бесконечно долго). Кроме того, иногда возникают так называемые «мухи», то есть явление, когда ощущение звукового колебания (вероятно, иллюзия или галлюцинация) в ушах вдруг резко проявляется в виде усиления акустического спектра и громкости, плавно переходя в «белый шум» с преобладанием своеобразного «писка», который может услышать любой человек в состоянии бодрствования в тишине, однако в менее выраженной форме.
По закону в карцере не имеют права заключённого держать больше 30-ти дней. Но если очень нужно, то зэка выпускают по истечении срока, провоцируют, тот срывается и того вновь запирают на месяц в камеру без права на душ, нормальный туалет, прогулку, работу, общение и т.д. Полная изоляция.
Вообще-то Масика должны были посадить только в карцер (в реальности) и только там он должен был пребывать энное время. Стакан же является больше похожим на ШИЗО (штрафной изолятор). Только из стакана выходить нельзя, а в ШИЗО прогулки положены. Правда они призваны для того, чтобы вртухаи потешили своё самолюбие, но всё же. Итак, для более пущего драматизма я решила совместить эти два схожих по своему подобию помещения и потаскать Масика из стороны в сторону, рассказывая о новых местах пребывания ГГ))
Блин, ещё чуть-чуть и Масик побывает в каждом уголке тюряги! ХD
Болевой шок или Травматический шок — тяжёлое, угрожающее жизни больного, патологическое состояние, возникающее при тяжёлых травмах, таких как переломы костей таза, тяжёлые огнестрельные ранения, черепно-мозговая травма, травма живота с повреждением внутренних органов, операциях, большой потере крови. По патогенезу травматический шок соответствует гиповолемическому. Основные факторы, вызывающие данный вид шока, — сильное болевое раздражение и потеря больших объёмов крови.
Вообще он может наступить или не наступить. Всё зависит от физического состояния потерпевшего, его психологических срывов во время получения травм, и конечно же большую роль играет количество потерянной крови. Если потерпевший её потерял слишком много, то организм не в состоянии адаптироваться к произошедшему, чтобы успеть перестроить фазы жизнеобеспечения, в следствии чего человек тупо зажмуривается.
(Для тек, кто родился в каске - зажмуриться значит - СДОХНУТЬ!). И не тупите с вопросами.
Козырный зэк - уважаемый заключённый, он не блатной, а просто уважаемый. Простых зэков не берут работать на пищеблок.
В изоляторе дают еду заключённым, но редко. Это желание вертухаев поизмываться над уродом в клетке. Так же часто не дают приборов, заставляя есть руками, потому что охрану такое веселит.
========== - Девятнадцатая глава - ==========
Не скажу, что я питал иллюзии по поводу радушного приёма в новое место моего обитания, но уж точно не ожидал, что, войдя в камеру, окажусь в бараке, где воздух пропитан запахами пота, крови и звенящим страхом – туго натянутой струной. Я понимаю, что не в сказку попал, но и уж точно не ожидал увидеть вопиющего вероломства – парень – заключённый с чёрными колючими волосами на голове и безобразным тёмно-красным шрамом через всю спину, будто наотмашь, по дуге, куском стекла или тупым ножом - будет стоять на коленях перед разжиревшим волосатым боровом и старательно тому отсасывать, помогая себе руками, с тату на пальцах одной из них - EWMN (1). Струйки слёз из уголка глаз росчерком по лицу, опухшие, разбитые губы, а на плече татуировка – чёрный круг, внутри которого чёрный овал, а в нём друг под другом через дробь две буквы «Д»(2). Видимо она имеет какое-то особое значение. Мысли – холодком по спине, до сжавшихся от опасения лёгких, выкручивая трахею осознанием того, что это конец.
Мой. Конец.
Картина общего саморазложения повергла в шок. Я так и запнулся в самом начале этого гадючника. Пока я откровенно тупил, волосатый мужлан, натужно хрипя, кончил парню на лицо и отпихнул того ногой, что-то прорычав, скалясь жёлтыми зубами. Отлично: барак с отморозками, ага, – мечта жизни, бля! Парень со шрамом подобрал с пола свои вещи и, натягивая на вялое тело футболку, ползком отправился к месту своего обитания.
В душе заворочался шипящий змей, он был против того, что я нахожусь здесь, но не мне решать, куда податься в этих проклятых стенах.
И всё по кругу, словно в страшном сне: на ватных ногах вперёд, до окна, чтобы предстать пред ясны очи очередного главнюка, от слова «говнюк», ибо здешнее быдло точно не пользуется сколь каким-нибудь авторитетом в местных стенах. Снова голову вверх, не показывая страха и отвращения, мысленно запрещая себе кривить губы в презрении. Вновь тупые вопросы и скупые ответы. Понятно, что все уже давно прознали кто я, что я здесь забыл, но чёртов этикет предполагает глупый обмен "любезностями", который позволяет познакомиться с местным контингентом. Понятно, что зэки ждали, когда я дам косяка, чтобы наехать за неверные ответы, но я, наученный прошлым опытом, не дал им такой возможности.
Итак, Батар(3) - смотрящий барака, который здесь всё и вся и которому откровенно насрать на то, что происходит в помещении; глаза пустые, в них интереса – ни капли, смотрит на всех равнодушно, но хладнокровно. Понятно, по виду заметно, что может в лёгкую перегрызть любому зэку глотку. Своими зубами, ни разу не гнушаясь. В прямом смысле этого слова. Ужасное ощущение. А вот его побратим и видимо правая рука – Шах(4), та ещё сука. Шваль чистой воды. Глазки масляные, бегают по мне: приценивается, тварь. Обломается. Хватит из меня делать козла отпущения, не позволю на себе отрываться.
Наивный.
Никто и не собирался, по крайней мере, пока что. Зато меня проинформировали насчёт ленты на запястье - оказалось, что такие дают своего рода отступникам, дабы зэки и вертухаи знали, что я личность неустойчивая и от меня можно ждать чего угодно, а посему за мной двойной контроль нужен. Ну, блеск, только этого мне не хватало. Кличку оставили ту же - Макро, что не может не радовать, а вот отношение ко мне изменилось и это… А фиг его знает, посмотрим.
Итак, мне объяснили:
● Что я – никто и со мной не будет в камере вестись вообще никакое общение, только по острой необходимости и за пределами барака.
● Что я не обладаю правом даже пытаться претендовать на более выгодную ступень в тюремной иерархии. Я вне её!
● Что я не обладаю правом заводить себе побратимов, так же, как и сам не могу им ни для кого стать.
● Я обладаю правом есть за общим столом, но не имею права даже сказать, чтобы мне передали соль. Разумеется, я не участвую в кире(5) и массовых отрывах.
● Меня не могут трогать другие зэки. Я тоже не обладаю таковым правом. Вообще ни в каком смысле.
● Говорить могу, если только ко мне обращаются напрямую и только высшие мира сего.
● Я не обладаю правом на почту по внутренним каналам тюрьмы.
● Так же сообщили, что я не буду обременён никакими делами по камере: убрать, метнуться, принести.
● Объяснили, что я никто, местный отшельник, потому что сбежал. Потому что бросил своего «брата». Потому что я мудак и этим всё сказано.
● Мне даже сообщили, что я не могу самоудовлетворяться в камере. Не то, чтобы я прям мечтал об этом. Нет, определённо нет. Но просто это уже... Слишком.
Просто. Слишком!
Пока что, ПОКА что гнобить меня не будут, но только до некоего особого распоряжения, а пока что я тут никто и никак, со мной не будут общаться, меня не будут замечать. Что ж, тоже не плохо. Будет время передохнуть, перекинуть мысли из одной части черепной коробки в другую.
Барак на тридцать две койки, двадцать семь заняты, свободное место есть и это не может не радовать. Шах отвел мне пальму чуть дальше середины помещения, типа я не с заключёнными, которые тут верховодят, но и не с вафлёрами, на которых мне сразу ткнули пальцем: Харк(6) – тот, что сосал, когда я вошёл в камеру; Вафля(7) - он сидел на полу возле входа; И Коза(8) – тот вообще был явно без сознания, потому что его тело лежало на полу изломанной куклой, явно ногой задвинутое под нижнюю шконку. Не факт, что не с пинка. И снова змей внутри шипит, плюётся ядом. Это ненормально, аморально, слишком агрессивно и неуместно здесь. Разве такие должны быть отношения между сокамерниками? От парня шла лужица крови, что уже успела запечься. Господи, я не совсем понимаю, где я, но то, что это хуже, чем банальный ад, это точно.
Забравшись наверх, я уставился в страшный потолок, отрекаясь от звуков камеры, по-хорошему стоило бы послушать, о чём трещат зэки, но мне не хотелось ни во что вникать. Хотелось просто быть и желательно не здесь...
То, что я ступил с возвращением сюда, я уже понял. Когда я был на больничке, в Кресты звонил мой адвокат, все телефоны оборвал. Разумеется, мужик знает своё дело, и он таки добился того, что мне в мед крыло принесли радиотрубку, по которой я с ним и побеседовал под зорким взглядом охранника. Понятно, что если бы ему не дали со мной связаться, то дядя пошёл бы по инстанциям, добиваясь своей правоты, мотивируя её тем, что меня ущемляют в правах, не только, как заключённого, имеющего право при любых обстоятельствах на общение со своим правозащитником, так и простого гражданина нашей типа славной страны.
Тогда я не придал значения разговору, отвечая мужчине односложными «да» и «нет». Меня вырубало, боль трепала нервы и тело, хотелось сдохнуть, но это было тогда. А сейчас, сейчас я лежу и думаю о том, что мне было сказано мужчиной. И как итог - я влип. Влип по самое не балуй. Пиздец, блин! Начнём с того, что матери вымотали нервы после моего побега, потому что все наивно полагали, будто я дёрну домой. Ну, да, логика, ёпт! Дальше, я теперь не смогу с ней видится некоторое время, потому что запрещено. Офигеть! Ну, и на десерт - я наивное мудило, потому что за мой побег, пусть и с добровольным возвратом, мне накрутили срок, да ещё и без права подачи апелляции.
Ну, вот и где были мои мозги, когда я подписывался на всё это, а?
К тому же повышение срока происходило без меня, а я рассчитывал, что будет новый суд и я смогу попытаться оправдаться. А тут... Тут просто Хозяин – всё по протоколу – подал документы в нужные инстанции, те за пару дней рассмотрели моё дело и в тихом уютном кабинете, попивая кофе, вынесли решение, которое донесли до Начальника Крестов. И вся недолга. Блеск. К тому же, мне ухудшили условия содержания, но это я уже сам понимаю: ясно, что я многих подставил, как и Жук, и многие из-за нашего побега лишись как работы, так и своей практики. Миленько – ничего не скажешь.
За своими думами я пропустил обед. Его принесли в барак, но я даже вида не показал, что голоден, потому что, даже несмотря на моё нервное и физическое истощение, кусок в горло лезть отказывается. Сейчас бы выпить. И что я не воспользовался такой возможностью на воле? Зато, пока был в карцере, я явно бросил курить, лёгкие больше не горят и вены не сушит от желания тяги. Даже сейчас, когда зэки курят в окошко после сытной трапезы, от запаха никотина мутит, не больше. Ну, хоть что-то хорошее.
Два дня прошли как-то не заметно. Меня никто не трогал, и никто со мной не говорил. Даже в сторону мою никто не смотрел. Не скажу, что хотел общения – нет, совсем нет. Так спокойнее, никто не допрашивает, почему вернулся, не выпытывает, как сбежал. Я здесь сам по себе и это хорошо. Какой-то жутко говорливый тип мешал спать по ночам, его и днём-то не заткнуть было, так он и во сне постоянно что-то бубнил, но, как я заметил, остальные заключённые его не трогали, значит на это есть веская причина. Три вафлёра ютились в самом начале камеры, у двери, их часто заставляли спать на полу под шконками, и это был верх низости со стороны зэков. Хотя, о чём я говорю? Какая к чёрту жалость в стенах тюрьмы? В помещении барака? Где только и сидят одни озлобленные твари, одним словом - сволочи - без души и намёка на зачатки разума. Я конечно ещё не в курсе, за что чалятся вафлёры: может они насильники или какие-нибудь некрофилы. Не знаю, о них не говорят, с ними не говорят, но и не игнорят. Хотя, раз к ним прикасаются, значит статьи отсидки у них нормальные, ну, насколько может быть нормальной статья заключения.
Господи, в голову всякая ересь лезет, но она помогает не думать о Лёше, я ведь совершенно не хочу знать, как он там. Да что тут знать? Получил доки, свалил за бугор и дело с концом. Но на душе тревожно, хочется быть уверенным в... Да, я сам не знаю в чём именно, но вопрос Жука меня весьма и весьма заботит, словно я что-то упустил из виду, что-то главное, что было на поверхности, перед глазами, а я не рассмотрел. Или... не захотел увидеть – тоже, как вариант. Но теперь ничего не изменить. Так же мне было до хренового противно, что не смогу созвониться с мамой. Хотя я и не хотел мешать ей жить нормальной жизнью, но она ведь не чужая и именно сейчас ей было бы необходимо пообщаться со мной, чтобы лично убедиться, что со мной всё хорошо, что я в порядке, чтобы несчастная женщина просто смогла двигаться дальше. А так... Так я знаю, что она сидит дома и накручивает себя. Адвокат ей, конечно, передал, что общался со мной, как и рассказал то, что дела мои паршивы. Но одно дело, когда тебе это говорит посторонний и другое – когда говоришь сам. Не всё можно передать словами, но интонацией голоса - многое, гораздо больше, чем хотелось бы порой.
Но самое обидное, что я никак не могу сосредоточить мысли на себе. Я не могу для себя решить, хорошо или плохо то, что я здесь. Идя сюда, возвращаясь, я был уверен, что я прав, что смогу доказать свою невиновность и верну себе то, что так запросто отнял Лёша. А теперь... Теперь, находясь здесь, зная, что у меня нет права ни на что, я не уверен в том, что хочу откровенно просрать лучшие годы своей жизни, стараясь не стухнуть в камере, где к опарышам было бы больше уважения, чем к сокамерникам.
Твою. Мать. А!
Ещё мне не дают покоя посторонние звуки. Здесь постоянно кто-то кричит – там, за стеной или стенами, акустика хорошая, стены тоже, вентиляция - говно! Воздух не гоняет, а вот крики разносит по помещению и это отвратительно. Мешают Шах и его две борзые, как он их зовёт. Я до сих пор не знаю их кличек, они раз за разом методично насилуют парней в рот. А те... Те пытаются сопротивляться, но при этом быстро подчиняются, потому что иначе будет хуже. К тому же Шах их постоянно пугает, что порвёт им задницы. Вновь(9). Но при этом сам к ним не прикасается в этом смысле. И никто не прикасается, но парни бледнеют, робеют, закрывают глаза смиряясь со своей участью и отдают свои тела на расправу мародёрам.
Честно? Даже думать не хочу, что всё это значит! Своих проблем хватает!
Сегодня я всё же соизволил позавтракать. Да, сидел за столом со всеми. Спокойно ел. На меня пытался давить косяка какой-то мелкий дрищ, но получил подзатыльник от мужика в тельняшке (Моряк? Ведь не просто же так он полосатую майку таскает. Здесь вообще не бывает ничего без причины) и потерял ко мне интерес. Наконец-то принесли чтиво, что я просил у парня, который таскает книги из библиотеки; без понятия, как таковых зовут, но кличка у парня была забавной – Ложка(10). Угу, запомнил. Интересно, это потому что он лысый и отсвечивает серой кожей, словно алюминиевая ложка или тут суть иная? Хм... Серьёзно? А интересно ли? Да нет, конечно! Мне не до кого здесь нет дела. Я тоже сам за себя.
Выбор книги был прост: я хотел почитать Горького. Его мне и принесли. Потрепанное печатное издание, но не зачитанное до дыр. Это и хорошо. Жаль, что от страниц не пахнет чернилами, и они не хрустят, как это бывает у новых изданий. Тащусь от такого. Устроился на пальме, лампа под потолком рядом. История Данко(11), люблю эту можно сказать притчу, чувствую себя главным персонажем истории - самим Данко. Нет, я никого не спасал, но мне кажется, что в моей груди мерно стучит такое же большое, яркое, любящее сердце.
Любящее...
Данко любил людей и пожертвовал собой ради них. А я люблю? А я люблю жизнь, но чем ради неё пожертвовать - ума не приложу. А ведь рано или поздно придётся. Выбор за мной!
Второй книгой был «Молот ведьм» Крамера. Интересный выбор, но эта книга, мне кажется, как нельзя лучше подходит к моей жизненной ситуации. Все мы здесь Малефики(13), только не ведьмы, а просто ублюдки. Только за нами не охотиться святая инквизиция в виде обдолбанных властью вертухаев. Здесь, каждый второй зэк сам может быть инквизитором для каждого первого заключённого. Ну, отлично, теперь я задумался о бренности своего существования.
Сразу же после обеда за нами пришли дяди в форме ФСИН и всей (всей?) толпой отправили на работу. И снова я промахнулся в своих ожиданиях, потому что нас не красить стены послали, а разгружать фуры с провиантом. Вообще-то оно того стоило, потому что видеть, как Шах задыхается от своих запасов сала, таская мешки с крупой и картошкой, - было феноменальным зрелищем. Но радость не была долгосрочной, мне тоже было трудно, вертухаи прожигали взглядами и почти плевались в спину, следя за мной, за клеймом на руке. Алый цвет теперь ненавижу. Нас постоянно подталкивали в спину, кто-то из охраны откровенно стебался, сжав в руке шокер, и трещал голубыми светящимися нитями возле проходящих мимо них зэков, опасно близко поднося электрошокер к уху, щеке, шее и оголённой пояснице, когда одежда задиралась при наклоне за очередным мешком. Эти порции унижения утомляли и пугали, потому что неизвестно, что будет дальше. Неизвестно, как ещё захотят развлечься поборники правопорядка. А ноги итак заплетаются, спину тянет, мышцы дрожат, и дышать трудно - давно я не насиловал свой организм физическими нагрузками. Но, стиснув зубы, шаг за шагом, я продолжал идти, неся на плечах мешки с мукой и морковью. И уже сто раз возненавидел путь от грузовика до подвального помещения, которое по ошибке назвали складом. Ладно хоть крыс и тараканов нет, а то это стало бы для меня фатальным. Нет, я не боюсь этой мерзости, я её просто презираю за жалкое существование. Хоть они и живучие твари, но их жизнь больше похожа на нечто противоестественное. Хотя, я так на них реагирую сейчас, потому что эти твари явно лучше заключённых. Пиздец, по всем параметрам, и от этого слишком больно в душе.
Таки доигрались. Холоп(14) - мужичок лет шестидесяти пяти, весь в наколках, которые теряются на фоне цвета его тёмной от природы кожи, но всё равно весьма заметны – уродливыми пятнами по телу. Он не промокашка, видно, что татуировки заключённого правильные и солидные, понятно, что эта ходка не первая. Особенно сильно выделяется на шее сзади тату «часы»(15), разбитый циферблат с отсутствующими стрелками, рисунок нанесён белой и серой краской, что слишком сильно контрастирует с его пигментом и выглядит броско, царапая взгляд. Глаза страшные, словно мёртвые, стеклянные, выцветшего голубого оттенка, мутные, с поволокой усталости существования, белки давно стали грязно-жёлтыми, а на голове волосы – седина пепельно-белая. Холоп словно не от мира сего, словно он здесь чужой – мужчина не вписывается в общую картину заключённых, да и вообще людей. Не знаю почему, но он у меня ассоциируется с абстрактной картиной.
Заключённый итак еле ноги переставлял, под гнётом веса, а тут варвары-вертухаи со своими шутками. При очередном проходе с очередным провиантом, Холоп слишком резко отшатнулся от Дубины, под ржач того и упал, выронив из слабых старческих рук коробку с куриными яйцами. Шмяк был громким. Его стон разочарованным. Секунда заминки, как вдох перед ядерным взрывом и вертухаи коршунами накинулись на мужчину, не щадя того, пиная и нанося удары. Я стоял и не мог нормально дышать, было трудно удерживать мешок за плечами, пальцы совсем свело, но глаз оторвать от такой вопиющей несправедливости и жестокости не мог. Противно, тошно, муторно. Этого не могло быть по-настоящему, но было. Дедок даже сдачи дать не был способен, не мог кричать и сопротивляться, просто лежал на асфальте под грёбаным ясным небом и хрипел во всю силу лёгких, харкая кровью. Передёрнуло. А зэки из нашей камеры тупо стоят и тупо смотрят. Нет, я понимаю, что мужика никто не бросится спасать, но все смотрят на него волком, равнодушно, словно то, что происходит – не значит ничего. Вообще. В прошлую мою отсидку было не так, тогда сокамерники были друг за друга, морально, но поддерживали, здесь же – каждый, как с цепи сорвался, не думает ни о чём, кроме своих низменных интересов - зоопарк на выпасе, не иначе. Блядь!
- В ШИЗО его, - рявкнул вертухай, - и этого тоже, - указал он пальцем на меня.
- А меня-то за что? – Удивлению нет предела.
Я же вообще тут стою, в сторонке, пытаюсь не сорваться с места, чтобы вляпаться в очередную лажу, заступаясь за сокамерника, но лишь из уважения к его старческим сединам. Пытаюсь обуздать инстинкты и переварить увиденное. Просто. Пытаюсь. Придумать. Хоть что-то!
- За глаза, чувырло, - удар под дых, сложился в три погибели, хрипя от боли и рези в глазах, а мешок, сука, придавил весом сверху.
Этого стоило ожидать.
Еле разогнулся, еле отволок морковку на склад, где принесённое разбирали по полками Харк и Вафля, и вышел на улицу, на нервно дрожащих ногах. Судорога прошлась по телу, которое больше не испытывало дискомфорта и напряжения, но отголоски "растаможки" в организме остались, гуляя по сухожилиям и связкам, заставляя тех стонать на низкой ноте. Ровным шагом, глядя в спину, чуть живого Холопа дошли до здания нашего крыла, внутри нас встретили, передали в новые руки и вперёд по коридорам, пока не подошли к белой двери с надписью ШИЗО. Блеск. Вертухай распахнул дверь и втолкнул нас внутрь камеры. Холопу даже не попытались оказать медицинскую помощь, старик, скрипя костями, подошёл к раковине и рваными движениями умылся.
Не могу я так!
Я рванулся к нему, желая помочь, но мужчина неожиданно прытко отскочил от меня.
- Чё тебе? – Голос севший, уставший, низкий.
- Помочь...
- Сам справлюсь, не зассанец, - огрызнулся он, и я понял - не нужно лезть туда, куда не просят.
Но всё равно, глядя на старика, мне было неуютно.
Окошко камеры открылось, в него заглянула смурная рожа вертухая.
- Мордой в стену, руки за голову и стоять, не пикать! - Рявкнул он.
Разумеется, мы выполнили требование. Дверь открылась, и к нам загнали ещё двоих. Эти тоже были проштафифшиеся перед местным законом, потому что у них тоже были ленты на руках, у одного на рукаве огромная красная повязка, что на ней написано я не разобрал, смазано было, давно застиранная тряпка, выцветшая и истрепавшаяся, но по ней ясно, что он что-то типа дежурного у нас. Да, зашибись, и здесь есть свои смотрящие!
- Тоже рылом в кирпич и молчать! - Приказ, не подлежащий оспариванию.
Выполнили. Стоим. Дышим через раз. И хоть за нами никто не смотрит, и можно было бы расслабиться, хотя бы руки опустить, ведь пока вертухай откроет окошко или дверь - пройдёт время, да и его действия обозначит характерный шум, а значит можно было бы успеть занять стойку снова. Но нарываться на новые проблемы не хотелось, поэтому все стояли и не двигались. Сколько прошло времени, я не знаю, но руки затекли, запястья ныли, плечи пекло, спина вообще отваливалась. Ноги гудели, требуя опустить свой зад да хоть на грязный холодный пол – лишь бы дать телу передышку. Но нельзя, просто нельзя. И я себе всё запрещаю, дабы не дать слабину. Я снова стал про себя считать. Просто считать цифры по прядку, чтобы убить время, чтобы занять и отвлечь мозг, чтобы просто не накручивать себя. И меня радовала моя смекалка, потому что я с облегчением заметил, что сейчас я не путаюсь в последовательности.
От души отлегло.
Наверное, я не правильный какой-то, потому что где-то после трёх тысяч, я стал улыбаться сам себе, внутренне. Странно, но здесь было спокойно и хорошо. Я наслаждался тишиной, умиротворением, безмятежностью и, пусть жесткой и неуместной, но дисциплиной. Здесь всё было просто и легко. Было чинно и нормально. Просто было, и я просто был. И пусть боль перешла на новый уровень, насилуя мозг своим существованием, пусть руки стали просто адски каменными и тяжёлыми, их неимоверно тянуло вниз, просто опустить по швам. Пусть по стопам уже бежали надоедливые неприятные мурашки я-себе-всё-отстоял (как отсидел), а в носу свербили отголоски перелома, когда я грузно дышал. Даже при всём при этом, я видел картину моего нынешнего положения с хорошей стороны. Я, наверное, просто научился радоваться мелочам и банальным вещам, простым вещам, обыденным и обыкновенным. И, как бы глупо это не звучало, но это – счастье. Самое настоящее счастье, потому что нынешнее человечество, общество - многое пропускает мимо себя, считая происходящее вокруг бытом, а для меня это становится сказочным. И пусть без волшебства, зато с моральным удовлетворением.
Ссать охота! Убить вертухаев! Башкой в стенку с разбегу, до характерного хруста и чтобы кровь по стене красочным узором.
И всё равно - хорошо, спокойно, тихо, мирно, никто не трогает и не цепляется. Никто не кричит и не заставляет делать что-то против воли. Никто...
- На выход, твари!
Я аж подпрыгнул. И как вертухай открыл дверь камеры так, что я не услышал?
- Стоять!
Мы замерли у косяка двери. Ей Богу картина: испуганные мыши, такие же затравленные, растерянные, взъерошенные и голодные. Ещё и в животе урчит. Кишка кишке бьёт по башке - не вовремя, блин!
- За что здесь? - Грозный вопрос вертухая, а за его спиной ещё двое таких же мордатых упырей наслаждаются зрелищем.
- За драку в камере, - ответил сипло парень с разорванным ухом, у него кровь чёрной коркой ушла за ворот робы, как бы разламывая внешний вид кожи надвое.
- Молодца, - чуть ли не сплюнул под ноги, но сдержался, - Ты?
- За разбитые яйца.
- Импотент? Супер!
Ржачь за спиной.
- Ты?
- За побег.
- Лох, - выплюнул он в меня, - паскуда.
А это уже обидное прозвище.
- Ты?
- Как обычно, - отозвался мужик с толстой рожей и узкими плечами.
Урод уродом, в смысле финиш не симметричный. Весь его вид - неправильный и болезненный. Кожа жёлтая и круги под глазами.
- Опять наркота, - подытожил вертухай.
Мы стоим, ждем, что будет дальше, а охранник залез в карман и достал часы. И?
- Итак, мудозвоны, сейчас ровным строем прямо по коридору до упора. Резко направо и снова до упора. Резко налево и в прогулочный блок. У вас двадцать секунд. Бегом!(16)
И мы сорвались с места шальными пулями, следуя друг за другом, стараясь не обгонять, держать шеренгу. Пиздец, чувствую себя школотой на физкультуре. Только здесь не сданным нормативом не отделаешься. А в ушах гремят тяжёлые шаги кирзачей, чужое сорванное дыхание забивается шёпотом под кожу, зудя и ёрзая внутри. Отвратительно. Интересно я один такой дебил, или у всех нас тут схожая проблема: где лево, где право, мать вашу? Шаг ровный, но быстрый, врезаемся в углы на поворотах, всех гонит страх неподчинения и не дай бог разочаровать охрану. Да, они играются, но если мы будем сломанными игрушками, то нас выбросят. Ведь именно так поступают с тем, что уже не актуально? Вопрос в том, как именно это произойдёт.
В боку колет, в глазах всё прыгает и плывёт. Звон в голове - надоедливым гулом и хочется кричать во всю глотку, как делают бегуны перед финишем, чтобы выпустить из тела избыток напряжения. Последняя прямая, просвет впереди, дверь открыта, влетаем и ровно встаём, тут же вытягивая тела в струну, дабы угодить двум мудакам, что ждут нас в помещении. Лицемерство, блядь! Свежий ветер обдувает раскрасневшуюся кожу. Скулы сводит, желудок крутит, блевануть бы от такого бега, хорошо хоть без препятствий. Чувствую во рту вкус меди, видимо прикусил губу, щёку или язык в запале движения.
- Отлично, мрази, уложились. А теперь бег по кругу.
И мы бежим вновь. Вновь глаза в спину. Нарезаем оси в весьма маленьком пространстве прогулочного блока. Радует одно – здесь дышать легче.
- Стоп.
Тормозим, почти падая. Почти натыкаясь друг на друга. И сука, как сильно хочется согнуться, чтобы упереть ладони в согнутые колени и пустить кислую слюну на пол, потому что дышать больно.
- Руки за голову, прыгаем на месте.
И мы выполняем. Это уже издевательство. Вроде, простые приказы, простые движения, но возможности организма не безграничны. Сердце стучит в глотке, виски тянет, ноет затылок, ноги, кажется, что готовы сломаться при следующем приземлении на бетонный серый пол.
- Стоп.
Снова дышим - сорвано, загнанно, на пределе возможностей, проклиная охрану и их заёбы.
- На корточки, руки в боки и гуськом по кругу.
Почти падаем вниз, стекая из воздушного пространства. Ноги, оказывается, не гнутся, и колени стонут. Когда присел - суставы захрустели затёкшестью, отдаваясь болью во всём теле и жутким прострелом в пояснице. Руки не сгибаются, словно корёжатся суставами, и я чуть ли не зубами придаю им нужное положение, глубоко вдыхаю острый кислород и плетусь с пятки на носок за спиной впередиползущего. И вновь по кругу, этому блядскому кругу на потеху двум изуверам. Знать не хочу, куда пропали те трое, что выпускали нас из ШИЗО.
- М!
Возглас парня с оторванным ухом выдёргивает меня из нерадужных мыслей, и я вижу, как вертухаи пинают нас, одного за другим носками своих сапог заставляя двигаться, двигаться, двигаться под их смех и щелчки фотокамеры. Уроды. Моральные уроды. Ног не чувствую. В зад тоже прилетает, аккурат по ягодице, в то место, где выступает косточка. Боль. Адская и накатывающая порывом вскочить и резво ответить выпадом на выпад. Нельзя. Знаю. Держусь, стиснув зубы, зло сверкая глазами. Снова пинок и я чуть не падаю, рискуя пропахать носом бетон. Но удерживаю себя, а они уже снимают на видео и беспрестанно ржут, гогочут, брызжа слюной.
- Хватит. Валите назад. Десять секунд.
Это гонка не ради спокойствия души, это бег за жизнь. И мы почти летим по коридору, оскальзываясь, сталкиваясь друг с другом, рычим и материмся глухо себе под нос, продолжая движение. В голове ни одной мысли, только набат в крови – «десять секунд». Влетаем в камеру.
- Не успели, - те трое на месте. - Две секунды потрачены зря. Носом в стену и замерли.
Хлопок двери отрезал нас от мира.
Господи, дай сил не настучать им в бубен.
Ну, хотя бы теперь я могу отдышаться.
Смотрю в стену. Грязный красный кирпич.
В висках стучит, лёгкие рвёт в клочья.
Справа кого-то просто рвёт.
Я не смотрю кого именно, мне всё равно.
Мне лень повернуть голову.
Мне мало воздуха.
Я хочу пить.
________________________________
Авторский "вяк":
1. "EWMN" знак Зла, нечестия, омерзения. Они не принадлежат к какой-либо банде, они просто представляет общее состояние некоторых заключенных.
2. Тату на плече - Воспитанник детского дома, сирота.
И вот тут вы, читатели, должны включить логику, потому что просто так татухи в тюрьме не делают, особенно опущенным, а парень точно является таковым.
Так вот, вывод умозаключения состоит в том, что когда чел попал за решётку, он был человеком, личностью, а потом, исходя из каких-то обстоятельств, скатился вниз, в вафлёры.
Поскольку этот парень является главным персом "Свадебного фотографа", то именно там я и буду раскрывать судьбу Харта. Да, автор бяка, но я хочу, чтобы две мои работы тесно перекликались между собой именно таким образом.
3. Батар - пахан.
Пахан - главный в камере.
4. Шах - умный/ловкий.
Вообще, тут идёт отсыл к шахматам, мол - "шах", но ещё не "мат", типа такой человек даёт последний выбор перед неизбежностью. И разумеется. Всё. Строго. По понятиям.
5. Кир - тюремная пьянка в камере.
6. Харк от настоящего имени Харт. Имя говорящее))
7. Вафля - минетчик или вафлёр. У вафлёра сокамерники пользуются только ртом, не касаясь его филейной части. Простые же опущенные - терпят насилие, как над своей задницей, как и над ртом тоже. Вот такая вот бурда в хитросплетениях тюремной иерархии.
8. Кóза с ударением на "О" - в значении - скотина. Так-то это именно коза козой, но тогда пол будет женским и значение уже иным.
9. Здесь опять же идёт отсыл к "Свадебному фотографу", где данная ситуация будет прописана подробно))
10. Ложка - от слова ложка, то есть практичный, удобный, нужный.
11. "Старуха Изергиль" Максима Горького.
12. Молот ведьм. Полное латинское название переводится как «Молот Ведьм, уничтожающий Ведьм, и их ереси, подобно сильнейшему мечу».
13. Слово «малефика» (лат. malefica), переводится, как «ведьма», — широко распространённый средневековый термин, обозначающий именно зловредную колдунью (вредящую людям по наущению Сатаны).
14. Холоп идёт из истории, то есть в переводе с фени не крепостной или слуга, а именно гадкое раб! И да, мужчину так назвали только исходя из его национальности.
Предупреждаю сразу тех, кто любит вякать попусту, перенимая всё на личный счёт, я к другим начиональностям отношусь хорошо, проблем с этим не имею. То, что я пишу, это реальность тюремных будней, а не моё личное мнение. Так что - идите лесом со своими обидками по поводу того, что автор ущемил чьи-то типа права. Это не так!
15. Тату "Часы" - символ пустой жизни или длительного срока заключения. Осуждённые представляют время, как что-то бессмысленное и поэтому не считают дни, проведённые за решёткой. Часы могут быть разными: настенные, карманные и т.д. Иногда их набивают даже с ремешком на руке.
По тексту часто идёт, что Масик про себя называет барак камерой, это не ошибка автора, всё же понятия очень разные, это Макс сам для себя так ориентируется в пространстве.
Комментарий к - Девятнадцатая глава -
2. https://pp.vk.me/c622925/v622925857/1176e/LS0WMYn59RU.jpg
11. http://ilibrary.ru/text/486/p.1/index.html
15. https://pp.vk.me/c622925/v622925857/11760/C7g7qqtZGMs.jpg
16. http://www.youtube.com/watch?v=_oga3r25JEk
Прикол в тему: https://pp.vk.me/c622925/v622925857/11767/-WLJQzmT79o.jpg
========== - Двадцатая глава - ==========
Утренняя побудка не кажется такой ужасной, как когда-то, но всё равно раздражает. Сокамерники бессовестно храпят. Раздражает. Вафли вздрагивают и прячутся от зэков по щелям. Раздражает. И тот мудак, который никак не может заткнуться ни во сне, ни на яву. Ваще бесит нереально. Сижу на своей шконке, подогнув под себя ноги, и хмуро осматриваю чёртов барак. Зэки двигаются, занимаются своими делами, заправляют постели и переговариваются между собой.
Бля!
Прошло ещё шесть дней, а я, как на отшибе. Язык немеет от невозможности общаться. Я тоннами поглощаю книги, потому что только в них есть спасение. Все дни, как один - убогие, скучные, наполненные отречением меня от реальности и от общества. Хотя не скажу, что стремлюсь общаться с этими ублюдками, но порой просто хочется сказать хоть что-то, чтобы тупо услышать звук своего голоса, понять, что я не лишился связок, что я не застрял в каком-то стрёмном кошмаре. Хотя... Кошмар кошмаром и есть, просто сейчас всё легче в определённой степени. Никогда бы не подумал, что признаюсь в этом сам себе, но я скучаю. Скучаю не только по Пастырю и Жало, с которыми можно было часами вести конструктивные диалоги, как голосом, так и на пальцах, но и по... Жуку. Да, Жуку. Эта мысль и пугает и воодушевляет одновременно. Он всегда был отличным собеседником. Почему-то сейчас мне уже не кажется, что парень перегнул палку в "общении" со мной. Сейчас я вижу жизнь, возможно через какую-то изощрённую призму, а может - вообще без неё, но как бы то ни было, я чувствую, что душа рвётся прочь отсюда. Хочется... Хочется просто поговорить. С кем-то. Просто по-человечески. Эта пытка тишиной достаёт.
Вчера приходил адвокат, он что-то там (я откровенно не слушал, смысла уже нет) пытается сделать по поводу пересмотра моего дела, но из-за побега получается откровенно херово. И я это знаю. Я не был удивлён его словам, подсознательно я был к ним готов, но всё равно это не спасло от боли спазмом по глупой мышце в груди артерией через сердце, до сдавленного хрипа и отчаянного вздоха. Вот с ним-то общаться как раз и не хотелось. Глупо? Да! А что я? Да ничего! Нашёл другие приоритеты в жизни, если то сучное существование, что я здесь влачу, можно назвать жизнью.
И снова мысли возвращаются к Алексею. Я так и не узнал, какой была его камера, не увидел, не уточнил, было ли в ней что-то личное, было ли что-то лишнее, и какой был вид из грёбаного зарешеченного окна. Но зато я узнал, что Жук после себя за главного, так сказать, оставил Кента - наверное, это правильное решение. Не то, чтобы прям взял и продвинул мужика в уважухи, но Лёша определённо дал ему шанс, оставив вместо себя и, если у парня есть та самая жилка, то он удержит столь козырное место за собой. Жаль, что мне этого не узнать.
Лёша...
Я откинулся на стену, впечатав свою спину в кирпич и представил, как он лежит на шезлонге под палящим солнцем и потягивает цветастый коктейль из высокого бокала с ебучим зонтиком на краю и безумно тонкой трубочкой, которую блядским жестом плотно обхватывают его губы. Захотелось застонать от бессилия. Я думал, что ненавижу его за то, что он пользовался моим телом. Но это было не так: сейчас я вижу, что реально значит "пользоваться чужим телом". Каждый день, блять, вижу, как шаг за шагом пытаются затереть агрессией и унижением вафлёров. Но те находят в себе силы продолжать не то, чтобы дышать, а жить дальше, и не с отголосками, а с уверенной гордостью во взгляде встречать каждый, КАЖДЫЙ чёртов новый день. Но какими бы сильными они не были, их всё равно лишают их достоинства, кидая их души себе под ноги, чтобы вновь растоптать только что появившийся остов самолюбия. Вот это и есть пользование, а Лёша... Жук со мной всегда был другим. Ну, не считая изнасилования. Но это уже достаточно далёкое прошлое, о котором лишь шрамы и напоминают, при этом я ведь свою задницу не щупаю и в зеркало не рассматриваю, так что и о них легко забыть. То, что было в тюрьме... Здесь... Он ведь мог меня просто насиловать раз за разом, мог заставлять грубыми способами, а не лисьим шантажом, мог просто пустить по кругу. Но этого не было. НЕ было. И теперь, здесь и сейчас, я начинаю многое понимать и осознавать.
Сука! И рукой по роже, растирая пальцами остатки сна, чтобы словно стряхнуть их с фаланг, зарядившись бодростью.
Я вижу Вафлю и Харка, каждый блядский день вижу и ловлю между ними искры. То, как они кидают друг на друга задумчивые обычные взгляды, не выдавая и не компрометируя ими себя. Как улыбаются друг другу (Господи, они это умеют? Улыбаться? После все, что с ними было?). Но их редкие и мимолётные улыбки лишь друг для друга, никаких открытых проявлений. Их прикосновения - кроткие, осторожные, типа случайные или мол в помощь. Но, если чувствовать, а не просто смотреть, то сразу всё становиться ясным, а так - ничего особенного. Я вижу, что эти двое стремятся друг другу, тянутся. Внутренне, почти ломаясь и рушась за запретами и невозможностью нормального общения. И, чёрт, мы с Лёшей были такими же...
Обстоятельства у нас были разными, но суть остаётся одна. Едина, при любых условиях.
Всё словно на расстоянии, но близко. Будто есть выбор, хотя его нет и он нафиг не нужен. Как будто я - вдох, а он - выдох. И у них так же: далеко, в полутонах, на грани решимости и видимости, на острие ощущений, словно всё происходящее - происходит лишь на кончике ресниц. Интересно, остальные нас так же видели? Хотя, наши сокамерники слепы, как безглазые выродки, так что это и к лучшему, что народ не замечает тонких нитей и не слышит треска воздуха между этими двумя. Харк заступается за Вафлю, хоть тот и умоляет этого не делать - самоотверженность или глупость? Или пресловутая живая любовь в мёртвом месте? И это после всего, что с ними творит Шах. Боже, будь я на их месте, я бы... А чёрт его знает, чтобы чувствовал я, и как бы я поступил. Наверное, прирезал бы Шаха во сне и дело с концом.
Увлечение, привязанность, симпатия, верность, связь. Это. Всего. Лишь. Слова. Простые, тупые слова. И я никак, ну НИКАК не могу поставить себя и их или их и Лёшу в одну строку, в близкие значения. Совсем никак. Только вот, почему тогда, думая о Жуке, я хочу свернуться в грёбаный комок нервов и плотно закрыть глаза, пытаясь сбежать от пустоты внутри?
Пустота. Внутри. Потому что ОН не со мной.
Не "здесь и сейчас", а вообще.
Он. Чёртова. Заноза. В. Сердце.
И хотелось бы мне сказать, что это чёртов эффект плацебо, но сам знаю, что это не так. Новое время, проведённое здесь - после добровольной почти казни-возвращения - я раз за разом, миг за мигом ощущаю его не как какого-то похотливого и изворотливого в своём вечном амплуа я-могу-всё, а как кого-то, кто имеет для меня саркальный смысл, бьющийся на внутренней стороне черепной коробки и закрытых век, с горьким привкусом сладострастия, в котором узнаются его голос и прикосновения, что частенько подкидывает изворотливая память.
Наверное, мне надо меньше думать о том, что уже не изменить и пытаться примериться с жуткой реальностью - серпом по душе - стараясь отвлечь себя тем, что доступно - работа, книги, сон. Только вот Лёша меня преследует в каждом из этих критериев. К чёрту! Спрыгиваю со шконки и иду умываться, после всех, но до опущенных. Врубаю воду и остервенело растираю холодную влагу по лицу, ловя бодряк, запрещая себе думать вообще, хоть о чём-то. Молчаливый (для меня) завтрак, пятнадцать минут перекура (для курящих) и снова работа. Сегодня прибираем внутренний двор, выносим всякий хлам, закидывая кипы мусора в кузов грузовика, после чего монотонно метём территорию нашего корпуса. После работы обед и снова в ШИЗО. Эта камера для меня - как дом родной, блять, каждый день её посещаю. И каждый день вертухаи издеваются над нами. Иногда я оказываюсь один и тогда мне достаётся слишком сильно, ведь больше гнобить некого. Бегаю, пока ноги не начинают заплетаться, падаю, как подкошенный, прикусывая в кровь губы и язык, свезя торможением о бетон ладони. Иногда нас больше, чем положено и мы стоим уперевшись плечом в плечо друг другу. Иногда нас спецом заставляют пить воду литрами, а потом смотрят, ждут, кто сломается первым. Кто будет скулить и умолять отпустить его до параши. Кто не станет унижаться, упрашивая, а напрудит в робу. И это не просто мерзко, это за гранью человеческого. Иногда пропускаем ужин и возвращаемся в камеры перед отбоем.
Не люблю возвращаться в барак. Снова и снова одна и та же картина - счастливый до не могу Шах со своими псами и раздавленные, в крови, синяках, ссадинах, уставшие и затравленные вафли. Иногда мне кажется, что мужик виагру поглощает тоннами, потому что ну не может, чисто физически, у него так много и так часто стоять.
Ночь проходит почти без сна. Много думаю, а вот о чём - и сам не знаю. Мысли просто лениво бродят в черепной коробке, формируясь в выводы, которые не успев закрепиться в сознании, вылетают из разума прочь. Снова утро. Снова оно, тварь. Голова болит от недостатка сна и голода. Желудок сводит. Печально. Сегодня день рождения Батара. Его поздравляют, дарят неловкие подарки, что-то там желают. Я лишь скептично на всё это взираю со своей шконки. Ура, наконец-то выходной, а значит никакой работы. Завтракаем и начинается веселье. Батар решил отпраздновать днюху в стиле "Троя", откуда не возьмись нарисовались костюмы для побратимов, да и вообще - присутствующих. Разумеется, я не в счёт. Похуй, у меня есть книга. Ещё бы Мр3 и был бы вообще шик. Зэки надевают на себя поебень - шмотки - вроде как, созданные явно чьими-то здешними руками из бумаги, фольги и вроде щетины швабр: римские шлемы, откровенные доспехи, открывающие тела заключённых (Боже, мои глаза!), тога для им-пе-ра-то-ра(1) (язык бы сломал с удовольствием, чтобы не произносить такого!) щиты, копья и всё стилизовано. Так-то красиво, но глупо. Мужчины, взрослые мужики, скачут по безумно малому пространству барака, изображая бой на мечах, орут и рычат друг на друга, брызжа слюной. Думаю, стоит промолчать про какой-то факел (знать не хочу, что он символизирует), за который борются бравые войны нашего укреплённого поселения(2). Пиздец, как громко звучит-то! На вафель надели лишь какие-то разорванные балахоны, типа рабы, и ошейники нацепили на шеи, таская тех за собой, как цепных исхудавших псов. Отвратительно. Много пьют, горланят, жрут какие-то яства. Шах разжился кубком для Батара и тот изображает из себя я-здесь-царь-и-Бог мудака. Зашибись. Хотя смеялся я над заключёнными, подёрнутыми дымкой пафоса от души (это-то мне не запрещали).
Было приятно ощутить, как звук моего смеха прокатывается по моему же горлу, рождаясь в груди гулкими нотками. Приятно самому себя слышать и знать, что у меня голос есть. А то уже крышак едет. Я всерьёз стал задумываться над тем, чтобы разговаривать самому с собой или читать самому себе вслух. Но это так тупо, что гордость и понимание своего отчаяния, своей уязвимости может сыграть против меня. Поэтому приходилось всё время одёргивать своё я, уничтожая пагубные желания на корню.
О, да, только вяло текущей шизофрении мне тут и не хватает!
И снова вакханалия, разврат, запах пота, секса, стоны, хрипы, удовольствие и сопротивление, беззвучные чужие слёзы на разбитом лице и пьяный смех. Господи, что за убожество? Это точно не люди, и даже не изверги. Это какие-то маньяки. Снова уткнулся в книгу, жаль нет беруш. Рукой по плечу. Вздрагиваю. Смотрю в раскрасневшееся лицо Зимы - мужчина лет сорока, сидит на соседней верхней пальме и пялиться на меня с шальной улыбкой на небритом лице. Приподымаю брови в знаке вопроса, строго помня, что не могу уточнить, что тому от меня вдруг понадобилось.
- Пей, - говорит он хмельным голосом и протягивает мне стакан с горилкой. - Ты не можешь отказаться.
Оглядываю барак. На нас смотрят. Да, понимаю, что реально не могу, даже вафлям силой в рот вливают спиртовую жидкость. Вздыхаю, принимаю тару и разом опрокидываю в себя сто грамм, не больше. Жжётся. Язык горит и желудок плавится. Ёпт, это что тормозная жидкость, что ли? Слёзы из глаз, пытаюсь выдохнуть: хуй там, не выходит, словно лёгкие сжались в точки. Боже, спаси!
- Хахаха, - громче всех прямо мне на ухо ржёт Зима, протягивая кружок лимона. - Закуси, идиот, - и снова ржёт.
А сразу дать его никак было? Киваю в знак благодарности и буквально сжираю закуску. Да, так определённо лучше. И снова мне дают эту гадость. Не хочу, желудок против, но пью, глотаю махом, задыхаюсь, закусываю на этот раз куском ветчины и почти не кашляю. Предлагают сигарету, отказываюсь. Хоть тут-то понимают. И снова крики, игры, насилие над мозгом. А в голове шумит, меня ведёт. Не от выпитого, а от общего гама и спёртого воздуха, накурено так, что хоть вешай топор. Тошно. Но я тупо улыбаюсь, потому что так надо, потому что немного, но расслабило, размазало по поверхности шконки давно забытым чувством лёгкости. Новый стакан и снова в себя одним глотком. Не пью, только делаю вид, а на меня уже и не смотрят, тупо выливаю под подушку. Пофиг, высохнет, лучше так, чем в себя. Жру салат из железной миски. Если честно, то не стал бы принимать от ЭТИХ ничего, даже если бы с голоду подыхал, но нужно. Просто. Тупо. Нужно. Все развлекаются. Странно но всё здесь напоминает какую-то патетичную вечеринку в пижамах перед выпуском из колледжа. Хотя нет: баб-то нет, значит - тупорылый мальчишник. Но я не против. Давать себе дозволение самого себя отпустить - тоже полезно. Не знаю почему, но сегодня не забрали в ШИЗО, оно и к лучшему. Наверное, очередная блаж Батара - ведь он так любит, когда им восхищаются. Все. Думает, что и я тоже - за кусок хлеба, обозрение диких зрелищ и глотка бодяги. Да пусть думает сколько ему влезет: всё равно я ни при каких обстоятельствах не смог бы высказать ему в лицо всё, что кипит внутри, что не даёт покоя, что раздражает и откровенно бесит. Пресно улыбаюсь, иногда натурально смеюсь чужим шуткам и молчу. Сука, трудно, язык ноет и чешется, хотса говорить, но это не сходка друзей, это праздник жизни в тюрьме. Слежу за собой и чётко контролирую свои порывы. Если нужно, то просто мысленно что-то говорю, делая вид, что сказал в голос. Пусть самообман, пусть сдвиг по фазе. Пусть. Но иначе никак. Да я так доведу себя до ручки. Трясу головой, пытаясь не сорваться, разразившись злостью на этих пьяных сволочей.
Из-за стены орут, тоже поздравляют. Снова поражаюсь слышимости. Вдруг крик:
- Словили тишину! - Шах.
И у нас все замолкают. Секунда. Две. Три. Настороженно смотрим друг на друга, замерев в нелепых позах словно игра "Море волнуется", хотя, именно в неё мы играли час назад и это нереально доставило.
Первые аккорды пальцами по звонким струнам и я закрываю глаза, блаженствуя. Как давно я не слышал музыки. Как я соскучился по мелодии. Любой. Просто звукам от души и для души. Струны звенят, надорвано и сипло в купе с прокуренным голосом на грани срыва голосовых связок. Чёрт, я готов от этого кончить просто. Голос. Такой красивый. Или это я просто уже стух тут? Хотя... Реально мужик шикарно поёт! Почему именно эту песню, я не знаю, но...
"А знаешь, как мне в небесах,
Ты видишь нас с тобой во снах,
Ты любишь несколько кассет,
Ты помнишь что меня здесь нет.
Все бы было лучше и, как будто бы пустяк,
Все бы было проще, если б не был я дурак,
Все бы было легче, был бы я сейчас с тобой,
Все бы было проще, был бы я сейчас живой.
А помнишь как любили мы
На звезды взгляды класть свои,
Я понял как тебя любил,
Я верил но не сохранил.
Все бы было лучше и, как будто бы пустяк,
Все бы было проще, если б не был я дурак,
Все бы было легче, был бы я сейчас с тобой,
Все бы было проще, был бы я сейчас живой."
Красиво. Надрывно. Вытягивая жилы. И душа в полёт. Туда, за грань реальности и сущности, туда, где воля, туда, где все мы - люди, а не животные. И глаз не открыть. Просто сижу, наслаждаюсь. Никто не подпевает, но я чувствую, что многие скалятся, типа улыбаются. Пытаюсь понять суть, это ведь "ГрОб - я живой". Песня посвящена то ли Цою, То ли Летову, да, Летову. Живой.
Живой...
Наверное, тут суть в том, что все мы здесь просто зомби, тупо поглощаем ресурсы общества ради не выживания - существования. А если бы мы были живыми, то всё было бы в кайф, но для этого нужно быть свободным!
Когда песня закончилась, я чуть не взвыл от разочарования. Сразу стало пусто и одиноко, холодно и тупо. Трудно. Оторвано. Хочу назад. Верните назад мелодию! Не-мед-лен-но!
Господи, убей меня за мои мысли! Почему? Потому что мои сокамерники дали ответ:
"Ем, сплю, ем, я тупой!
Я тупой!
Ем, сплю!
Меня любит только мама!
Ем, сплю, ем, я тупой!
Я тупой,
Ем, сплю, ем,
Я тупой,
Чайник, душ, фен,
Я тупой,
Дом, такси, клуб,
Я тупой,
Я невероятно туп,
Я тупой,
Сплю, ем, сплю,
Я тупой,
Я днём туплю,
Меня бесит вставать рано,
Меня любит только мама..."
Ритм отбивался пальцами и ладонями по всем поверхностям, взрывая какофонией мозг. Ужас. Это... Просто кошмарно. Захотелось выпрыгнуть в окно. Хотя, наверное спирт в крови взыграл, ну или просто я заразился общим весельем и под конец действа я втянулся в ритм, да